Они сидели на скамейке в городском сквере. Был тот час, когда солнце уже село, но темнота ещё не наступила — воздух наливался синевой, и фонари зажглись только через один, будто не решаясь нарушить этот зыбкий покой.
Женщина сжимала в пальцах сухой лист клёна, крутила его, ломала, снова складывала. Лист давно рассыпался в труху, но она всё держала его, прижимала к ладони.
— Я опять влюбилась, — сказала она. — Не в того.
Старушка сидела рядом, сложив руки на коленях. Она смотрела не на женщину — на стаю голубей, которая копошилась у ног в надежде на крошки.
— А в кого надо? — спросила старушка.
— Не знаю, — вздохнула женщина. — В нормального. В доброго, надёжного, заботливого. Который будет цветы дарить, детей любить, по выходным блины печь. Который не пропадёт на три дня без звонка, не приведёт домой друзей в три часа ночи, не скажет: «Ты слишком много хочешь».
— А этот?
— А этот — поэт, — усмехнулась женщина. — Точнее, он думает, что поэт. Пишет стихи, которые никому не нужны. Работает курьером, потому что «творческому человеку нужна свобода». Живёт у матери, потому что «все женщины рано или поздно начинают пилить». И я его люблю. Третий год. Идиотка.
— А он тебя?
— Не знаю. Иногда кажется, что да. Он может прийти в два ночи, потому что «соскучился», принести охапку кленовых листьев и прочитать новые стихи. А может исчезнуть на две недели, не отвечать на звонки, а потом появиться как ни в чём не бывало и сказать: «Я был в запое. Прости».
— И ты прощаешь?
— Прощаю. Всегда.
Старушка долго молчала. Голуби поняли, что крошек не будет, и нехотя разлетелись.
— А знаешь, — сказала она, — у меня брат был. Тоже поэт. В смысле, думал, что поэт. Писал стихи про любовь и смерть, носил чёрную водолазку, пил дешёвый портвейн и говорил, что «гений должен страдать». Женщины его любили. И он их любил. Всех сразу и по очереди.
— И что с ним стало?
— Спился, — просто сказала старушка. — В сорок лет. Последние годы жил у меня, я его выхаживала, откачивала, водила к врачам. А он всё писал стихи про несчастную любовь. И плакал по ночам.
— Вы его жалели?
— Жалела, — кивнула старушка. — И злилась. И любила. Он был мой брат. Но если бы я была его женщиной — ушла бы. Потому что нельзя спасти того, кто не хочет спасаться. Можно только утонуть вместе.
Первая обувь. Про туфли
— Ты знаешь, — сказала старушка, — почему мы выбираем не тех?
— Почему?
— Потому что нам с детства показывают не ту обувь.
Женщина подняла брови.
— У меня мама была портнихой, — продолжала старушка. — Шила на заказ, хорошо шила, заказчицы из других городов приезжали. И вот приходит к ней одна дама, богатая, красивая, с женихом. Просит сшить платье для помолвки. Мама шьёт, дама мерит — всё сидит идеально. А жених смотрит и говорит: «А туфли?»
— Какие туфли?
— Обыкновенные. Белые лодочки на каблуке. Дама их надела, прошлась по комнате — и захромала. Обувь новая, не разношенная, ноги в кровь стёрты. Мама говорит: «Снимите, не мучайтесь». А дама: «Не могу, они же такие красивые. И жениху нравятся».
Она помолчала.
— Так и ходила всю жизнь. Натерла мозоли, сбила пальцы, к сорока годам ноги узлами. А туфли те в шкафу стоят, пылятся. И жених тот давно уже не жених, другой женщиной любуется. А она всё помнит, как он тогда сказал: «Красивые туфли».
— При чём здесь я? — спросила женщина.
— При том, что ты тоже носишь тесные туфли. И думаешь: потерплю немного, разносятся. А они не разносятся. Потому что не твой размер. И ноги в кровь — это не привычка, это сигнал: сними немедленно.
— Но он же хороший! — сказала женщина. — Он не пьёт каждый день, не бьёт меня, не изменяет. Просто… не может дать то, что мне нужно. Но ведь это не преступление?
— Это не преступление, — согласилась старушка. — Это несовместимость. У него сорок первый размер, а у тебя тридцать пятый. Ты можешь засовывать ногу в его туфельку сколько угодно, но она не станет твоей. И ты не станешь счастливой.
Вторая обувь. Про отражение
— А знаешь, — сказала женщина, — я ведь не всегда таких выбирала. Был у меня один. Хороший, правильный, надёжный. Инженер. Платил кредиты, планировал отпуск, мечтал о детях. Я с ним полгода встречалась — и сбежала. Задыхалась.
— Почему?
— Скучно, — честно сказала женщина. — Он всё знал наперёд. Что скажет, что сделает, как пошутит. Я приходила к нему домой, а там каждая вещь лежала на своём месте. И я знала, что через год у нас будет ипотека, через три — ребёнок, через пять — второй, через десять — дача. И всё это время я буду пить кофе из идеально чистой чашки и вешать полотенце строго по линейке.
— И это плохо?
— Это не плохо. Это… не моё. Я не хочу предсказуемость. Я хочу, чтоб бабочки в животе. Чтоб сердце замирало, когда он входит. Чтоб ночью не спать, потому что думаешь о нём. А с инженером у меня ничего не замирало. Я смотрела на него и думала: «Хороший человек. Почему же мне так тоскливо?»
— А с поэтом?
— С поэтом — замирает, — усмехнулась она. — Всё время замирает. Потому что никогда не знаешь, что он выкинет в следующую минуту. Придёт или не придёт. Позвонит или пропадёт. Скажет «люблю» или «ты мне никто». Это как американские горки. Страшно, но не оторваться.
Старушка кивнула.
— Значит, ты выбираешь не человека, — сказала она. — Ты выбираешь адреналин.
— Может быть, — согласилась женщина. — Но без адреналина я не чувствую жизни. Я чувствую… болото.
— А ты пробовала жить не в болоте и не в шторме? Где-то посередине?
— Пробовала. С инженером. Утонула от скуки.
— Значит, не тот инженер был, — сказала старушка. — Не все хорошие люди — скучные. И не все скучные — хорошие. Ты просто не встретила того, кто умеет быть и надёжным, и интересным. Или встретила, но не разглядела.
— А почему я не разглядела?
— Потому что смотрела не туда. Ты ищешь в мужчине то, чего не хватает тебе самой. Осторожным женщинам нужны бесшабашные. Ответственным — безответственные. Тихим — громкие. Это как с туфлями: у тебя нога устала ходить прямо, ты надеваешь каблуки и падаешь.
Третья обувь. Про шкаф
— У меня дочка, — сказала старушка. — Она всю жизнь выбирала «не тех». Одного за другим. Алкоголики, безработные, женатые, маменькины сынки. Я ей говорила: «Ну почему ты не найдёшь нормального?» А она молчала и снова шла на свидание с очередным красавцем, у которого вместо перспектив — одна улыбка.
— И что, нашла?
— Нет. Потом поняла, что дело не в них. Дело в ней.
— В чём?
— Она боялась, что нормальный её не захочет. Что она недостойна нормального. Что она некрасивая, глупая, скучная. А эти, «не те», — они были такие же сломанные, как она сама. С ними она чувствовала себя на равных. А перед нормальным надо было соответствовать.
Старушка помолчала.
— Ты боишься, что нормальный тебя не захочет? — спросила она.
Женщина долго молчала.
— Боюсь, — сказала она. — Очень.
— И поэтому ты выбираешь тех, с кем можно не стараться? Кому всё равно, как ты выглядишь, что думаешь, чего хочешь? Потому что они сами ничего не хотят?
— Наверное, — сказала женщина. — Я об этом не думала.
— Подумай, — посоветовала старушка. — А то так и будешь всю жизнь собирать чужую обувь. А свою — не наденешь.
Четвёртая обувь. Про след
— А он меня любит, — сказала женщина. — Я это знаю. Просто не умеет показывать. У него детство тяжёлое было - отец пил, мать била. Он не привык, чтобы его любили. Он боится близости. Но я чувствую — он старается.
— Сколько можно стараться? — спросила старушка. — Три года? Пять? Всю жизнь?
— Я не знаю. Но я не могу его бросить. Если я уйду, он пропадёт совсем.
— А если останешься — пропадёшь ты.
— Пусть, — сказала женщина. — Я сильнее.
— Это не сила, — покачала головой старушка. — Это гордыня. Ты думаешь, что спасаешь его. А на самом деле ты просто боишься признать, что твоя любовь не нужна ему так, как нужна тебе.
— Нужна, — упрямо сказала женщина. — Просто он не умеет…
— Он умеет, — перебила старушка. — Когда человек действительно любит, он учится. Быстро. Не через три года, а через три месяца. Он замечает, что тебе больно, и перестаёт делать больно. Он видит, что ты ждёшь, и перестаёт заставлять ждать. А если он не учится — значит, ему удобно так, как есть. Ты даёшь ему тепло, свободу, прощение. А он даёт тебе — что?
Женщина молчала.
— Он даёт тебе возможность чувствовать себя нужной, — сказала старушка. — Это называется созависимость. Это не любовь. Это болезнь.
Пятая обувь. Про старую фотографию
— Я тоже выбирала не тех, — сказала старушка. — Всю молодость. Красивых, весёлых, бесшабашных. Они пили, гуляли, пропадали. Я ждала, плакала, прощала. Мама говорила: «Одумайся, дочка». А я не слышала.
— И что вас вылечило?
— Ничего, — усмехнулась старушка. — Я просто состарилась. И однажды поняла, что у меня нет сил ждать. Я жила с очередным «не тем», а потом собрала его вещи в пакет и поставила за дверь. Он кричал, стучал, обещал исправиться. Я не открыла.
— И он исправился?
— Не знаю. Он ушёл к другой. Наверное, с ней он тоже не исправился. А я осталась одна. И впервые за двадцать лет выдохнула.
— И не жалели?
— Жалела. Первый год. Второй. А потом привыкла. И знаешь, что я поняла?
— Что?
— Что я не одна была. Я была с ними — а чувствовала себя страшно одинокой. А когда осталась одна — почувствовала себя с собой. И это оказалось не страшно. Даже интересно.
Она достала из кармана старую, пожелтевшую фотографию.
— Это я в тридцать лет, — показала она. — Стою на фоне моря, улыбаюсь. А внутри — пустота. Я тогда только рассталась с очередным «не тем». И думала, что жизнь кончена. А оказалось — только началась.
— И что было потом?
— Потом я встретила своего мужа, — сказала старушка. — Тихий, скучный бухгалтер. Ни стихов, ни подвига. Он три года за мной ухаживал, а я его не замечала. Потому что привыкла к красивым страданиям, а спокойное счастье казалось мне пресным.
— И что изменилось?
— Он устал ждать и перестал приходить. Я вдруг поняла: его нет. И мне стало нечем дышать. Я прибежала к нему, упала на колени, сказала: «Выходи за меня». Он сказал: «Ты уверена? Я же скучный». А я сказала: «Ты не скучный. Ты — тихий. А я устала от громких».
— И долго вы прожили?
— тридцать два года. Он умер в прошлом году. Я до сих пор просыпаюсь и кладу руку на его половину кровати. Холодно. Но я не жалею ни об одном дне.
Шестая обувь. Про примерку
— А как понять, — спросила женщина, — что человек — твой? Не «не тот», а именно твой?
— Никак, — сказала старушка. — Примерять надо.
— Как?
— Жить. Не в романтическом кино, где всё красиво и драматично, а в обычной жизни. Где ты болеешь, а он варит куриный бульон и не жалуется, что устал. Где у тебя нет настроения, а он молчит рядом и не лезет с советами. Где ты плачешь в три часа ночи, а он просыпается и обнимает, не спрашивая «зачем».
— Мой поэт не умеет варить бульон, — сказала женщина. — И не просыпается по ночам. Он спит, как убитый.
— Вот видишь, — кивнула старушка. — А ты всё ещё думаешь, что он тебя любит.
— Но стихи же…
— Стихи не греют, — перебила старушка. — От стихов нет температуры. Они красивые, они трогают душу, но они не вытирают твои слёзы. Потому что поэт, который пишет о любви, часто любит не тебя, а своё чувство к тебе. Это разные вещи.
Седьмая обувь. Про дверь
Уже стемнело. Фонари зажглись все до одного, и сквер стал похож на театральную сцену — с тенями, светом, ожиданием чуда.
— Я пойду, — сказала женщина. — Он обещал прийти сегодня. Сказал, прочитает новые стихи.
— Придёт? — спросила старушка.
— Обещал. Он всегда обещает.
Женщина встала, отряхнула юбку.
— Вы думаете, я дура? — спросила она. — Что я всё это понимаю, а ничего не меняю?
— Я думаю, ты умная, — сказала старушка. — И ты изменишься. Когда наступишь на все грабли, соберёшь все мозоли, сносишь все чужие туфли. Тогда придёшь в обувной магазин и скажешь: «Дайте мне мой размер. Самый удобный. Самый некрасивый. Самый скучный. Я согласна».
— А когда это будет?
— Когда устанешь хромать, — сказала старушка. — Когда поймёшь, что красота не в туфлях, а в том, как тебе в них ходится. Это не быстро. Но у тебя вся жизнь впереди.
Женщина кивнула и пошла по аллее — к выходу, к остановке, к нему.
Старушка смотрела ей вслед и молчала.
Про ночь
Он не пришёл.
Она прождала до полуночи, сидела на кухне, смотрела на телефон. Телефон молчал.
В два часа она набрала сама. Длинные гудки, потом автоответчик: «Абонент временно недоступен».
Она положила трубку.
— Дура, — сказала она вслух. — Какая же дура.
Она легла на диван, свернулась калачиком, закрыла глаза. И вдруг вспомнила старушкины слова: «У тебя нога устала ходить прямо, ты надеваешь каблуки и падаешь».
Она посмотрела на свои туфли — новые, красивые, купленные специально для него. На каблуках она едва держалась, ноги болели с первой минуты. Но он сказал когда-то: «Тебе идут каблуки». И она носила их три года. Даже дома.
Она встала, поставила туфли в угол.
— Завтра выброшу, — сказала она.
И провалилась в сон без сновидений.
Про утро
Утром пришло сообщение.
«Прости, вчера загулял с друзьями. Ты не сердишься? Вечером забегу, стихи почитаю».
Она прочитала три раза. Потом нажала «удалить».
Потом открыла шкаф, достала все его вещи — свитер, который он забыл год назад, книгу стихов с дарственной надписью, пачку писем, которые он писал ей из запоев. Сложила всё в пакет.
Написала: «Твои вещи у консьержки. Забери, когда будет время».
Отправила.
Потом села на пол посреди комнаты и заплакала. В первый раз за три года — не тихо, не горько, а навзрыд, по-детски, размазывая слёзы по щекам.
— Дура, — повторяла она. — Дура, дура, дура.
Плакала о том, что три года носила чужие туфли и стёрла ноги в кровь. О том, что ждала у моря погоды. О том, что любила не его, а своё отражение в его глазах — отражение спасательницы, героини, святой.
Плакала и не могла остановиться.
А потом слёзы кончились. Она встала, умылась, сварила кофе. Налила в любимую кружку — толстостенную, с нарисованным пуделем.
Подошла к окну.
За окном было утро. Обычное, серое, октябрьское. Без поэтов, без стихов, без обещаний.
— Здравствуй, — сказала она утру.
Утро не ответило. Но ей вдруг показалось, что оно улыбнулось.
Про вечер
Вечером она пришла в сквер. Старушка сидела на той же скамейке, кормила голубей.
— Я его бросила, — сказала женщина.
— Знаю, — кивнула старушка. — По лицу вижу.
— И туфли выбросила.
— И правильно.
— И теперь мне страшно.
— Это нормально, — сказала старушка. — Когда снимаешь тесную обувь, ноги сначала болят. Потом привыкают.
— А если я больше никого не встречу?
— Встретишь.
— Откуда вы знаете?
— Потому что ты перестала хромать, — сказала старушка. — Когда человек перестаёт хромать, он идёт быстрее. И осанка у него прямая. И взгляд ясный. Таких за версту видно.
— И что, кто-нибудь клюнет? — усмехнулась женщина.
— Клюнет, — серьёзно сказала старушка. — Не сомневайся. На здоровую ногу всегда найдётся своя туфелька.
Они сидели в тишине. Голуби ворковали, фонари зажглись, и сквер снова стал похож на театральную сцену.
— А знаете, — сказала женщина, — я ведь так и не узнала, какого цвета у него глаза.
— У кого? — не поняла старушка.
— У поэта. Три года — и не запомнила.
— Вот видишь, — сказала старушка. — Значит, не твой.
— А у мужа вашего? Какого цвета?
— Серого, — сказала старушка. — Как море перед штормом. Я сорок семь лет в них смотрела — и не насмотрелась.
Она помолчала.
— Иди, — сказала она. — Поздно уже. Завтра новый день.
Женщина встала.
— Я приду ещё? — спросила она.
— Приходи, — кивнула старушка. — Я всегда здесь.
— А вы не замёрзнете?
— Я привычная, — улыбнулась старушка. — Я тридцать два года грелась о серые глаза. Мне теперь никакой холод не страшен.
Женщина пошла к выходу. У самых ворот обернулась.
— Спасибо вам, — сказала она. — За туфли. За всё.
— Не за что, — ответила старушка. — Ты сама дошла. Я только рядом посидела.
Женщина кивнула и исчезла в темноте.
А старушка ещё долго сидела на скамейке, смотрела на фонари и думала о том, что любовь — она как обувь. Иногда надо сносить много пар, прежде чем найдёшь ту единственную, в которой сможешь пройти всю жизнь.
И не стереть ноги в кровь.