Видно, я всё-таки стал чувствительным к этому паранормальному за свои двенадцать лет, проживши бок о бок с этими сущностями. Помню, уже мне лет четырнадцать было, и на соседней улице дом с привидениями стоял. Да, ты, может, слышала о нём. Кирпичный, хороший дом по тем временам. Его сдать сначала пытались , квартиранты на другой день сбегали, бледные, с трясущимися руками. Три раза его продавали и три раза всегда тут же его возвращали. Воет в доме, говорили, по ночам кто-то, а то и множество голосов, и крики, и плач. И самое главное дом вроде заброшен, а бурьян там не растёт. Трава вокруг , низкая, а земля под ним чистая, будто её каждый день метут невидимой метлой. Хотя всем известно хозяева живут не в нашем городе.
Так вот, пацаны собрались залезть в этот дом. Все храбрые, правда, днём, на всякий случай. Я как подошёл с ними к этому дому , а у меня знакомый холод внутри сковал, сжал внутренности в ледяной ком. Не, думаю, я не дурачок. На другую сторону перешёл. Ну, те залезли. И недолго там были. Изнутри дома в окне кто-то как ножом по стеклу! Резко, противно! А потом и застучали глухо, будто кулаком по деревянной обшивке. А в том окне никого и нет, только пыльные стёкла. И так им страшно стало… Бежали они оттуда спотыкаясь, с безумными глазами.
Прошло много лет. И мы живём уже в Подмосковье, в доме, где каждый кирпич выложен моими руками, пропахший цементом и потом. И я точно знаю здесь нет того леденящего холода из детства, того запаха страха, что въедается в стены.
А отец… Отец сейчас живёт в том родительском доме. Сестры его разъехались. Деда с бабушкой уже нет. И он там один. Сестра младшая моя, которая тоже мне не верила, лет десять назад туда приехала. И стоит перед трюмо (зеркало с тремя полотнами, в Союзе было у всех) и красит губы. Смотрит , а сзади неё лохматый с хвостом мимо вальяжно идёт, переваливаясь с боку на бок. Она повернулась нет его. Она в зеркало смотрит и видит: вот он, остановился, ухмыляется той самой беззубой усмешкой. Так она пулей из дома вылетела, не докрасив губы.
Пришла пора и отца. Теперь он живёт с ними. И если первое время ему, видно, было не до смеха, ведь он убедился, что ему не врали. Его сёстры, переживавшие за него и рьяно желавшие ему помочь, привозили туда и наших священников , и буддийских монахов в тёмно-бордовых одеждах, и экстрасенсов с хрустальными шарами, и всяких экзорцистов… И эти двое плевать хотели на всех. Так же живут в том дворе и не парятся. Снимают с отца носки, когда он спит, и как будто палочкой деревянной его щекочут, а то устраивают ночью пляски , топот, шарканье, сдержанное хихиканье. Если плохое у них настроение могут швырнуть одеколоном или банкой с гвоздями. Отец уже и привык к ним. Ругается с ними вполголоса, когда ему приходится увёртываться и поднимать с пола устроенный ими бардак: «Ну что, опять беситесь? Чего вам эти вещи мешают? ». А они, наверное, тихо хохочут в углу, в потёмках.
А в прошлом году поехал я один , меня позвали товарищи, такие же, как я, влюблённые в эту степь за её просторы и за её память. Мы не копаем , не трогаем и пылинки с тех древних барханов, что сторожат покой тысячелетий. Это грех и преступление. Мы пескодувы. Так называют себя те, кто умеет читать степь по-другому. Мы ходим по кромке барханов и обрывам балок, где ветер вечный и беспощадный скульптор за столетия снял слой за слоем, как кожуру. Он обнажает то, что песок хранил веками: черепки глиняной посуды, обронённые скифом, обломок бронзовой пряжки сармата, каменное зернотёрло киммерийца. Сухой песок лучший консерватор. Он не тронет медь ржавчиной, не истлит кость. Он только отполирует до блеска, подарит вторую жизнь, выдув на свет божий то, что было скрыто. Стоишь, бывало, на краю такого развева, смотришь, как ветер струит золотые струйки у твоих ног, и смотришь , как он, этот невидимый археолог, открыл тебе ещё один крошечный фрагмент великой мозаики, имя которой наша земля. Это и есть мое хобби не тревожить прах, а бережно подбирать то, что время и степь сами решили вернуть. Так вот не срослось у нас с друзьями что-то, на следующий день перенесли поездку в степь. Пришлось к бате идти ночевать. Хотя и выпили с ребятами, и с отцом чуть посидели , он у меня вообще то не любитель выпивать. Он ещё говорит, глядя куда-то в угол: «Жень, давай камеры инфракрасные поставим и может, поймаем их. Надоели уже».
А я и не знаю хочу ли я их ловить. Боюсь, что поймав, увижу то, что не предназначено для глаз, живущих среди бетона и светящихся экранов.
Отец спать ушёл. Так я глаз не сомкнул. Они не дали. Тенями скачут по стенам, растягиваясь и сжимаясь, а то и в дверной проём по очереди выглядывают то жёлтолицый, то мохнатый и ухмыляются мне, будто старые знакомые, которые рады видеть. Еле дождался шести утра, когда первые птицы начали перекликаться, а кент за мной приедет. Это я, мужик, который полжизни прожил, на войне бывал, детей вырастил, убегал как пацан, с трясущимися руками и пустотой под ложечкой. Мама то с нами, мне спокойно за неё, а вот отец… — и Женя тяжело вздыхает, и вздох этот густой, как дёготь, полный немой тревоги за того старика, что остался там, в доме, где живёт память земли.
И вот сидишь и думаешь. Всю жизнь мы строим свои крепости из кирпича, из ипотечных договоров, из семейного уюта. Отгораживаемся стенами от ветра, от чужих глаз, от непогоды. А оказывается, самые прочные стены не спасут от того, что раньше было на этой земле. Самые настоящие жильцы не те, кого вселили по ордеру, а те, кого вселила сама земля. Та, что помнит и тех гелюнгов, и сарматов, и дедов наших, чьи кости уже стали частью песка. Она не отпускает. Она тихо живёт в щелях между кирпичами старого дома, в позвякивании хрусталя, в холодке за спиной перед зеркалом. И нет от её призраков спасения ни в шуме мегаполиса, ни в тишине степного простора . Потому что это не призраки дома. Это призраки той, старой земли, которая навсегда остаётся под ногами и под сердцем. И с этим живут и даже ругаются, привыкают от одиночества, даже шутят иногда, от безысходности. Потому что это, оказывается своё. Самое древнее, самое неуютное, но то, что даёт понять: ты живой, и ты есть у нас, а мы у тебя. Мы старая, неотвязная память земли. Тень от давно погасшего костра. Может, и правда не стоит их ловить и изгонять. Может, они и есть последние хранители того, что мы так яростно пытаемся забыть, застроить, зацементировать. И пока они там топчутся, шаркают, щекочут эта земля ещё жива. И мы вместе с ней.