Небо над Бухтой Приключений затянуло тяжелыми свинцовыми тучами. Моросил мелкий, противный дождь, который, казалось, проникал под кожу, в самую душу. Маршал стоял у края свежевырытой могилы на старом кладбище за городом, и его черная медицинская форма — та самая, в которой он вчера делал вскрытие — намокала, тяжелела, прилипала к шерсти.
Он опять спешил. С утра, едва проснувшись, он метался по базе в панике: нужно было найти чистые носки, проверить, высохли ли штаны после вчерашнего, переодеться, успеть к выносу тела. Он носился на задних лапах, спотыкался, ронял вещи, и в этой суете совершенно забыл о самом главном. Он не сходил в туалет.
Теперь он стоял у могилы, сжимая в передних лапах маленький букетик полевых цветов, и чувствовал, как мочевой пузырь предательски напоминает о себе. Сначала легкое давление. Потом настойчивее. Потом — острая, нестерпимая боль.
Рядом с ним, чуть позади, выстроились полицейские в парадной форме. Майор Семенов стоял с каменным лицом, глядя прямо перед собой. Рокки, Зума, Скай, Крепыш — все щенки Патруля сбились в тесную кучку, мокрые, поникшие, с красными глазами. Белка и Стрелка, в своих комбинезонах, стояли чуть поодаль, держа лапы по швам. Джуди, закутанная в чужую куртку, дрожала под дождем, ее уши бессильно обвисли.
Гроб — простой, деревянный, обитый тканью — медленно опускали в землю на толстых веревках. Райдер, их командир, говорил что-то тихим, срывающимся голосом, но Маршал не слышал ни слова. В ушах шумела кровь, а внизу живота разгорался настоящий пожар.
— …верным другом, отважным полицейским… — доносилось словно сквозь вату.
Маршал переступил с лапы на лапу. Потом еще раз. Дождь стекал по его морде, смешиваясь с потом и невыплаканными слезами.
Он не выдержал.
Это произошло как-то само собой, на грани сознания. Он просто расстегнул мокрые, тяжелые штаны, спустил их вместе с трусами до колен, присел на краю могилы — и горячая, мощная струя ударила в рыхлую землю, вгрызаясь в нее, разбрызгиваясь во все стороны.
Часть мочи попала на полированные бока гроба. Часть — на ботинки стоящего рядом майора. Часть — на лапы Рокки, который вздрогнул и отшатнулся, но не проронил ни звука.
Маршал не мог остановиться. Давление было слишком сильным. Он стоял, согнувшись, над могилой лучшего друга, и мочился в его последнее пристанище, и слезы текли по его щекам, смешиваясь с дождем.
Когда поток иссяк, он еще несколько секунд стоял неподвижно, тяжело дыша. И вдруг, повинуясь какому-то древнему, неконтролируемому инстинкту, он медленно, почти торжественно, опустился на корточки, расправил хвост, присел над ямой…и в неё упал его "стул".
Это был не просто случайный акт дефекации. Это было ритуальное, глубоко подсознательное действие. Он помечал территорию. Он прощался по-собачьи. Он оставлял часть себя в этой земле вместе с тем, кто был ему дороже всех он понимал что это не очень уместно при других и это неправильно для разумного существа, но сделать он ничего не мог.
Тишина на кладбище стала абсолютной. Даже дождь, казалось, перестал шуметь. Все присутствующие — полицейские, щенки, люди, животные — смотрели на него. На его голые, мокрые, испачканные задние лапы. На спущенные штаны. На пар, поднимающийся над свежими экскрементами в могиле.
Маршал медленно, очень медленно, выпрямился. Застегнул штаны дрожащими лапами. Подтянул трусы. Поправил ремень.
А потом он лег прямо на мокрую траву, прямо у края могилы, закрыл морду передними лапами и затих.
— Господи, — прошептал он в лапы. — Что со мной происходит? Почему я такой? Почему мой организм… почему я не могу контролировать… Я обкакался на вскрытии, я обмочил похороны лучшего друга, я…
Он всхлипнул. Не от горя — от отчаяния.
— Я надеюсь, что хотя бы в лунатизме я не начну писать и какать где попало! — выкрикнул он вдруг, и в его голосе звучали истерические нотки. — А то на меня быстро наденут подгузник ещё это мне не хватало хоть я и надевал по приколу.! И так уже от меня две беременности! Хватит с меня!
Он лежал в мокрой траве, дрожа, и не мог подняться. Стыд парализовал его.
Майор Семенов, у которого на ботинках все еще блестели капли мочи Маршала, медленно подошел к нему, опустился на одно колено и протянул флягу с водой.
— Пей, — коротко сказал он. — Медленно.
Маршал послушно взял флягу дрожащими лапами, сделал глоток, потом еще один. Майор молча гладил его по мокрой голове, по прижатым ушам, по дрожащей спине.
— Ты прости, — прошептал Маршал. — Я не специально. Я просто… я не успел… и там Гонщик…
— Знаю, — сказал майор. — Вставай. Похороны еще не закончились.
Маршал с трудом поднялся. Штаны его были мокрыми и грязными, задние лапы — в комьях земли и свежих какашках. Он стоял, глядя, как могильщики засыпают гроб, и чувствовал себя абсолютно, тотально разбитым.
Он достоял до конца. Бросил цветы в могилу — они упали прямо в лужу его собственной мочи, и это было символично до невозможности. Потом побрел обратно к машине, оставляя на мокром асфальте грязные следы.
На базе, едва переступив порог, он почувствовал неладное. Воздух был каким-то… напряженным. Щенки сбились в кучу и испуганно переглядывались. Джуди не было видно, но из дальнего угла доносились странные звуки — всхлипывания, перемежающиеся сдавленными выкриками.
— Что случилось? — спросил Маршал, на ходу стягивая грязные штаны и трусы. Ему было все равно, кто его видит. Он устал стесняться.
Зума, водный спасатель, стоял у стены с абсолютно белым лицом. Его глаза были красными, лапы дрожали.
— Я… — начал он и запнулся. — Я не знаю, как это вышло. Я проснулся ночью и увидел, что Джуди спит рядом… и я… мне приснилось что-то… и я…
Он не договорил. Но Маршал понял.
— Ты… тоже? — тихо спросил он. — Во сне?
Зума кивнул, и слезы покатились по его морде.
— Я не хотел! Я не понимал, что делаю! Я думал, это сон! А когда проснулся… она лежала рядом, и ее трусики были спущены… и я понял, что это был не сон…
Рокки, стоявший рядом, вдруг тоже побледнел и опустил голову.
— Я… — прошептал он. — Неделю назад… я тоже… мне казалось, это сновидение… но теперь я думаю…
Маршал смотрел на них и чувствовал, как земля уходит из-под лап. Его друзья. Его лучшие друзья. Они тоже… с Джуди… во сне…
Из дальнего угла донесся душераздирающий вопль:
— ЭЙ! МОЖЕТ ХВАТИТ УЖЕ ЭТИМ ЗАНИМАТЬСЯ?!
Джуди выскочила из своего укрытия, разметав одеяла. Ее фиолетовые глаза горели безумным огнем, шерсть стояла дыбом, голос срывался на визг.
— Я ВАМ НЕ ПОДОПЫТНЫЙ КРОЛИК! ВЫ МНЕ ЧТО, ОКОНЧАТЕЛЬНО ЖИЗНЬ ХОТИТЕ СЛОМАТЬ?!
Она металась по ангару, сжимая и разжимая лапы.
— Сначала Маршал! Потом Зума! Потом Рокки! А кто следующий?! Крепыш?! Скай?! Белка?! Стрелка?! Может, вся база решила проверить, сколько щенков и космических собак нужно, чтобы довести одного кролика до инфаркта?!
— Джуди, успокойся, пожалуйста… — начал Маршал, протягивая к ней лапу.
— НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ! — закричала она, отшатнувшись. — ТЫ ПЕРВЫЙ НАЧАЛ!
Маршал замер, опустив лапу. В ангаре повисла тяжелая, гнетущая тишина.
Джуди стояла, тяжело дыша, и вдруг ее лицо исказилось — не гневом, а отчаянием. Она судорожно полезла в карман своей куртки, дрожащими лапами вытащила оттуда смятый, влажный от слез листок бумаги и протянула его Маршалу.
— Вот, — выдохнула она. — Прочитай. Мне это… мне это одна из сотрудниц полиции передала. Вчера. Она сказала, что должна была сказать сразу, но не знала, как ты отреагируешь.
Маршал взял листок. Бумага была тонкой, почти прозрачной от частого складывания и разворачивания. Он расправил ее передними лапами и начал читать.
Крупный, размашистый почерк, явно женский, с круглыми буквами и кокетливыми завитушками:
«Маршал, здравствуй. Ты меня не знаешь, но я знаю тебя. Я видела тебя на базе. Ты спал на подстилке, а я проходила мимо. Ты был такой милый, такой беззащитный, раскинул лапы, и твой… ну, в общем, все было видно. И я не удержалась. Я не знаю, что на меня нашло. Я просто легла рядом и… ты не проснулся. Ты даже не шевельнулся. Я потом ушла, и мне было так стыдно, но уже ничего нельзя изменить.
Я не знаю, как сказать тебе это прямо, поэтому пишу. Я беременна. От тебя.
Прости меня, если сможешь. Я не хотела все усложнять. Я просто… ты такой красивый. Даже сейчас, когда я пишу это письмо, у меня слезы на глазах.
Майор сказал, что вы скоро уезжаете в Россию. Если захочешь увидеть меня — я буду ждать.
Таня.
Сержант полиции, 3-й отдел.»
Маршал дочитал до конца и опустил лапы. Бумажный листок затрепетал в воздухе и упал на пол.
— Таня, — тупо повторил он. — Сержант Таня. Я даже не знаю, кто это. Я даже не помню, как она выглядит.
— Зато она тебя запомнила, — горько усмехнулась Джуди. — И, судя по всему, не только запомнила.
Маршал поднял на нее глаза. В них не было злости. Только бесконечная, всепоглощающая усталость.
— Значит, так, — сказал он тихо. — Джуди беременна от меня. И от Зумы. И от Рокки. Эверест беременна от меня. Таня, сержант полиции, беременна от меня. — Он помолчал. — Я превратился в ходячий инкубатор. Только в роли производителя.
Он сел прямо на пол, на то место, где когда-то лежала его подстилка, и обхватил голову лапами.
— И это при том, что я даже не знаю, как это делается по-настоящему. Потому что я все делаю во сне. Мой орган работает лучше, чем мой мозг. Или, может быть, мой мозг — это и есть мой орган. Я уже сам ничего не понимаю.
Джуди смотрела на него. Потом медленно, очень медленно, подошла и села рядом.
— Ты не виноват, — тихо сказала она. — Ни в чем. Ни в моей беременности, ни в Эверест, ни в этой Тане. Ты просто… такой. Ты не контролируешь себя во сне. И ты не знаешь, как на тебя действуют люди.
— И собаки, — добавил Маршал. — И кролики. И, видимо, все, кто спит рядом.
— И все, кто спит рядом, — эхом повторила Джуди.
Они сидели рядом, на холодном полу, под одним одеялом, и смотрели в темноту ангара.
— Знаешь, — сказал Маршал после долгого молчания. — Я сегодня обкакался на похоронах Гонщика. Прямо в его могилу. Я сидел на краю и какал, и все на это смотрели.
— Я знаю, — тихо ответила Джуди. — Я была там. Я видела.
— И тебе не противно?
— Противно, — честно сказала она. — Но мне противно не от того, что ты сделал. А от того, что тебе пришлось через это пройти.
Маршал закрыл глаза.
— Я устал, — прошептал он. — Я очень устал.
— Я знаю, — повторила Джуди.
Они замолчали. Завтра будет Россия. Послезавтра — новая жизнь. А сегодня у Маршала была грязная совесть, беременная крольчиха, беременная хаски, беременная женщина-полицейский и могила лучшего друга, удобренная его собственными экскрементами.
— Гонщик бы поржал, — вдруг сказал он.
— Что?
— Гонщик. Он бы стоял на краю могилы, смотрел, как я какаю, и ржал бы как конь. А потом сказал бы: «Маршал, ты даже умереть спокойно не дашь. Вечно ты со своими какашками».
Джуди фыркнула. Потом всхлипнула. Потом расхохоталась — сквозь слезы, сквозь усталость, сквозь всю эту безумную, абсурдную, невыносимую жизнь.
— Ты прав, — сказала она. — Он бы поржал.
— Вот и хорошо, — улыбнулся Маршал. — Значит, я не зря старался.
Он закрыл глаза и наконец-то позволил себе уснуть. Рядом с ним, под одним одеялом, лежала крольчиха, беременная от него и от двух его друзей. Где-то в горах спала хаски, беременная от него. Где-то в казарме плакала женщина, беременная от него. А его лучший друг лежал в мокрой земле, и на его гробу все еще блестели капли мочи Маршала.
Жизнь продолжалась. И, как ни странно, в ней все еще было место для надежды.