Анна Петровна проснулась и затаилась. Она всегда так делала, цепляясь за остатки сна. Сон не цеплялся.
Не открывая глаза, она стала вспоминать вчерашнее. Вспомнила, что это уже было сегодняшнее. Прислушалась. В комнате было очень тихо.
Ермаков ушёл, с каким-то неудовольствием подумала Анна Петровна. Или уехал. Да и правильно. Чего уж. Добропорядочный семьянин всегда должен возвращаться к жене.
Да и ладно.
Анна Петровна вздохнула, потянулась и открыла глаза. На соседней кровати в брюках и рубашке лежал Ермаков. И читал электронную книгу.
- Доброе утро, страна! – с пионерским задором воскликнула Анна Петровна.
- С добрым утром, - буркнул Ермаков, не отрывая глаз от книги.
- Чего это ты при полном параде? Тоже в одежде спал? Наверно дядя Миша нам белладонны подмешал, я еле до кровати дошла, так спать хотела, – сказала вслух Анна Петровна, а про себя подумала. Ужас-ужас-ужас, как я выгляжу? Помятая физиономия, опухшее лицо! Кошмарный, нечеловеческий вид, надо деликатно встать и деликатно, легко, непринуждённо выйти в ванную комнату. Встань, Анна, соберись! Встань и иди!
Но встать легко и непринужденно ей не удалось.
Ермаков, продолжая смотреть в книгу, спросил:
- Аня, может быть, ты сама мне все расскажешь?
- Что всё?
Анна Петровна так удивилась, что захлопала глазами и совсем не элегантно села на кровати.
- Всё. Про этот маскарад. Я только не понимаю, зачем он тебе был нужен?
- И я не понимаю…
- Хорошо. Я объясню. Ты всё знала про меня и Галину. И это понятно, город у нас слишком маленький для семейных тайн. И ты решила устроить мне спектакль. Выбрала отель рядом с дядей Мишей, кстати, а он действительно дядя Миша? Хотя какое это теперь имеет значение…
- Ермаков, ты что сбрендил? Какая Галина? Кто это?
- Жена моя! Вот кто!
Ермаков соскочил с кровати и забегал по номеру.
- Ты всё знала. И попросила это деда, дружка своего, разыграть комедию. Только не понимаю, зачем? Аня, зачем?
- Какую комедию? – шёпотом спросила Анна Петровна.
- Какую слышала комедию!
Ермаков остановился напротив Анны Сергеевны и яростно зашипел.
- Это про меня он рассказывал, это мы с женой живем в разных комнатах, это я соглашаюсь с женщиной, сильней темпераментом и голосовыми связками. Это я живой труп. Но я не могу начать жизнь с чистого листа, поняла? Не могу! Я не дядя Миша! Ты думаешь, я не понял этих моралей? Отвлечённый город, отвлечённый человек, свободный от условности и пошлости… Я не хочу ничего менять в своей жизни, поняла? И не надо мне рассказывать поучительных историй! Разыгрывай спектакли со своими студентами, тебе понятно?
Анне Петровне стало страшно. Поэтому она встала во весь рост и сказала громким, хорошо поставленным голосом преподавателя высшего учебного заведения.
- Истерику прекрати. И слушай меня. Я не знаю никакого дяди Миши. И Галины не знаю тоже. Я понятия не имею, какие у тебя отношения с женой, потому что мне глубоко пофиг. И ты. И твоя жена. Отель я выбрала наугад, в Питер поехала по твоему предложению. Ещё вопросы есть?
Ермаков с минуту смотрел на неё колючими глазами, потом махнул рукой и рухнул на кровать.
- Хорошо. Допустим. Откуда тогда он всё знает?
- Он ничего не знает, он рассказывал свою жизнь, а не твою. Лично я знакома по меньшей мере с двумя мужиками, терпеливо живущими с женщинами злобными, сварливыми, эгоистичными. Годами живут. Из любви к детям, к ушедшей молодости, к утраченным чувствам. Уж не знаю, живые это трупы или мертвые, но ситуации у них очень похожи на то, что рассказал дядя Миша. Муж-подкаблучник. Явление нередкое.
- Я не муж-подкаблучник. Ты не понимаешь. Тебе вообще этого не понять!
- Не спорю. Не понять. Да я и не собираюсь этого понимать. Это твоя жизнь. Ты и понимай.
- Всё равно. Он точно всё описал. Но это невозможно!
- Хорошо. Давай у него спросим. А что? Я сейчас быстро соберусь, и мы заглянем в гости. Идти всего ничего, двор пересечь. Второй этаж, направо. Кстати, который час?
- Три часа.
- Сколько? Ну, я и спать.. . но мы номер в 12 должны были освободить?
- Я продлил ещё на сутки. Нам повезло, у них следующие постояльцы только завтра приезжают.
- Как продлил? Это же дорого… и не конструктивно… Надо домой ехать. Это логично.
- Аня, не ной. Мы останемся здесь ещё на ночь. Хотя ты можешь уехать, если хочешь. А я останусь. Мне надо подумать.
- Да ладно. Думай. Мне всё равно.
Анна Петровна величаво удалилась в ванную комнату. Через час дыша духами и водопроводной водой Санкт-Петербурга, она выплыла из номера. Рядом угрюмо вышагивал Ермаков. Ключи от номера и всех дверей, Ермаков положил к себе в карман.
У стойки администратора сидела другая девушка. Тоже молодая, и тоже очень хорошенькая. Но очень бледненькая! Вот они, дети Петербурга, подумала Анна Петровна, с жалостью глядя на девицу.
- Танечка, мы сегодня ночью познакомились с одним чудным дедушкой. Он живёт в коммуналке в доме напротив. Не знаете его случайно? Какой он человек?
- Никакого дядя Миши здесь нет, - спокойно ответила Танечка. - Здесь ведь и коммуналок давно нет. Центр Питера, рядом Невский, какие коммуналки? Всё давно продано под отели, под офисы. Есть несколько элитных квартир. И всё.
- Танечка, ты что-то путаешь, мы разговаривали с этим человеком, мы были у него в гостях, в коммунальной квартире.
Анна Петровна навалилась на стойку и не сводила глаз с девушки, пытаясь освежить ей память.
- Я здесь работаю уже 5 лет, - обиделась девушка, - и никаких коммуналок не видела. Какой вы говорите подъезд?
- Парадная сразу за кустом сирени со скамейкой.
- Так эта дверь вообще закрыта. Там два этажа занимает офис одной компании и это их чёрный ход. Но им не пользуются и поэтому дверь всегда закрыта…куда вы?
Ермаков уже гремел каблуками по лестнице. Анна Петровна забыв года и статус, пустилась за ним вприпрыжку. Они пересекли двор и как вкопанные встали у двери.
У запертой двери.
У которой даже ручки не было.
- Витя… Если ты мне объяснишь по какому закону физики-химии мы были там куда нельзя попасть…я буду тебе очень благодарна.
Ермаков продолжал растеряно смотреть на дверь, на двор, пытаясь найти ещё один куст сирени, ещё одну скамейку и ещё одну дверь.
Анна Петровна курила и смотрела в высокое синее небо. Очень высокое и очень синее. И было ей подозрительно хорошо…
Рядом тяжело сел Ермаков.
- Этого не может быть. Это была галлюцинация. Очень правдоподобная игра сознания. Мы сидели в номере, и нам померещилась коммуналка и старик.
- Это очень сложно, Ермаков. Это очень сложная, хорошо спланированная и выполненная галлюцинация. Причём массовая. Нам же двоим она померещилась. Я предполагаю, что в номер запульнули газу. Веселящего. Белладонны.
Анна Петровна вдруг захохотала. Ермаков покосился на неё и сказал.
- И что, получается, что я сам как дурак рассказал тебе про Галину?
- Ермаков, успокойся, я знаю столько историй! Все почему-то любят рассказывать мне о себе, я хороший слушатель. И у меня короткая память, я всё забываю быстро. Поэтому твоя жизнь с твоей Галиной исчезнет из моего сознания уже завтра. Даже не переживай.
- Аня, пойдем. Надо поесть и выпить.
- Куда? В пельменную?
- С ума сошла? Здесь недалеко есть хороший ресторан.
- Ресторан это очень не экономно и нецелесообразно. Утолить голод можно порцией пельменей, а бутылку водки надо купить в маркете и выпить в номере.
- Анна Петровна, подзаткнитесь, будьте так любезны, а?
В ресторане, выпив и хорошо закусив, они опять заговорили о том, что не давало им покоя.
- Я не понимаю, что это было, Аня. Не понимаю…
- Забудь. Не думай об этом.
- Как? Это невозможно.
- Да, это невозможно. Поэтому обманывай сознание. Вот я, например. Вот когда со мной всякое странное случается, я сначала сижу, туплю, ломаю голову, боюсь! Конечно, боюсь. Непонятное всегда пугает. А потом сама себе говорю, что да это было, но так как я не понимаю почему, то буду считать, что этого не было. Главное, сказать себе очень строго. Таким тоном, как будто со студентом-тупицей разговариваешь. И повторить ещё несколько раз. Для закрепления. Ничего не было, я ничего не видела, ничего не знаю.
- И что? Помогает?
- А как же, конечно! Если бы не это, я бы давно…давно сбрендила! Знаешь как много со мной странного происходит?
Ермаков хитро улыбнулся и захихикал.
- Так это ты во всем виновата? Это твои странности меня накрыли? Эх, надо было с Ниной Палной ехать на теплоходе, я видел, она тоже хотела в Питер. Вот с ней ничего подобного бы не случилось.
Анна Петровна представила Ермакова и семенящую рядом с ним маленькую и кругленькую Нину Павловну Петракову, преподавателя права, и ей стало смешно.
- Конечно, уж Петракова ключи бы не оставила в номере! Хотя, скажу тебе страшное, Нина Павловна и в один номер с тобой бы не поселилась. Нин Пална – облик высочайшей морали! А ещё она не любит пьющих, она унюхала бы твою фляжку и конфисковала! Кстати, всё хочу спросить, а зачем тебе фляжка, ты же по делам ездил целый день?
- По делам? – Ермаков хмыкнул. – А я тебе наврал. Я ехал с тобой в одной электричке, только в другом вагоне. А потом удрал от тебя. Гулял по Питеру.
- Как гулял? И я гуляла… Странно… А зачем надо было удирать? Пошли бы вместе, погуляли..ничего не понимаю.
- Знаешь, когда много лет сидишь … в замкнутом пространстве …очень страшно из него выходить. Очень страшно. Страшно идти по городу с другой женщиной. Страшно с ней разговаривать, потому что страшно сказать глупость и опозориться. Страшно молчать, потому что тогда она подумает, что ты идиот. Короче. Всё очень сложно.
Анна Петровна удивлённо молчала. Это было очень неожиданно. Слишком много неожиданностей за такое короткое время.
- Никогда не думала, что мужчины могут быть такие чувствительные.
- А мы что не люди, по-твоему? Я и фляжку взял. Для храбрости.
- И я для храбрости.
- А ты-то что? Ты с любым человеком общий язык найдешь, я это заметил.
- Ну, допустим, ты не любой..Тебя студенты, знаешь, как боятся? И я тоже.
- Господи, а ты-то что? Да мы с тобой и десяти слов в институте не сказали.
- Не сказали. У тебя всегда такой бесстрастный вид и взгляд колючий. Мне страшно даже подходить к тебе, вот думаю, умный человек, математик, мозги ого-го! А я как курица, только крыльями хлопаю громко.
Они говорили, говорили, говорили. Ничего серьёзного. Всякую ерунду, как обычно.
Наконец, Анна Петровна сказала.
- Ну что ж. Я пойду, пожалуй.
- Куда это? – испугался Ермаков.
- В номер. Возьму сумку и на электричку. Домой поеду.
- Нет, подожди, как это домой, а я?
- А ты оставайся. Тебе надо подумать. Или, если хочешь, поехали вместе.
- Нет. Я не хочу домой. Нет.
Анна Петровна молчала. Конечно, не хочет, это и ёжику понятно. Но так и скажи, оставайся Анна Петровна, оставайся, а завтра утром вместе и поедем. Так думала про себя Анна Петровна, но вслух мудро молчала.
- Ань, а я вот что придумал. А давай эксперимент проведем. Давай опять на лавке будем ночью сидеть и курить. И ждать дядю Мишу. Если странность случилась один раз вполне вероятно, что она может случиться второй?
- Витя, это гениально! Мы, что до трёх ночи будем шарахаться по Питеру? И потом, все должно быть по правде. Надо забыть ключи. Надо забыть по правде. А они у тебя в кармане лежат.
- Фигня, я могу их в Фонтанку выбросить!
- Спятил. Как есть спятил.
- Останься, Ань, пожалуйста.
Анна Петровна молчала. Держала паузу. Любая женщина, это актриса больших и малых академических театров. Поэтому отвечать сразу на эту просьбу… Даже не просьбу, а стон ..
- Хорошо. Завтра. На первой электричке.
- Да, завтра. На первой электричке.
И они пошли гулять.
Двое в Городе.
На площади у концертного зала «Октябрьский» они слушали выступление уличного трубача.
Немолодой мужчина сидел на высоком барном стуле и с высоты своего положения исполнял на трубе мелодии по заявкам трудящихся. Трудящиеся почему-то заявляли старые советские песни. Про синие ночи, которые взвиваются кострами. Про солнце, которое пусть всегда будет. Трубач играл вдохновенно.
Заезжий музыкант целуется с трубою, вспомнила Анна Петровна.
Они долго стояли и слушали его виртуозную игру, а потом пошли к Таврическому саду.
И Анна Петровна, забыв года и статус, запела негромко и даже прошлась вальсирующем шагом вокруг Ермакова.
Дождусь я лучших дней и новый плащ надену,
Чтоб пред тобой проплыть, как поздний лист дрожа...
Не много ль хочу, всему давая цену?
Не сладко ль я живу, тобой лишь дорожа?
Ермаков восхитился, сказал что сто лет не слышал этой песни, а ведь когда-то… когда-то он даже играл Окуджаву на гитаре.
И, побродив по Таврическому саду, они пошли по Пестеля к Летнему саду и там, среди белоснежных скульптур долго слушали песни из репертуара Шуры и Левы в исполнении молодых и рьяных музыкантов. Музыканты очень старались и очень подражали своим кумирам. И это было хорошо! Зачем улучшать то, что уже прекрасно?
Но всё, что я увидел в клетке твоей квартиры –
Маленькую смелую птицу с ясными как небо глазами,
Сидящую на подоконнике с гордо сомкнутым клювом
И ждущую с нетерпением любого попутного ветра.
Этот город слишком мал для твоей любви
Так мал для твоей любви,
Так мал для твоей любви...
И оказалось, что Ермаков никогда не слышал ни Леву, ни Шуру и вообще не подозревал о существовании этих граждан на белом свете!
И Анна Петровна рассказала ему, что сама долго относилась к этой группе снисходительно, как старый, поживший на этом свете человек, а потом вдруг услышала их песнопения в сопровождении симфонического оркестра и всплакнула.
- Зачем? – испугался Ермаков.
- От чувств…с…
Они уехали из Санкт-Петербурга на первой электричке.
Но перед выходом из номера Ермаков достал бутылку шаманского, купленного накануне в универсаме.
- Что напишем? – озабоченно спросил он у Анны Петровны.
- Напиши: здесь были Витя и Аня, – засмеялась Анна Петровна, собирая сумку.
Ермаков задумался, что-то нацарапал на клочке бумажки, открыл дверцу, достал из пепла и пыли пустую бутылку, снял с неё бант и привязал записку бантом к бутылке с шампанским. И аккуратно положил её в пыль и пепел аутентичной печи.
- Что написал-то? – спросила Анна Петровна.
- Счастья вам, люди! – горделиво доложил Ермаков.
- Как хорошо, - восхитилась Анна Петровна. - Хорошо, ёмко и глубоко!
Они тихо закрыли за собой дверь и тихо прошли мимо стойки администратора. На небольшом диванчике крепко спала Танечка. Они тихо положили связку ключей на стол и вышли.
В бледное марево самого умышленного города в мире.
КОНЕЦ