В Вомбат-граде наступило утро, пахнущее базиликом. Нет, базилик ещё никто не сорвал. Просто в воздухе висело предвкушение. А предвкушение, как известно, пахнет именно тем, чего ждёшь сильнее всего.
Сегодня ждали пиццу.
— Бабушка Нора доживет до ста тридцати двух лет, если съест хотя бы кусочек той самой пиццы! — объявил папа Торр, завязывая фартук на животе так туго, что фартук пискнул.
— А если не съест? — спросил Винсент, выглядывая из-за стола.
— Тогда, — Торр понизил голос до шепота, — она, возможно, проживет всего сто тридцать один год и одиннадцать месяцев. А это, сам понимаешь, катастрофа.
Винсент понимал. Бабушка Нора была старейшей вомбатихой долины, хранительницей всех рецептов и единственной, кто помнила, как выглядел Вомбат-град до того, как у Реки Второго Шанса появилось ее название.
Но сегодня случилось непоправимое.
— Рецепт съеден, — тихо сказала мама Милли, разглядывая пустую жестяную коробку.
— Как — съеден?! — ахнул Кевин, переворачиваясь на ветке так резко, что едва не рухнул вниз.
— Моль. — Милли вздохнула. — Прошлогодняя засуха, помните? Моль тогда прогрызла кладовку бабушки Норы. Рецепту было сто семь лет. Он был написан на листе эвкалипта чернилами из сока ягод. Моль, видимо, сочла его деликатесом.
На кухне повисла тишина. Слышно было, как за окном солнечный зайчик безуспешно пытается зажечь спичку.
— И что теперь? — пискнул кролик Тим.
Мама Милли посмотрела на Винсента. Винсент посмотрел на маму Милли.
— Рецепт нельзя съесть, — сказала она просто. — Рецепт — это лапы.
Винсент кивнул. Ему было семь с половиной вомбатских лет, и он точно знал: когда мама говорит «лапы», она имеет в виду не лапы, а память лап.
Тим вообще-то забежал всего на минутку — мама попросила одолжить душицы. Но, увидев на столе целое хозяйство — горку муки, пузатую миску с дрожжами, опрокинутую солонку и решительно сдвинутые брови Винсента, — он так и замер на краю поляны, забыв и про душицу, и про то, что собирался бежать дальше. Кроличья натура — сначала сунуть нос, а потом уже разбираться. И вот он уже стоял, прижав уши, и нервно отряхивал лапки, хотя на них не было ни пылинки.
Мама Милли переглянулась с Винсентом и ничего не сказала. Она лишь придвинула табуретку — чуть ближе к столу, чуть ниже, чем для сына, — и Тим, сам того не заметив, уже сидел на ней, втянутый в общее дело.
Стол на поляне был таким огромным, что на нём можно было разложить карту всей Австралии. Или, например, тесто.
Винсент встал на табуретку. Ту самую, на которую он впервые залез в три года, споткнулся о собственную пятку и упал носом в муку. Тогда мама не ругалась. Она просто отряхнула его и сказала: «Мука — это облака, которые упали на землю, чтобы мы слепили из них луну».
Сегодня луна должна была стать пиццей.
— Давай, — мама Милли придвинула миску. — Помнишь? Сначала гора, потом вулкан, потом дождик.
Винсент помнил.
Он высыпал муку горой. Сделал в вершине кратер. Влил туда теплую воду, каплю масла и совсем чуть-чуть соли — щепотку, как учила бабушка Нора.
— А теперь месить, — сказала мама Милли, но не тронула тесто сама. Она просто стояла рядом.
Винсент надавил лапами. Тесто было упругим, оно дышало под пальцами и чуть заметно потрескивало.
— Оно говорит, — прошептал Винсент.
— О чём?
— Что хочет подрасти.
Мама Милли улыбнулась. Тому, кто не месил тесто тысячу раз, оно никогда не скажет ни слова.
Белочка Соня влетела на поляну как маленький рыжий ураган.
— Я готова! — выпалила она, поблескивая глазенками. — Что резать? Где нож? Я быстро! Я очень быстро! Я быстрее всех!
Она уже схватила горсть базилика, и ножницы в ее лапках замелькали с такой скоростью, что зелень превратилась в зелёный туман.
— Соня, постой, мы даже тесто не раскатали! — крикнул Винсент.
Но Соня уже закончила. Перед ней возвышалась гора идеально нарезанного базилика.
— Ой, — сказала она, оглядываясь. — Я опять перестаралась?
— Ты всегда так, — вздохнул Тим, аккуратно отодвигая от себя зелёное облако. — Я бы так не смог. Я вообще не понимаю, как можно так быстро…
— Это потому что моя мама собирает орехи быстрее ветра, — вдруг тихо сказала Соня. — Я с ней с самого детства. Она говорит: «Соня, если ты будешь копаться, белка с соседнего дерева утащит весь урожай». Я и не умею медленно.
Она замолчала и уставилась в свою гору базилика так, будто видела её впервые.
— Я думала, это хорошо — быстро, — прошептала она.
Мама Лила, которая как раз подошла к столу с миской оливок, присела рядом с Соней. Коала Лилла вообще двигалась медленно — не от лени, а от врожденной плавности. Даже моргала она так, будто у неё в запасе целая вечность.
— Знаешь, — сказала Лила, и голос её напоминал прогретый мёд, — быстрота — это талант. Просто таланту иногда нужна пара лап, чтобы замедлиться. Давай я покажу?
Соня замерла.
Лила взяла горсть её нарезанного базилика и, не торопясь, разложила его по маленькой тарелке — ровными кружочками, будто рисовала солнышко.
— Видишь? Быстрота сделала зелень. А спокойствие сделало красоту. И то, и другое — важно.
Кевин, наблюдавший за этим с ветки, вздохнул.
— Моя мама всегда говорит, что я медленный, — буркнул он. — Только и делаю, что вишу и дремлю. От меня никакого толку.
Коала Лила подняла голову и посмотрела на сына.
— Кевин, спустись.
Кевин нехотя сполз с ветки, приземлился на край стола и тут же попытался принять горизонтальное положение.
— Не ложись, — мягко сказала Лила. — Положи лапу сюда.
Она взяла его лапу и прижала к тесту.
— Чувствуешь?
Кевин замер. Его уши дрогнули.
— Оно… дышит, — сказал он удивленно. — Прямо как живое.
— Оно и есть живое. Тесто всегда живое, пока в нем есть тепло. А ты чувствуешь тепло лучше всех нас, потому что ты не тратишь силы на суету. Ты слушаешь. Это не медлительность, Кевин. Это внимательность.
Кевин смущенно убрал лапу, но кончики его ушей порозовели от гордости.
— Значит, я могу понять, когда тесто готово?
— Только ты, — кивнула Лила, и солнечный луч упал прямо ей в глаза, заставив зажмуриться.
Кевин тоже зажмурился. И улыбнулся.
Тим всё это время стоял в сторонке, нервно перебирая лапками. Он уже трижды вытер их о фартук, хотя они были абсолютно чистыми.
— А если я боюсь испачкаться? — спросил он еле слышно.
Никто не ответил. Тим продолжил, глядя в пол:
— Дома, когда я что-то проливаю или рассыпаю, мама вздыхает. Она не ругается, просто вздыхает. И я понимаю: я сделал что-то не так. Что мне опять нужно быть аккуратнее, осторожнее, незаметнее. А здесь… здесь всё липнет, сыплется, брызгает. Я не умею так.
Он замолчал и отвернулся.
Мама Милли отложила скалку. Она подошла к Тиму и села рядом — так, чтобы их глаза оказались на одном уровне.
— Тим, посмотри на меня.
Кролик поднял глаза.
— Твоя мама, — сказала Милли медленно, — очень устаёт. Она растит вас одна, без папы уже целый год, и каждый день ей нужно успеть сто дел. Когда ты что-то проливаешь, ей приходится тратить время на уборку, а у неё этого времени нет. Она вздыхает не потому, что злится на тебя. Она вздыхает, потому что у неё кончились силы.
Тим моргнул.
— Но это не значит, что ты должен исчезнуть, — продолжила Милли. — Это значит, что тебе нужен способ помогать, который не отнимает силы у мамы, а дает их ей.
Она достала из корзины два больших листа лопуха.
— Надень. Это перчатки.
Тим настороженно натянул листья на лапки. Они были прохладными, гладкими и совершенно не пропускали липкость.
— А теперь, — сказала Милли, — положи сыр на пиццу.
Тим осторожно взял щепотку сыра, аккуратно, рассыпал его по тесту. Ровно, без единой лишней крошки.
— Идеально, — сказала Милли.
Тим выдохнул. Впервые за весь день.
Ёжик Ерик всё это время молчал. Он стоял у стола и, сопя, выкладывал в центр пиццы грибы. Один за другим. Кучно. Горкой.
— Ерик, — осторожно заметил Винсент, — они же все в одном месте…
— Я люблю, когда много, — буркнул Ерик. — У нас дома всегда так. Мама говорит: «Не жадничай, клади побольше, всем хватит». Я и кладу.
— Но тогда остальным не достанется! — возмутился Тим.
— Достанется, — вдруг улыбнулся Винсент. — Мы же потом разровняем. Правда, Ерик?
Ерик поднял голову. В его глазках блеснуло что-то тёплое.
— Правда?
— Конечно. Щедрость — это не ошибка. Это избыток. А избыток всегда можно разделить. Смотри.
Винсент аккуратно разровнял грибную горку по всей пицце. Получилось красиво — равномерно, каждому кусочку достанется.
Ерик шмыгнул носом и взял следующую горсть.
— Тогда я ещё положу, — сказал он. — Вдруг кому-то мало.
— Клади, — кивнул Винсент.
И пицца становилась всё гуще, щедрее и круглее.
Края у пиццы вышли чуть кривыми.
Не то чтобы это была трагедия, но Тим всё равно попытался подровнять их линейкой из коры, пока мама Милли не сказала: «Остановись, Тим. Идеально ровные края бывают только у пластиковой посуды. А мы печём живое».
Соня к тому моменту успела нарезать ещё две горы зелени, оливки ложились кольцами — правда, иногда не совсем кольцами, а сплющенными овалами, потому что Кевин прилег прямо на них и чуть не уснул.
— Простите, — пробормотал он. — Очень солнечно…
Мама Лила, стоявшая рядом, тоже щурилась. Солнце било прямо в глаза, заставляя жмуриться, но она не отходила. Она продолжала щипать базилик — медленно, невесомо, словно это была не работа, а молитва.
— Мам, — вдруг спросил Кевин, глядя, как Лила моргает от яркого света, — а почему ты не отойдешь? Вон туда, в тень?
Лила помолчала, аккуратно отложила веточку.
— Потому что ты здесь, — сказала она просто. — Если я уйду в тень, мне будет прохладнее, но я перестану тебя видеть. А я хочу тебя видеть.
Кевин ничего не ответил. Но пиццу он больше не мял.
И тут в тишине раздался голос.
— Ну-ка, ну-ка, что тут у нас?
Все обернулись.
На поляне стояла бабушка Нора. Она опиралась на суковатую палку и щурилась точно так же, как Лила, — но не от солнца, а от счастья.
— Бабушка! — Винсент бросился к ней. — Ты же должна была сидеть дома! Мы хотели сделать сюрприз!
— Дорогой мой, — Нора погладила его по голове морщинистой лапой, — сюрприз пахнет так, что чувствуешь его запах за километр. Базилик, тесто, мамин соус… Я шла на запах, как в детстве.
Она подошла к столу и долго молча смотрела на пиццу.
Края кривоваты.
Начинка лежит неравномерно.
Оливки примяты.
Сыра в одном углу больше, чем в другом.
— Ну что, — тихо спросил Винсент, — очень плохо?
Бабушка Нора протянула лапу и коснулась теста.
— Это, — сказала она, и голос её дрогнул, — это в точности та пицца, которую пекла моя мама. Моя мама — твоя прапрабабушка Терра. У неё тоже вечно всё валилось из лап, потому что она спешила нас накормить. У неё тоже сыр ложился неровно. И она тоже жмурилась от солнца, когда ставила противень в печь.
Нора подняла глаза.
— Рецепт не в бумажке, дети. Рецепт в лапах. А ваши лапы — мои лапы. И лапы моей мамы. И лапы ее мамы. Вы не просто испекли пиццу. В этой пицце спрятано всё, что я любила. И вы нашли рецепт без бумажки.
Она отломила кусочек.
И заплакала.
— Вкус моего детства, — прошептала она. — Я уже думала, никогда не попробую его снова.
Винсент сглотнул комок в горле.
— Бабушка, а ты… ты научишь меня ещё? Не только пиццу. Всё. Все рецепты, которые ты помнишь.
Нора посмотрела на него долгим взглядом.
— Конечно, Винсент. Ты уже умеешь главное. Ты умеешь стоять рядом с мамой и месить тесто, даже если оно липнет. Ты умеешь не прогонять тех, кто кладёт грибы горкой. Ты умеешь жмуриться от солнца, но не уходить.
— Этого достаточно?
— Этого, — сказала бабушка Нора, — достаточно, чтобы накормить целый Вомбат-град. И еще немного останется на завтра.
С тех пор в Вомбат-граде пекут пиццу каждое воскресенье.
Края у неё по-прежнему чуть кривые.
Соня всё так же режет зелень быстрее ветра.
Кевин всё так же любит подремать на оливках.
А Тим больше не боится липкого сыра — он надевает листья лопуха и помогает маме убирать на кухне, пока она вздыхает уже не от усталости, а от гордости.
Но это, как вы понимаете, уже совсем другая история.
Рецепт Пиццы Бабушки Норы
(Записано со слов лап маленького вомбата Винсента)
Для теста:
Мука — столько, чтобы получилась гора с вулканом
Вода — ровно столько, сколько помещается в ракушку, которую бабушка Нора привезла с Океана
Масло оливковое — капля, которая блестит на солнце, как янтарь
Соль — щепотка (одна на левую лапу, одна на правую)
Дрожжи — совсем чуть-чуть, чтобы тесту не было одиноко
Для начинки:
Томатный соус — намазывать не спеша, а показывая младшему, где прячется луна в ложке
Сыр — горстями, чем больше, тем веселее (потом всё равно разровняем)
Грибы — класть щедро, как учит мама Ерика
Оливки — кольцами, даже если одно кольцо примял спящий коала
Базилик — нарезать со скоростью ветра, а раскладывать с тишиной утра
Самое главное:
Месить тесто ровно столько, сколько мама рассказывает сказку про храброго вомбата.
Если тесто липнет — не беда. У тебя есть лапы. У тебя есть мама.
Если солнце светит в глаза — зажмурься, но не уходи.
Потому что пицца — это когда все вместе.
А когда все вместе — всегда вкусно.