13 февраля исполнится 125 лет со дня премьеры «Трех сестер» в Московском художественном театре (31 января 1901 года по старому стилю). Спектакль поставил Владимир Немирович-Данченко – сооснователь МХТ, режиссер, педагог. Тогда вряд ли кто-то мог предположить, что «тихая» драма о провинциальной скуке и несбывшихся мечтах станет одной из самых взрывоопасных в истории русского театра.
1901: скандал тишины
К моменту премьеры МХТ существовал всего три сезона. После триумфа «Чайки» театр уже ассоциировался с новым сценическим языком, но «Три сестры» оказались испытанием и для публики, и для актеров.
Немирович-Данченко курировал литературную сторону постановки, распределение ролей и общую концепцию спектакля. Станиславский играл Вершинина, Ольга Книппер – Ольгу, Мария Андреева – Машу. Чехов внимательно следил за репетициями из Ялты, переживал, спорил, уточнял ремарки.
Скандал не был шумным в привычном смысле – без свиста и закрытия спектакля. Он был эстетическим. Часть зрителей недоумевала: где действие, где кульминация, почему герои только говорят и мечтают? Критика писала о бессюжетности и растянутости. Но именно в этой «тишине» родился новый театр. Немирович-Данченко настоял на ансамблевости, на внутренней драматургии пауз, на психологической точности. «Три сестры» закрепили за МХТ репутацию театра нового типа – театра подтекста.
Советская эпоха: обвинение в упадничестве
После 1917 года пьесу начали трактовать сквозь призму истории. «Три сестры» стали воспринимать как диагноз дореволюционной интеллигенции. В 1920–1930-е годы акцент сместился на социальную обреченность героев, их неспособность к действию.
Сам Чехов не вкладывал в пьесу прямого политического обвинения, но эпоха требовала идеологической ясности. Чеховский лиризм порой объявляли пессимизмом и упадничеством. Однако МХТ и сам Немирович-Данченко продолжали защищать тональность автора, сохраняя психологическую глубину и человеческую неоднозначность персонажей.
1960-е: «холодный» Чехов Товстоногова
Настоящий громкий скандал разгорелся в 1960-е годы, когда Георгий Товстоногов поставил «Трех сестер» в БДТ. Вершинина играл Иннокентий Смоктуновский – уже после «Гамлета», в ореоле интеллектуального героя.
Спектакль оказался лишен привычной «слезливости». Он был строгим, почти холодным и лишенным сентиментальности. В героях ощущалась не романтическая тоска, а экзистенциальный тупик. Чехов звучал как хроника духовного застоя.
Одни критики называли постановку прорывом, другие – разрушением мхатовской традиции. Но именно в этом столкновении и проявился масштаб пьесы: она выдерживала радикально разные интонации.
Европа: девять часов философского скандала
В 1988 году немецкий режиссер Петер Штайн представил в Берлине свою версию «Трех сестер». Спектакль шел около девяти часов. Это стало предметом яростных споров: зрители не выдерживали хронометража, критики обсуждали границы допустимого.
Штайн утверждал, что медленный темп позволяет прожить время героев физически, почувствовать его тяжесть. Для одних это был гениальный эксперимент, для других – издевательство над классикой.
Польский режиссер Кристиан Люпа предложил еще более философское прочтение: минимализм, экзистенциальная пустота, распад личности. Его Чехов звучал как трагедия внутреннего небытия. Традиционалисты обвиняли режиссера в отрыве от «русского контекста», сторонники говорили о возвращении подлинной глубины.
1990–2000-е: деконструкция и провокация
Постсоветский театр начал активно спорить с каноном. Режиссеры стремились снять с Чехова музейный налет. У Юрия Любимова, Льва Додина, Андрея Жолдака постановки были нервными, жесткими, иногда предельно натуралистичными.
В Малом драматическом театре Лев Додин создал протяженную многослойную постановку, где время будто сгущалось, а пространство давило на персонажей. Спектакль шел более четырех часов и воспринимался как хроника медленного внутреннего крушения.
В ряде постановок действие переносили в современность, усиливали физическое присутствие актеров, вводили элементы агрессии и абсурда. Одни воспринимали это как надругательство над Чеховым, другие – как честный разговор о сегодняшнем дне.
Почему именно «Три сестры»?
Парадокс в том, что пьеса без громких событий постоянно вызывает бурные споры. Чехов не дает готовых выводов. Его герои одновременно смешны и трагичны. Они мечтают о Москве, но не способны изменить свою жизнь. Они говорят о будущем, но тонут в настоящем.
Каждая эпоха видит в них собственное отражение. В 1901 году – тревогу о грядущем. В советское время – историческую обреченность старого мира. В конце XX века – кризис интеллигенции. Сегодня – ощущение неопределенности и утраты ориентиров.
Наследие Немировича
И все же исток всех этих скандалов – в премьере 1901 года. Немирович-Данченко заложил принцип: режиссер имеет право на интерпретацию, но обязан слышать текст. Он не превращал Чехова в публицистику и не растворял в абстракции – он искал живую правду.
Каждый новый режиссер, берущийся за «Трех сестер», спорит с Немировичем. С тем самым спектаклем, где пауза стала драматургией, а будничный разговор – трагедией.
Прошло 125 лет. Фраза «В Москву! В Москву!» по-прежнему звучит как символ несбывшегося будущего. И пока режиссеры экспериментируют, сокращают, растягивают, деконструируют текст, «Три сестры» остаются живыми.