Вязаный кардиган висел на спинке стула уже шесть лет. Бежевый, затёртый на локтях, с одной пуговицей на замене.
Я купила его в переходе метро за триста рублей в две тысячи двадцатом. Тогда же, когда переехала в эту однушку на пятом этаже без лифта.
Соседка Света встретила меня в первый же день. Крашеная блондинка пятидесяти двух лет в малиновой тунике. Глаза любопытные, улыбка липкая.
– Ой, новенькая! Светочка я, с третьего. Если что — стучите, не стесняйтесь!
Я кивнула, подняла сумку с вещами. Пять этажей по облупленной лестнице. Света стояла внизу, смотрела.
Через неделю она поняла, что я одна. Муж умер одиннадцать лет назад, детей нет. Пенсия — восемнадцать тысяч. Света посчитала быстро.
Авоська стала моим клеймом. Старая, советская, сетчатая. Я покупала в ней хлеб, молоко, самые дешёвые сосиски по сто двадцать рублей за килограмм. Два раза в неделю — в «Пятёрочку» за углом. Всегда одно и то же.
Света заметила на второй месяц:
– Галь, может чайку? У меня тортик есть!
Она стояла у своей двери на третьем этаже. Я спускалась с пятого, в руках авоська с хлебом и молоком.
– Спасибо, Света. Не сегодня.
Я прошла мимо. За спиной услышала щелчок языка.
Ещё через месяц ко Свете присоединилась Марина. Сорок пять лет, худая, тёмные волосы собраны в хвост.
Жила на четвёртом этаже, всегда в спортивной форме. Утром бегала, вечером смотрела в окно.
Они начали шёптаться на лестнице.
Я слышала. У меня хороший слух, хоть мне шестьдесят восемь.
– Видишь? Опять сосисочки, — Света показывала на мою авоську через дверной глазок.
– Пенсия-то у неё копейки. Где ей на колбасу, — Марина качала головой.
Я поднималась на пятый. Паркет под ногами скрипел. В квартире меня встречала тишина. Икона в углу, телевизор советский — работает до сих пор. Обои в цветочек выцвели за тридцать лет.
Света стала заботливой.
– Галечка, может, хоть колбаски нормальной купишь? Здоровье-то беречь надо!
Я улыбалась:
– Спасибо, Света. Мне и так хорошо.
Она вздыхала. За её спиной Марина морщила нос.
Туфли я носила старые. Стоптанные, с подошвой на клею. Покупала в комиссионке за двести рублей. Удобные, мягкие. На пятый этаж без лифта — самое то.
Света заметила в декабре две тысячи двадцать первого:
– Ой, Галь, а туфельки-то... Может, новые купить? В «Спортмастере» скидки!
Я посмотрела на свои туфли. Подошва треснула слева, я склеила суперклеем.
– Эти ещё походят.
Марина шепнула Свете:
– Бедная. Наверное, копейки считает.
Я прошла мимо. На лестнице пахло кошачьей мочой. Счётчик электроэнергии гудел. На пятом этаже моя дверь скрипнула, как всегда.
Сплетни расцвели к весне две тысячи двадцать второго года.
Света устроила чаепитие на третьем этаже. Пригласила Марину, ещё трёх соседок. Я проходила мимо их двери в шесть вечера. Слышала голоса.
– А вы видели, как она электричество экономит? На пятый пешком тащится!
– Света, ну может, ей для здоровья?
– Какое здоровье в шестьдесят восемь лет? Она просто денег жалеет!
Смех. Звон чашек.
Я поднялась на свой этаж. Включила телевизор. Программа «Время». Диктор говорил о курсе доллара.
На следующий день Света поймала меня у почтовых ящиков:
– Галь, а у вас телефон-то какой?
Я достала из кармана старую Nokia. Кнопочная, с царапинами. Купила за пятьсот рублей на Авито в две тысячи девятнадцатом.
Света ахнула:
– Ой, да это же прошлый век! Галечка, смартфон возьми! Там и интернет, и всё!
– Этот меня устраивает.
Света покачала головой. Вечером я услышала, как она рассказывала Марине:
– Представляешь, у неё телефон кнопочный! В две тысячи двадцать шестом году! Бедная совсем, наверное...
Они вздохнули синхронно.
Я стояла на пятом этаже у своей двери. Ключ в замке поворачивался туго. Дверь скрипнула. Я вошла в квартиру.
Тридцать восемь метров. Комната, кухня, санузел. Мебель советская — восьмидесятых годов. Шкаф с зеркалом, стол на четырёх ножках, стулья с продавленными сиденьями. На окнах занавески выцвели до бледно-голубого.
Я села к столу. Достала блокнот. Записала: «Хлеб — сорок два рубля. Молоко — восемьдесят. Сосиски — сто двадцать».
Экономия вошла в привычку давно. Ещё когда бизнес продала в две тысячи девятнадцатом. Семь лет назад. Мне было шестьдесят один.
Муж умер в две тысячи пятнадцатом. Одиннадцать лет назад. Мне было пятьдесят семь. Он оставил мне сеть магазинов — три точки по продаже стройматериалов. Я управляла четыре года. Потом продала за восемь миллионов рублей.
Деньги лежали на счетах. В разных банках. В валюте. В облигациях. Я снимала только проценты — на жизнь хватало с запасом.
Но Света об этом не знала. Марина тоже.
Они видели бежевый кардиган, авоську с сосисками, старые туфли.
Я не объясняла. Зачем?
Летом две тысячи двадцать третьего года Света стала агрессивнее.
– Галь, может, вам помощь нужна? Я могу продукты принести! Не стесняйтесь!
Я несла авоську с хлебом. Света стояла у подъезда с Мариной.
– Спасибо, Света. Мне не нужна помощь.
– Да ладно вам! Мы же соседи! Я понимаю, пенсия маленькая...
Марина кивала рядом. Глаза сочувствующие.
Я прошла мимо. За спиной услышала:
– Гордая какая. А сама на сосисках сидит.
Смех. Шёпот.
На пятом этаже я открыла дверь. Паркет скрипнул. Я поставила авоську на стол. Достала хлеб, молоко, сосиски.
Телефон лежал рядом. Nokia с царапинами. Экран мигнул — пришло SMS от банка: «Поступление процентов: 47 300 рублей».
Я стёрла сообщение. Положила телефон обратно.
Зима две тысячи двадцать четвёртого принесла новые сплетни.
Света узнала, что я не езжу в отпуск. Никогда. Никуда.
– Галечка, а вы бы куда-нибудь съездили! Море, солнышко! Здоровье поправить!
Я стояла у почтовых ящиков. В руках авоська с продуктами.
– Мне здесь хорошо.
– Да как же хорошо? Вы же годами отсюда не выезжали!
– Мне не нужно.
Света вздохнула. Вечером я услышала, как она говорила по телефону на лестнице:
– Представляешь, она годами в отпуск не ездила! Денег нет совсем, бедная...
Голос сочувствующий. Удовлетворённый.
Я поднялась на пятый этаж. Ключ повернулся в замке. Дверь скрипнула.
В квартире пахло старым деревом. Паркет, мебель, оконные рамы. Всё осталось с восьмидесятых годов. Я ничего не меняла.
Зачем?
Мне было удобно. Телевизор работал. Холодильник гудел тихо. Икона в углу смотрела спокойно.
Деньги лежали на счетах. Росли. Я проверяла раз в месяц — через интернет-банк на старой Nokia. Да, там был доступ. Просто Света не знала.
Весной две тысячи двадцать пятого к сплетням добавилось сочувствие.
Света начала приносить мне еду. Без спроса.
Я открыла дверь — на коврике стояла пластиковая коробка. Внутри борщ.
Записка: «Галечка, сварила много. Угощайтесь! Света».
Я взяла коробку. Отнесла обратно к Свете. Позвонила в дверь.
– Света, спасибо. Но мне не нужно.
– Галь, ну что вы! Я же от души!
– Я понимаю. Но у меня есть еда.
Света взяла коробку. Лицо обиженное. За её спиной стояла Марина. Улыбка кривая.
Я вернулась на пятый этаж. За спиной услышала шёпот:
– Гордость мешает. Бедная, а помощь не принимает...
Дверь захлопнулась. Скрип паркета. Тишина.
На столе лежал блокнот. Я открыла. Записала: «Счёт №1 — 2 340 000 рублей. Счёт №2 — $45 000. Счёт №3 — облигации, доход за месяц 38 200 рублей».
Закрыла блокнот. Убрала в ящик стола.
Света не видела этого блокнота. Никто не видел.
Осенью две тысячи двадцать пятого сплетни стали жалостью.
Соседки из подъезда начали здороваться со мной особенно тепло. Улыбки сочувствующие. Голоса мягкие.
– Здравствуйте, Галина Петровна! Как здоровье?
– Спасибо, хорошо.
– А вы бы к врачу сходили! В вашем возрасте надо проверяться!
Я улыбалась. Проходила мимо.
Марина говорила Свете:
– Бедная. Небось на врачей денег жалеет.
Света вздыхала:
– Вот такая у нас старушка. Одинокая, бедная...
Я слышала. Поднималась на пятый этаж. Считала ступени — семьдесят четыре от первого до пятого этажа. Каждый день по два раза минимум.
За шесть лет я привыкла.
Зимой две тысячи двадцать шестого года что-то изменилось.
Света стала навязчивой. Она начала предлагать деньги.
– Галь, может, вам одолжить? Рублей пять тысяч? До пенсии?
Я несла авоську. Хлеб, молоко, сосиски.
– Спасибо, Света. Мне не нужно.
– Да ладно, мы же соседи! Я понимаю, как трудно...
– Света, у меня всё есть.
Она не верила. Лицо упрямое.
– Галь, ну вы же на сосисках живёте! Давайте я хоть денег дам!
Я посмотрела на неё. Пауза.
– Нет, спасибо.
Прошла мимо. За спиной голос Марины:
– Гордая. До последнего не признается...
Света вздохнула громко.
Я поднялась на пятый этаж. Дверь открыла. Вошла в квартиру.
Телефон лежал на столе. Nokia с царапинами. Я включила экран. SMS от банка: «Поступление дивидендов: 156 000 рублей».
Стёрла сообщение.
Февраль две тысячи двадцать шестого принёс курьера.
Я заказала посылку из Италии. Антикварная ваза — девятнадцатый век. Нашла на аукционе. Цена двести пятьдесят тысяч рублей. Оплатила с карты.
Курьер позвонил в среду десятого февраля:
– Галина Петровна? Посылка для вас. Когда удобно получить?
– Завтра в два часа дня.
– Хорошо. До встречи.
Одиннадцатого февраля в два часа дня я спустилась вниз. Надела бежевый кардиган, старые туфли. Взяла сумку — старую, кожаную, потёртую.
У подъезда стоял курьер. Высокий, лет двадцать восемь, в форме службы доставки. В руках планшет и большая коробка.
Коробка обклеена скотчем. Надпись: «Fragile». Печать таможни. Штамп: «Italy».
Света стояла у лавочки. Рядом Марина. Обе смотрели.
Курьер увидел меня:
– Галина Петровна?
– Да.
– Посылка для вас. Распишитесь, пожалуйста.
Он протянул планшет. Я расписалась на экране. Взяла коробку.
Тяжёлая. Килограммов пять.
Света шагнула вперёд:
– Это ещё что такое?!
Голос громкий. Возмущённый.
Я посмотрела на неё:
– Посылка.
– Какая посылка?! Откуда?!
Курьер проверил планшет:
– Из Италии. Римини. Отправитель — аукционный дом «Антика».
Света открыла рот. Марина замерла.
Я подняла коробку. Тяжёлая, но я держала.
– Спасибо, — сказала курьеру.
Он кивнул:
– Всего доброго.
Развернулся. Ушёл к машине.
Я пошла к подъезду. Света преградила путь:
– Галина Петровна! Вы... Вы что-то заказывали?!
– Да.
– Из Италии?!
– Да.
Марина нашла голос:
– А... А это дорого?
Я посмотрела на коробку:
– Двести пятьдесят тысяч.
Тишина.
Света побледнела. Марина схватилась за лавочку.
– Что?! — выдохнула Света.
– Двести пятьдесят тысяч рублей. Антикварная ваза. Девятнадцатый век.
Я обошла их. Вошла в подъезд.
За спиной голоса — сначала тихие, потом громче:
– Она что... Она богатая?!
– Но как... Она же на сосисках живёт!
Я поднималась по лестнице. Семьдесят четыре ступени. Коробка в руках тяжёлая, но я не останавливалась.
На третьем этаже стояла Света. Лицо красное, глаза растерянные.
– Галина Петровна... Я... Я не понимаю...
Я остановилась:
– Что именно, Света?
– Ну... Вы же... Вы всегда такая... Скромная... Сосиски покупаете... Кардиган старый носите...
Я посмотрела на свой кардиган. Бежевый, затёртый.
– Мне удобно.
– Но зачем?! Если у вас есть деньги!
Пауза. Я смотрела на Свету.
– А зачем мне объясняться, Света?
Она открыла рот. Закрыла.
Я пошла дальше. Четвёртый этаж. Пятый.
Дверь открыла. Внесла коробку. Поставила на стол.
Ножом разрезала скотч. Внутри пенопласт. Упаковка. Ваза.
Красивая. Белая, с синим орнаментом. Высота сорок сантиметров. Девятнадцатый век, итальянская керамика.
Я поставила вазу на полку. Рядом с иконой.
Телефон завибрировал. SMS от Светы: «Галина Петровна, простите, пожалуйста. Я не знала. Я думала...»
Я не ответила. Положила телефон.
Вечером услышала голоса на лестнице. Света говорила с кем-то:
– Я же не знала! Она всегда так бедно выглядела! Кто бы мог подумать?!
Голос Виктора с третьего этажа. Мужчина лет шестидесяти, молчаливый, интеллигентный.
– А судьи кто, Светлана Ивановна?
Тишина.
– Что? — Света не поняла.
– Грибоедов. «Горе от ума». А судьи кто? По каким критериям вы решили, что человек бедный? По кардигану?
Света молчала.
Виктор продолжил:
– Может, Галина Петровна просто не считает нужным хвастаться. Или ей действительно удобно в старом кардигане. Это её выбор. А ваши сплетни — ваша проблема.
Шаги. Дверь хлопнула.
Света стояла на лестнице. Я слышала, как она всхлипнула.
Через неделю сплетни прекратились.
Света здоровалась со мной тихо. Глаза в пол. Марина отворачивалась.
Я продолжала носить бежевый кардиган. Покупать сосиски в «Пятёрочке». Подниматься на пятый этаж пешком.
Ваза стояла на полке. Красивая. Рядом с иконой.
Телефон лежал на столе. Nokia с царапинами. На экране SMS от банка: «Баланс счёта: 2 587 300 рублей».
Я стёрла сообщение.
Зачем кому-то знать?
Мне удобно в старом кардигане. Мне нравятся сосиски за сто двадцать рублей. Мне не нужен новый телефон.
У меня есть квартира. Тишина. Икона в углу. Ваза из Италии.
И счета в банках. С процентами. С дивидендами.
Света этого не поняла. Марина тоже.
Они видели кардиган. Авоську. Старые туфли.
А я видела их — любопытных, навязчивых, жалостливых.
Я не объясняла. Зачем?
Курьер принёс посылку. Света узнала правду.
Теперь она здоровается тихо. Смотрит виноватыми глазами.
А я поднимаюсь на пятый этаж. Семьдесят четыре ступени. Кардиган на плечах, авоська в руке.
Дверь скрипит. Паркет под ногами. Ваза на полке.
И тишина. Моя тишина.
Прошёл месяц. Март две тысячи двадцать шестого.
Света перестала со мной разговаривать. Только кивает при встрече. Лицо красное, глаза отводит.
Марина исчезла. Переехала к дочери в другой район. Соседи сказали — в феврале собрала вещи и уехала.
Виктор здоровается вежливо. Иногда придерживает дверь подъезда. Молчаливый, уважительный.
Новая соседка въехала на четвёртый этаж. Молодая, лет тридцати. Работает удалённо. Здоровается сдержанно, не лезет в душу.
Я продолжаю жить как жила.
Бежевый кардиган. Авоська с сосисками. Пятый этаж без лифта.
Телефон Nokia. SMS от банка раз в месяц.
Ваза из Италии на полке. Рядом ещё одна — купила на прошлой неделе. Французская, восемнадцатый век. Сто восемьдесят тысяч рублей.
Обе стоят рядом с иконой. Красивые.
Счета растут. Проценты капают. Дивиденды приходят.
Света больше не предлагает помощь. Не несёт борщ. Не спрашивает про телефон.
Она поняла. Наконец.
А я поняла давно. Ещё когда мужа хоронила одиннадцать лет назад. Когда бизнес продавала семь лет назад. Когда в эту квартиру въезжала шесть лет назад.
Люди видят то, что хотят видеть. Старый кардиган — значит, бедная. Сосиски — значит, экономит. Пятый этаж пешком — значит, денег нет на лифт.
Никто не спросил: «А может, ей так удобно?»
Никто не подумал: «А может, она просто не хочет хвастаться?»
Света судила по кардигану. Марина — по авоське. Соседки — по туфлям.
А Виктор не судил вообще. Поэтому он и сказал: «А судьи кто?»
Я сижу у стола. Блокнот передо мной. Записываю: «Счёт №1 — 2 640 000 рублей. Счёт №2 — $47 000. Счёт №3 — облигации, доход за февраль 41 200 рублей».
Закрываю блокнот. Убираю в ящик.
На полке две вазы. Красивые. Дорогие. Антикварные.
На мне бежевый кардиган. Удобный. Тёплый. Старый.
Завтра схожу в «Пятёрочку». Куплю хлеб, молоко, сосиски. Поднимусь на пятый этаж пешком.
Света промолчит. Марины нет. Виктор кивнёт.
Новая соседка не обратит внимания.
И это правильно.
Потому что моя жизнь — это мой выбор. Мой кардиган. Мои сосиски. Мои вазы из Италии.
И мои деньги на счетах. Которые видела только я.
До курьера.
Напишите в комментариях — перегнула я палку или нет? Надо ли было объясняться соседям раньше?
И если вам понравилась эта история — подпишитесь на канал. Публикую новые рассказы каждый день. Истории из жизни, которые заставляют задуматься.