Двадцать лет я жила одной мыслью — дать детям всё. Чтобы у них было то, чего не было у меня. Чтобы им не пришлось отказывать себе в мечтах из-за пустого кошелька.
Я работала на двух работах. Брала кредиты. Отказывалась от отпусков, новой одежды, походов к врачу. Максиму и Алине должно было достаться лучшее. Университеты. Квартиры. Свадьбы.
Я была уверена — они оценят. Когда-нибудь.
А потом я увидела их переписку.
Началось с мелочи.
Алина приехала ко мне в гости — редкость для неё. Обычно я сама мотаюсь через весь город в её новостройку на Ленинском.
Села на мой старый диван, поморщилась. Будто пружина в бок ткнула. Телефон положила на стол экраном вверх. Сама ушла на кухню за чаем.
– Мам, а у тебя чайные пакетики кончились? — крикнула она оттуда.
Я подошла к столу. Хотела передвинуть её сумку — кожаную, бежевую, рублей за тридцать тысяч — чтобы поставить тарелку с печеньем. Экран телефона вспыхнул. Уведомление. WhatsApp. Группа "Только мы двое".
Максим написал: "Опять звонила?"
Алина ответила мгновенно: "Угу. Ноет про день рождения. Типа приезжайте, испеку пирог."
Я застыла.
Рука с тарелкой замерла в воздухе. Мой день рождения был три дня назад. Я никого не звала. Просто надеялась, что дети сами вспомнят.
Максим: "Игнорь. Приедешь — час слушать будешь про её болячки."
Алина: "Уже игнорю. Корова дойная, всю жизнь доить можно."
Тарелка выпала из рук. Печенье рассыпалось по линолеуму — протёртому у порога, я всё собиралась заменить. Алина выглянула из кухни:
– Мам! Ты чего?
Я молча опустилась на диван. В ушах звенело. "Корова дойная". Это обо мне. Обо мне, которая три года платила за её университет по шестьдесят тысяч в семестр.
Обо мне, которая взяла кредит на её свадьбу, потому что "мам, ну нельзя же без ресторана, что люди скажут".
– Мам, ты чего побледнела? — Алина подошла, взяла телефон со стола. Экран погас. — Тебе плохо?
Я покачала головой. Язык не слушался.
– Давление, наверное, — выдавила я. — Полежу сейчас.
Алина кивнула. Облегчённо выдохнула:
– Ну ты того, если что — звони. Мне бежать надо, у меня маникюр в шесть.
Она ушла. Дверь хлопнула. Я осталась одна среди рассыпанного печенья. В голове крутилась одна фраза: "Корова дойная".
Я не спала всю ночь.
Лежала и смотрела в потолок. В углу — жёлтое пятно от старой протечки, его никак не закрасить. Двадцать лет. Двадцать лет я отдавала им последнее. Буквально последнее.
После развода с их отцом — им было восемь и одиннадцать — я осталась одна. С двумя детьми, съёмной однушкой и зарплатой в двадцать три тысячи рублей. Бывший муж исчезал на месяцы. Алименты приходили раз в полгода.
Я пошла работать в два места: днём — продавцом в магазине, вечером — уборщицей в офисном центре. Приходила домой в полночь. Максим с Алиной уже спали. Я падала на диван, не раздеваясь. Будильник на шесть утра. И так каждый день. Семь лет подряд.
Когда Максим поступил в университет, я взяла первый кредит. Сто двадцать тысяч рублей. Платная основа. Баллов не хватило.
Я помню, как сидела в банке. Расписывалась в бумагах. Руки тряслись. Консультант смотрел сочувственно:
– Это на учёбу?
– Да. Сыну. Он программистом хочет стать.
– Понятно. Ставка высокая, вы знаете? Шестнадцать процентов годовых.
Я знала. Но что мне оставалось? Максим мечтал об этом университете с девятого класса.
Потом кредиты пошли один за другим.
Через три года Алина поступила — ещё сто пятьдесят тысяч. Максиму на общежитие не хватало — ещё пятьдесят. Алине на летнюю практику в Европе — восемьдесят. Я платила, платила, платила.
Ночами считала, сколько осталось до зарплаты. Покупала себе одежду раз в два года — в секонд-хенде на Авиамоторной. Холодильник "Бирюса" сломался — чинила сама, по видео на YouTube. На врачей денег не было. Давление поднималось — глотала таблетки, которые соседка приносила.
А дети учились. Получали дипломы. Устраивались на работу.
Максим — программистом в крупную компанию. Зарплата сто восемьдесят тысяч. Алина — менеджером в банке. Сто пятьдесят.
Я ждала, что они помогут. Хоть немного.
Максим, когда получил первую зарплату, купил себе iPhone за восемьдесят тысяч. Мне сказал:
– Мам, я только-только устроился. Давай через пару месяцев помогу.
Прошло восемь лет. Он так и не помог.
Алина однажды попросила меня одолжить двадцать тысяч — "мам, ну срочно надо, верну через неделю". Я сняла последние деньги с карты. Она не вернула.
Когда я напомнила через месяц, сказала:
– Мам, ну ты же моя мама. Какие между нами долги?
Я не стала настаивать. Думала: ладно, пусть. Главное, что им хорошо.
А сейчас я лежала на своём продавленном диване. И понимала: я была для них дойной коровой. Всю жизнь.
Утром я решила проверить.
Глупо, наверное. Но мне нужно было знать.
Я позвонила Максиму. Он ответил на пятый гудок. Голос сонный:
– Мам, что случилось? Ты чего в семь утра звонишь?
– Максим, прости, что рано. Просто... — я набрала воздуха в грудь. — Ты помнишь, я одалживала тебе сто восемьдесят тысяч? На первый взнос за ипотеку?
Пауза. Долгая. Потом он выдохнул:
– Мам, это было четыре года назад.
– Я помню. Просто... у меня сейчас совсем туго. Коммуналка подскочила, кредит последний закрываю. Ты не мог бы вернуть? Хотя бы часть?
Ещё одна пауза.
– Мам, ну серьёзно? Я тебе уже говорил — у меня ипотека, ребёнка скоро планируем. Откуда у меня наличные? Я думал, ты просто помогаешь.
– Я и помогала, но...
– Мам, слушай, у меня совещание через двадцать минут. Давай потом поговорим, ладно?
Гудки.
Я положила трубку. Руки дрожали. Сто восемьдесят тысяч — это были все мои накопления после закрытия одного из кредитов. Я отдала ему всё, что было. Он обещал вернуть через год.
Прошло четыре.
Я набрала номер Алины. Она ответила бодро:
– Мам! Привет! Что случилось?
– Алина, доченька... Ты не могла бы одолжить мне тридцать тысяч? Совсем ненадолго. У меня кредит закрывается, не хватает на последний платёж.
Смех. Лёгкий, беззаботный.
– Мам, ну ты же знаешь, у нас с Вадиком ремонт. Я вчера плитку в ванную заказала за шестьдесят. Где мне взять тридцать?
– Но, Алина...
– Мам, ну не переживай так! Кредит подождёт. Они же не сразу штрафуют, да? Слушай, мне бежать надо, созвон через пять минут. Целую!
Гудки.
Я опустила телефон на колени. В горле стоял ком. Шестьдесят тысяч на плитку. А мне — тридцать взаймы — нельзя.
Я встала. Подошла к окну. Внизу во дворе играли дети. Смеялись, гоняли мяч по асфальту. Я вспомнила, как Максим и Алина были такими же. Маленькими. Беззащитными.
Я готова была тогда жизнь за них отдать. И отдавала. Каждый день. Двадцать лет.
А они звали меня коровой.
Следующие дни я провела в каком-то оцепенении.
Ходила на работу — я до сих пор работала, хоть и на пенсии. Пенсии в семнадцать тысяч не хватало даже на коммуналку. Приходила домой. Садилась на диван. Смотрела в одну точку.
Я пыталась понять: где я ошиблась?
Может, не надо было столько отдавать? Может, надо было больше требовать взамен? Или я просто воспитала эгоистов?
Прошла неделя. Максим не позвонил. Алина тоже. Я молчала. Ждала.
На восьмой день позвонила Алина:
– Мам, ты чего не звонишь? Обиделась?
Я молчала.
– Мам? Ты чего? Из-за этих тридцати тысяч? Ну мам, ну чего ты как маленькая?
Голос сладкий. Снисходительный. Будто я капризный ребёнок.
– Алина, — сказала я тихо. — Я читала вашу переписку.
Тишина. Долгая. Потом:
– Какую переписку?
– С Максимом. Ты оставила телефон разблокированным.
Ещё одна пауза. Я слышала, как она дышит.
– Мам... это... ну... мы просто шутили...
– "Корова дойная"? Это шутка?
– Мам, ну ты же понимаешь, мы не всерьёз...
– "Пусть живёт в своей конуре"? Максим тоже шутил?
Молчание.
– Мам, слушай... я не хотела тебя обидеть... мы с Максом просто иногда выпускаем пар... ну ты же знаешь, у всех так...
– Нет, — сказала я. — Не у всех.
– Мам, ну чего ты раздуваешь из мухи слона? Ну написала я глупость. Ну прости. Давай забудем?
– Двадцать лет, Алина. Двадцать лет я отдавала вам последнее. А вы...
– Ну мы же не просили! — голос у неё сорвался. — Мы не просили тебя брать кредиты! Ты сама решила! А теперь что, вины на нас вешаешь?
В трубке запищало. Она сбросила.
Я стояла посреди комнаты с телефоном в руке. Внутри всё похолодело.
"Мы не просили".
Я вспомнила.
Максим, одиннадцать лет, сидит за столом. Делает уроки. Я прихожу с работы — половина двенадцатого ночи. Он поднимает голову:
– Мам, а ты завтра сможешь купить мне кроссовки? У всех в классе такие есть.
Кроссовки стоили четыре тысячи. У меня на карте было две с половиной. До зарплаты — неделя.
– Куплю, сынок. Обязательно куплю.
Я занимала у соседки. Покупала ему кроссовки. Он радовался. Обнимал меня.
А теперь говорил: "Мы не просили".
Вечером того же дня мне позвонил Максим.
Голос жёсткий:
– Мам, Алина мне рассказала. Что за истерика?
– Максим...
– Нет, ты послушай. Ты взрослый человек. Ты сама решала, сколько на нас тратить. Мы были детьми. Мы не могли отвечать за твои решения.
– Вы были детьми, когда вам было восемь и одиннадцать. Но потом вам стало двадцать и двадцать три. И тридцать. И вы ни разу не подумали помочь.
– А ты ни разу не попросила напрямую!
– Я просила. Сегодня утром. Ты отказал.
Он выдохнул.
– Мам, у меня правда нет денег. Ипотека съедает всё.
– Ипотека на квартиру за восемь миллионов? Ту, на которую я дала первый взнос в сто восемьдесят тысяч?
– Это было четыре года назад!
– И ты ни рубля не вернул.
Молчание.
– Максим, — сказала я. — Скажи честно. Ты собирался когда-нибудь вернуть?
Пауза.
– Мам, между нами не должно быть счётов.
– То есть нет.
– Мам, ты моя мать! Какие долги?! Ты мне жизнь дала!
Я закрыла глаза.
– Да. Дала. А ты... ты назвал моё жильё конурой. И сказал: "Я не просил меня рожать".
Тишина. Потом, тихо:
– Ты прочитала всю переписку?
– Достаточно.
– Мам... я погорячился... мы с Алиной были в ссоре с тобой... ну ты же понимаешь...
– Нет. Не понимаю.
Я положила трубку. Заблокировала его номер. Потом заблокировала Алину.
Телефон зазвонил снова — номер неизвестный. Я отключила звук.
Две недели я жила в тишине.
Никто не звонил. Точнее, звонили — с неизвестных номеров. Я не брала трубку. Потом пришло сообщение от Алины — с чужого номера:
"Мам, ну ты совсем обиделась? Максим говорит, ты его тоже не берёшь. Мы приедем в субботу, поговорим нормально".
Я не ответила.
В субботу они действительно приехали. Вдвоём. Позвонили в дверь. Я смотрела в глазок. Алина стояла с букетом цветов. Максим — с пакетом, наверное, продукты.
– Мам, открой! — кричала Алина. — Ну чего ты как ребёнок?! Мам!
Я стояла за дверью. Молча.
– Мам, мы полчаса сюда ехали! Открой давай!
Максим что-то сказал тихо. Алина повысила голос:
– Мам, ну это уже перебор! Из-за каких-то сообщений вообще родных детей игнорировать?! Мам!
Они стояли минут десять. Потом Максим сказал:
– Пошли. Бесполезно.
Шаги удалились. Я услышала, как хлопнула дверь подъезда. Подошла к окну. Они садились в машину Максима — серебристую "Киа Рио". Алина что-то говорила, размахивая руками. Максим кивал.
Потом они уехали.
Цветы остались валяться у двери. Я вышла через час. Подняла букет. Розы. Дешёвые, из ларька. Рублей за триста.
Я выбросила их в мусоропровод.
Ещё через неделю позвонил мой бывший муж — Виктор.
Тот самый, второй. Мы расстались два года назад — не сошлись характерами. Но остались в нормальных отношениях.
– Ира, это Витя. Как дела?
Я вздохнула:
– Нормально.
– Слушай, мне Максим звонил. Сказал, ты с ними не общаешься. Что случилось?
Я рассказала. Коротко.
Про переписку. Про "корову дойную". Про долги, которые не собираются возвращать.
Виктор молчал. Потом выдохнул:
– Ира... мне жаль. Я всегда говорил: они избалованные. Ты им слишком много позволяла.
– Я хотела, чтобы им было хорошо.
– Им и так было хорошо. А ты... ты превратила себя в прислугу.
Я молчала.
– Слушай, — сказал он. — Помнишь, я предлагал тебе переехать ко мне? Когда мы ещё были вместе?
– Помню.
– Предложение остаётся в силе. У меня трёшка. Одна комната пустует. Снимаю её студенту, но могу освободить. Будешь платить только за коммуналку. Половину. Это рублей пять тысяч в месяц. Подъём?
В горле встал ком.
– Витя...
– Не благодари. Ты хороший человек, Ира. А твои дети... пусть живут, как хотят. Без тебя.
Я положила трубку. Села на диван. Заплакала. Впервые за три недели.
Прошёл месяц.
Я переехала к Виктору. Однушку сдала — за пятнадцать тысяч в месяц. С учётом пенсии и подработки у меня стало тридцать пять тысяч. Впервые за двадцать лет я могла дышать свободно.
Максим и Алина звонили первые две недели. Я не брала трубку. Потом звонки прекратились.
Однажды утром я шла с Виктором по улице. Впереди, метрах в двадцати, увидела Алину. Она шла с подругой. Смеялась. Волосы распущены — крашеные, светлые. Маникюр свежий — наверное, те самые шестьдесят тысяч в месяц.
Я замедлила шаг. Она меня не заметила.
Мы разошлись.
Сейчас я сижу на кухне у Виктора. Пью чай. Смотрю в окно. На душе спокойно. Впервые за годы.
Я отдала детям двадцать лет. Всю себя. Все деньги. Все силы. Я верила, что это правильно. Что мать должна жертвовать собой ради детей.
Но я ошибалась.
Мать должна любить детей. Но не переставать любить себя.
Я слишком поздно это поняла. Но, может быть, ещё не всё потеряно. У меня есть ещё годы. Годы, которые я проживу для себя. Без кредитов. Без чувства вины. Без вопроса "а вдруг им нужна помощь?".
Детям тридцать с лишним. Они взрослые. Пусть живут сами.
Я закрываю эту дверь. Навсегда.
Напишите в комментариях — я неправильно поступила? Может, надо было простить?
Я хочу услышать ваше мнение. Особенно тех, кто тоже растил детей один. Как вы справлялись? Где находили границу между помощью и жертвой?
Если вам близка эта история — подпишитесь на канал. Я публикую новые рассказы каждый день. О жизни. О людях. О том, что волнует каждого.