Маршал проснулся задолго до рассвета. Он не спал — он просто лежал с закрытыми глазами, прислушиваясь к тяжелой тишине ангара, к дыханию спящих, к собственному сердцу, которое колотилось где-то в горле. Рядом, свернувшись пушистым комочком, спала Джуди. Ее фиолетовые глаза были плотно закрыты, уши расслабленно разметались по одеялу, но даже во сне она выглядела напряженной, будто готовой к бегству.
Маршал осторожно, стараясь не разбудить ее, выбрался из-под одеяла и сел на полу. Хвост, свободный от тисков штанов, инстинктивно обвился вокруг задней лапы. Живой. Целый. Пока что.
Он медленно, с трудом заставил себя подняться и направился к импровизированной столовой, развернутой полицейскими в углу ангара. На столе стояла кастрюля с гречкой и мясом — вчерашний ужин, разогретый кем-то из сержантов.
Маршал взял тарелку, наложил себе полную порцию и сел за стол на задних лапах, свесив их со стула. Гречка пахла маслом и луком, мясо было мягким, рассыпчатым. Он сглотнул подступивший к горлу ком и заставил себя есть. Ложка в передней лапе дрожала.
— Надо поесть, — прошептал он сам себе. — Надо. Иначе сил не будет. И надеюсь, — он горько усмехнулся, — надеюсь, мой организм меня сегодня не подведет. Или, если подведет, пусть это будет хотя бы смешно. А не как вчера.
Он жевал, почти не чувствуя вкуса, и смотрел в одну точку. Гречка с мясом. Еда людей. Еда, от которой у него вчера случилось такое… такое унижение. Но он ел. Потому что надо.
Через час, когда первые лучи солнца начали пробиваться сквозь панорамные окна, Маршал уже стоял у выхода в своей красной форме скорой помощи. Рядом с ним, в полной тишине, грузили оборудование в машину. Майор Семенов, как всегда, был краток:
— Поедешь один. Тело уже в морге, материалы подготовлены. Справишься.
Маршал кивнул. Он не мог говорить. Горло сдавило так, что дышать было трудно.
Он сел в карету скорой и повел ее по пустынным утренним улицам. Руль скользил в мокрых от пота передних лапах, педали под задними лапами казались чужими, неживыми. Он ехал и думал только об одном: «Гонщик. Я еду к Гонщику. Я буду резать Гонщика».
Больница встретила его запахом хлорки, металла и смерти. Маршал прошел через центральный вход, спустился на лифте в подвал, где располагался морг. Его красная форма привлекала внимание медсестер и санитаров, но он не замечал их взглядов. Он видел только дверь с табличкой «Патологоанатомическое отделение».
В гардеробной его ждал сюрприз.
На вешалке, аккуратно разложенная по полочкам, лежала одежда. Не красная, не камуфляжная. Черная. Черная футболка с длинным рукавом, черные штаны со множеством удобных карманов, черные носки, черные трусы. И специальная медицинская обувь — мягкие, дышащие кроссовки на нескользящей подошве. Рядом, в отдельном пакете, лежали сменные носки и трусы — видимо, на всякий случай.
Маршал стоял и смотрел на этот комплект. Полицейские и тут нашли место для креатива. Они продумали всё до мелочей.
А на отдельной полке, в прозрачной упаковке, лежали перчатки. Маленькие, тонкие, медицинские — но сделанные специально под его передние лапы. С отделениями для каждого пальца, с плотными, но чувствительными подушечками. Идеально.
— Ничего себе, — прошептал Маршал, беря упаковку в лапы. — Они сделали перчатки. Для меня.
Он долго смотрел на них, потом медленно, методично начал раздеваться. Снял красную куртку, повесил на крючок. Стянул через голову футболку. Снял штаны, аккуратно сложил. Снял трусы, носки, кроссовки. Остался совершенно голым, если не считать пятнистой шерсти.
Он вошел в душевую кабину, включил горячую воду и тщательно, с мылом, вымыл всё тело. Особенно тщательно — лапы. Каждый палец, каждую подушечку. Потому что этими лапами он сегодня будет держать скальпель.
Выйдя из душа, он тщательно вытерся и начал одеваться. Черные трусы. Черные носки. Черные штаны. Черная футболка. Медицинские кроссовки, которые он зашнуровал передними лапами с удивительной ловкостью. Хвост, снова прижатый тканью штанов, привычно заныл.
И последнее — перчатки. Он надевал их медленно, осторожно, расправляя каждый пальчик. Они сели идеально, как вторая кожа. Он сжал и разжал лапы. Чувствительность была превосходной.
Он посмотрел на себя в зеркало. Из отражения на него смотрел не Маршал-пожарный. Не Маршал-медик Щенячьего Патруля. Из отражения на него смотрел патологоанатом. В черной форме, в медицинских перчатках, готовый к вскрытию.
— Прости, Гонщик, — прошептал он. — Я иду к тебе.
Операционная морга встретила его стерильной белизной и холодом. На металлическом столе, накрытый белой простыней, лежал Гонщик. Маршал подошел близко, очень близко, и осторожно откинул ткань.
Немецкая овчарка лежала с закрытыми глазами. Шерсть на боку, куда впились провода шокера, была обгоревшей, свалявшейся. Рана почернела по краям. Тело уже начало коченеть, но Маршал не думал об этом. Он смотрел на морду друга, на его навсегда закрытые глаза, и его лапы в перчатках дрожали.
— Я… я не знаю, смогу ли, — прошептал он. — Гонщик, ты меня простишь? Ты же знаешь, я неуклюжий. Я могу что-то испортить даже на вскрытии.
Никто не ответил. Тишина давила на уши.
Маршал глубоко вздохнул, выдохнул и взял в лапу скальпель.
— Начинаем.
Первый разрез дался тяжелее всего. Кожа поддавалась неохотно, скальпель скользил, но Маршал справился. Он работал молча, сосредоточенно, фиксируя каждый этап на диктофон. Он описывал состояние тканей, степень поражения, путь электрического разряда. Он находил и извлекал электроды, застрявшие в мышцах, упаковывал их в стерильные контейнеры для экспертизы.
Он работал, и работа эта отнимала все его силы, все мысли, все эмоции. Он перестал думать о том, что это Гонщик. Он думал о том, что это пациент. Что это его работа. Что он должен сделать всё правильно, чтобы смерть друга не была напрасной.
И именно в этот момент его организм напомнил о себе.
Сначала это было легкое, едва заметное давление внизу живота. Маршал сжал мышцы, игнорируя позыв. Он не мог прерваться сейчас. Не мог оставить тело друга распоротым на столе и бежать в туалет.
Давление усилилось. Маршал стиснул зубы и продолжил работать.
— Состояние миокарда… — диктовал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Признаки острой фибрилляции желудочков…
Позыв стал невыносимым. Маршал чувствовал, как мочевой пузырь буквально разрывается от наполнения, как кишечник судорожно сжимается, требуя освобождения. Он замер на секунду, прислушиваясь к себе, и понял: не дотянет. Ни секунды.
— Черт… — выдохнул он.
Он аккуратно положил скальпель, отступил от стола на шаг, потом еще на шаг. И тогда его прорвало.
Моча хлынула мощной, горячей струей, мгновенно пропитывая черные штаны в районе ширинки и паха. Ткань потемнела, стала липкой, к телу прилипли мокрые пятна. Но это было только начало. Почти одновременно с мочой, с громким, неприличным звуком, из него вырвался поток жидких экскрементов. Они заполнили трусы, расползлись по внутренней поверхности штанов и начали стекать по задним лапам вниз, к щиколоткам.
— Нет-нет-нет-нет… — забормотал Маршал в панике, но остановить процесс было уже невозможно.
Он, рефлекторно, повинуясь древнему собачьему инстинкту, начал крутиться на месте, пытаясь освободиться от липкой массы, залившей его штаны. Он дрожащими лапами расстегнул молнию, спустил мокрые, тяжелые штаны вместе с трусами до самых щиколоток и, спотыкаясь о собственную одежду, сделал несколько неуклюжих шагов в сторону.
Его взгляд заметался по операционной. Ведро! В углу, у раковины, стояло пластиковое ведро для биологических отходов. Пустое, чистое, выстеленное плотным черным пакетом.
Маршал, не думая ни секунды, рванул к нему, на ходу стаскивая штаны и трусы с лап, и с размаху сел на край ведра. Его голая, испачканная задняя часть с глухим стуком опустилась на пластик.
Остатки кала, которые еще не успели вытечь, с громким, влажным звуком шлепнулись в пакет. Маршал сидел на ведре, абсолютно голый ниже пояса, в черной футболке и медицинских перчатках, с задранным хвостом, и из него все еще продолжала вытекать тонкая струйка мочи, падающая в ту же емкость.
Он сидел, тяжело дыша, и смотрел на свою работу. Тело Гонщика лежало на столе с распоротой грудной клеткой. Маршал сидел на ведре в луже собственных отходов его организма. В операционной царила абсолютная, гробовая тишина, нарушаемая только его сдавленным дыханием и редкими каплями, падающими в пакет.
— Ну… — выдохнул он, пытаясь унять дрожь в голосе. — По крайней мере, не пришлось искать емкость для анализов. Само пришло.
Он закончил, тщательно отряхнул орган, но вытереть его было нечем. Он огляделся в поисках туалетной бумаги, влажных салфеток — хоть чего-то. В операционной не было ничего. Абсолютно. Только стерильные простыни, которыми нельзя было пользоваться.
И тут, словно в насмешку, свет в операционной мигнул и погас. Через секунду зажегся аварийный — тусклый, желтоватый. В динамике раздался спокойный, безжизненный голос диспетчера:
— Внимание! В связи с аварией на городском водопроводе подача холодной и горячей воды в здание больницы временно прекращена. Приносим извинения за доставленные неудобства.
Маршал замер. Воды нет. Туалетной бумаги нет. Салфеток нет. А его 5 точка и задние лапы — в его собственных отходах.
Он сидел на ведре, голый от пояса до щиколоток, и смотрел в одну точку. Потом медленно, очень медленно, его морда расплылась в горькой, безумной улыбке.
— Ну конечно, — прошептал он. — А как иначе? Без этого было бы слишком просто.
Через пятнадцать минут, когда Маршал, кое-как обтеревшись стерильными салфетками из аптечки (других вариантов не было), уже заканчивал ушивать разрезы, дверь в операционную приоткрылась. В проеме показалось лицо майора Семенова.
— Как успехи? — спросил он. И замер.
Его взгляд медленно скользнул по Маршалу — по его черной форме, по медицинским перчаткам, по лицу, сосредоточенному и бледному. Потом опустился ниже, на ведро в углу, на спущенные до щиколоток штаны и трусы, на мокрые разводы на кафельном полу.
— Маршал… — начал он. — Ты…
— Воды нет, — перебил его Маршал, не отрываясь от работы. — И туалетной бумаги тоже. И влажных салфеток. И вообще, я тут, между прочим, вскрытие делаю пусть и без одежды ниже пояса.... Можно без свидетелей?
Майор молча закрыл дверь. Через минуту за ней послышались приглушенные звуки — кто-то пытался закашляться, кто-то сдавленно фыркал.
Маршал вздохнул. Он знал, что над ним смеются. И, честно говоря, он их понимал.
Он закончил вскрытие. Аккуратно зашил разрезы, привел тело Гонщика в порядок, накрыл чистой простыней. Заполнил протокол, описал все повреждения, упаковал образцы тканей и извлеченные электроды. Его руки в перчатках двигались четко, профессионально, несмотря на то, что его задние лапы и попа были грязными.
Когда последняя подпись была поставлена, Маршал отложил ручку и выдохнул.
— Готово, — тихо сказал он, обращаясь к телу под простыней. — Я всё сделал. Теперь они знают, как именно ты умер. И знают, кто виноват.
Он помолчал, потом добавил:
— Прости, что я не смог тебя спасти. Прости, что я… такой неуклюжий. Прости, что обкакался на твоем вскрытии. Ты бы точно поржал надо мной. Я слышу твой голос: «Маршал, ты даже умереть спокойно не дашь, вечно ты со своими какашками». Да, Гонщик. Вечно.
Он встал с ведра, осторожно, стараясь не касаться грязными местами ничего вокруг. Штаны и трусы так и остались лежать на полу — надевать их обратно было бессмысленно. Он просто снял их совсем, отнес в угол и оставил там вместе с ведром.
В черной футболке, в медицинских перчатках, с голыми, испачканными задними лапами и попой, он вышел из операционной. Полицейские, стоявшие в коридоре, при его появлении синхронно отвели взгляды. Кто-то в углу пытался закашляться. Кто-то уткнулся в телефон.
Маршал прошел мимо них, не говоря ни слова, и направился к выходу из морга.
На базе, уже затемно, Маршал сидел на своем месте — голом полу, потому что подстилка все еще сохла. Джуди, закутанная в одеяло, сидела рядом и слушала его рассказ, не перебивая.
— …и вот я сижу на этом ведре, — закончил Маршал, — в перчатках, в футболке, голый ниже пояса, и вокруг труп моего лучшего друга, а у меня мои экскременты по всему заду. И воды нет. И бумаги нет. И все это видят.
Джуди молчала. Потом, очень тихо, спросила:
— И что ты чувствовал?
Маршал задумался.
— Знаешь, — сказал он наконец, — сначала было ужасно стыдно. Потом стало смешно. А потом… потом я подумал: а ведь если бы я был человеком, если бы мне нужно было сдавать анализы — мочу, кал — я бы точно так же сидел на унитазе или на ведре и собирал это в баночки или стоя на задних лапах. И ничего особенного в этом нет. Это просто часть работы. Часть жизни.
Он помолчал, глядя в потолок.
— Я бы хотел, наверное, когда-нибудь показать, как это делается правильно, — сказал он. — Как ходить в туалет по-маленькому и по-большому, как собирать мочу и кал на анализ. Чтобы никто не стеснялся. Чтобы все знали: это нормально. Это естественно. Это не стыдно.
Джуди смотрела на него с удивлением и, кажется, с уважением.
— Ты серьезно?
— Абсолютно, — кивнул Маршал. — Я и так уже всем всё показал. Свои фотографии на унитазе я рассылал кому только можно. Почему бы не сделать это официально, с комментариями и инструкцией?
Он улыбнулся — устало, но искренне.
— Назовем это «Маршал учит людей ходить в туалет». Хит сезона.
Джуди фыркнула. Потом не выдержала и расхохоталась — впервые за много дней.
— Ты невыносим, — повторила она.
— Я знаю, — ответил Маршал.
Они сидели рядом, на холодном полу, укрытые одним одеялом на двоих, и смотрели в темноту ангара. Завтра будут похороны Гонщика. Послезавтра — Россия. А сегодня у Маршала была грязная попа и чистая совесть.
Он сделал всё, что мог. Он провел вскрытие. Он закончил документы. Он попрощался.
— Спи спокойно, Гонщик, — прошептал он. — Я постараюсь не опозорить твою память. Хотя, учитывая, как прошел сегодняшний день… не обещаю.
Хвост под одеялом слабо шевельнулся.
Живой. Целый. Пока что.