Тишина вечера, обычно такая умиротворяющая, сегодня казалась Вере Михайловне особенно хрупкой — словно тонкое стекло, которое вот-вот лопнет от малейшего прикосновения. Она сидела в своём любимом кресле у окна, укутавшись в мягкий плед ручной вязки цвета выгоревшей лаванды, и читала книгу, которую подарила подруга на прошлый день рождения.
Страницы источали лёгкий аромат старой бумаги и кофе — Вера иногда позволяла себе читать за чашкой эспрессо, несмотря на рекомендации гастроэнтеролога. За окном уже стемнело, и октябрьский сумрак медленно опускался на дворы типичной ленинградской панельки — пятиэтажки шестидесятых годов, где она прожила почти три десятка лет.
Фонари на тротуаре только-только зажглись, отбрасывая длинные тени от обнажённых ветвей берёз. Воздух за стеклом был прозрачным и холодным, а на асфальте уже лежал первый иней — предвестник настоящих ноябрьских холодов.
Именно в эту минуту покоя и уюта раздался характерный щелчок замка входной двери. Не тот привычный, размеренный звук, к которому Вера привыкла за двадцать восемь лет совместной жизни, а резкий, почти театральный хлопок, будто кто-то сознательно демонстрировал своё появление. Сердце в груди предательски дрогнуло — не от страха, нет, скорее от странного предвкушения. Будто она годами ждала этого момента, даже не осознавая этого, и теперь тело отреагировало раньше сознания. Вера медленно отложила книгу на подлокотник кресла, аккуратно заложив между страницами старую закладку из тонкой кожи — подарок Анатолия с их пятой годовщины. Как давно это было… Тогда они ещё гуляли по набережной Невы, держась за руки, и мечтали о будущем, которое казалось бесконечным и светлым.
Из прихожей донёсся голос мужа — необычно высокий, подчёркнуто бодрый, с интонацией человека, который пытается казаться моложе своих лет. Рядом звенел женский смех — лёгкий, искусственный, словно специально выученный по видеоурокам из интернета. Вера закрыла глаза на мгновение, глубоко вдохнула и выдохнула. Двадцать восемь лет брака научили её многому: терпению, молчанию, умению читать между строк. Но ничто не могло подготовить к тому, чтобы спокойно воспринять звук чужого смеха в собственной квартире в десять часов вечера. Особенно когда этот смех принадлежал явно очень молодой женщине.
— Верунь, ты ещё не спишь? — Анатолий заглянул в комнату, и Вера сразу всё поняла. Не по словам — их ещё не было — а по выражению его лица. Оно было одновременно виноватым и вызывающим, как у подростка, который украл из кармана матери деньги на концерт любимой группы и теперь пытается оправдаться, но в глубине души гордится своей «смелостью». Его глаза блестели неестественным огнём, а губы были слегка припухшими — верный признак недавнего поцелуя. На нём была новая рубашка цвета спелой вишни, которую Вера никогда раньше не видела. И этот цвет… Он никогда не носил такие яркие тона. Говорил, что для мужчины его возраста это неприлично. А теперь вот — вишнёвая рубашка и запах чужих духов: сладковатый, с нотками жасмина и чего-то химического.
— Нам надо поговорить. Выйдешь на кухню? — продолжил он, не дожидаясь ответа, и отступил в сторону, пропуская вперёд себя девушку.
Вера медленно поднялась с кресла. Её тело, привыкшее к размеренному ритму жизни пятидесятичетырёхлетней женщины, казалось чужим — каждое движение требовало усилия. Она накинула поверх домашнего халата тёплый кардиган цвета морской волны, который вязала сама прошлой зимой, и прошла в кухню, стараясь держать спину прямо. Гордость — последнее, что осталось у женщины, чья жизнь рушится на глазах.
За кухонным столом, покрытым клетчатой скатертью с вышитыми по краям ромашками, сидела она. Девушка лет двадцати пяти, не больше тридцати — Вера умела определять возраст женщин с одного взгляда. Длинные каштановые волосы ниспадали идеальными локонами на плечи, словно их только что обработали дорогим укладочным средством. Ярко-алая помада контрастировала с бледной кожей, а короткое чёрное платье с глубоким вырезом явно не предназначалось для октябрьских вечеров в Петербурге. Девушка нервно теребила ремешок модной сумочки из мягкой кожи — Вера узнала бренд по логотипу, хотя никогда не интересовалась модой. Руки у неё были узкие, с длинными ногтями, покрытыми глянцевым лаком цвета спелой вишни — в тон рубашке Анатолия. Ирония судьбы или циничная демонстрация связи?
— Вера, это Кристина, — Анатолий кашлянул, словно его горло сдавила невидимая рука. — Мы познакомились в санатории «Сосновый бор». Она приезжала навещать маму, которая там проходит курс лечения артрита.
Вера внимательно посмотрела на девушку. Та пробормотала «здравствуйте», не поднимая глаз, и Вера заметила лёгкую дрожь в её пальцах. Страх? Волнение? Или расчётливость — оценка обстановки перед тем, как занять чужое место?
— Здравствуйте, Кристина, — ответила Вера ровным, спокойным голосом, который удивил даже её саму. Она села напротив них, аккуратно сложив руки на коленях. На правой руке поблескивало обручальное кольцо — простое золотое колечко без камней, которое Анатолий надел ей на палец двадцать восемь лет назад в ЗАГСе на Московском проспекте. Тогда он плакал от счастья. Вера помнила каждую деталь того дня: запах лилий в букете, холодный линолеум в зале, дрожащий голос Анатолия, когда он говорил «да».
Анатолий нервно потёр переносицу большим и указательным пальцами — этот жест Вера знала с незапамятных времён. Он так делал всегда, когда собирался сказать нечто неприятное: сообщить о потере работы в девяностые, признаться в проигрыше крупной суммы в карты, объявить, что увольняется с хорошей должности ради сомнительного бизнес-проекта. Теперь вот — новый этап.
— Слушай, Вера, давай честно, — начал он, глядя не на жену, а в сторону, на стену, где висел календарь с видами Ладоги. — Мы с тобой давно уже живём как соседи по коммуналке. Спим в разных комнатах последние пять лет, у каждого свои интересы, свои друзья. Нас ничего не связывает, кроме привычки и общей жилплощади. Так зачем притворяться, что это брак? Зачем мучить друг друга?
Он говорил быстро, отчеканивая слова так, будто репетировал эту речь перед зеркалом. Возможно, так и было — в гостиничном номере с этой самой Кристиной.
— Кристина будет жить со мной в моей комнате. А можем и втроём ужиться в одной квартире. Все же взрослые люди, цивилизованные. У тебя твоя комната с твоими книгами и цветами, у нас — наша. Никто никому мешать не будет. Будем как… как коммуна, но дружелюбная.
Вера смотрела на него долго, изучающе, как археолог рассматривает древнюю находку. На его поседевшие у висков волосы — раньше они были густыми и тёмными, как у киногероя. На новую рубашку, явно купленную специально для этого вечера — возможно, по совету самой Кристины. На нетерпеливый блеск в глазах — того самого блеска, которого не было уже лет десять, когда он смотрел на Веру. Потом она перевела взгляд на девушку. Кристина сидела, слегка надув губы, изображая странную смесь жалости к «старой жене» и превосходства над ней. Вера узнала этот типаж мгновенно — таких девушек она видела десятками в торговых центрах «Галерея» и «Питер»: молодые, ярко накрашенные, на каблуках высотой, превышающей все разумные пределы, цепляющиеся за руку седеющего мужчины с дорогими часами на запястье и толстым кошельком в кармане. Они покупали им дорогие сумки, путёвки на море, ювелирные украшения — всё ради иллюзии молодости, которую уже невозможно вернуть.
— Понятно, — сказала Вера тихо, почти шёпотом, и встала. — Я пойду к себе. Спокойной ночи вам обоим.
— Вот и отлично! — с явным облегчением выдохнул Анатолий. — Я знал, что ты поймёшь. Ты же всегда была разумной женщиной.
Вера закрыла за собой дверь своей комнаты и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как дерево холодит сквозь тонкую ткань халата. Нет, она не плакала. Слёзы высохли в её глазах лет десять назад — после того, как Анатолий впервые не пришёл домой на ночь, а вернулся утром с запахом чужого парфюма на воротнике. С тех пор она научилась прятать эмоции глубоко внутри, где они не могли причинить вреда. Сейчас она просто стояла и дышала — медленно, ровно, считая вдохи и выдохи, как учила её подруга-психолог. Вдох на четыре счёта, задержка на четыре, выдох на шесть. Это помогало не сорваться, не закричать, не разбить что-нибудь ценное — как делала бы на её месте любая другая женщина.
Потом она подошла к окну и посмотрела на двор. Осенний вечер расстилался перед ней серебристо-серой дымкой: мокрый асфальт отражал жёлтые круги фонарей, листья клёнов и берёз, уже пожелтевшие и поблекшие, медленно опадали на землю. Где-то вдалеке слышался гул трамвая — знакомый, убаюкивающий звук родного города. И в этой тишине, нарушаемой лишь шорохом падающих листьев, в голове Веры прокрутилась фраза мужа: «Можем и втроём пожить». Она усмехнулась — горько, безрадостно. Какой цинизм. Какое презрение к её чувствам, к её достоинству, к двадцати восьми годам совместной жизни. Он думал, что она согласится? Что будет молча терпеть присутствие молодой любовницы под одной крышей? Что продолжит готовить ему завтраки и стирать рубашки, пока он спит с другой женщиной в соседней комнате?
Нет. Этого не будет.
Вера легла спать поздно — только под утро, когда за окном уже начало светлеть. Но встала в шесть утра, как обычно. Её режим был отлажен годами, как швейцарские часы: подъём, контрастный душ (холодная вода снимала отёки, а горячая — напряжение в мышцах), пятнадцатиминутная зарядка по методике, которую она подсмотрела в интернете, и завтрак. Сегодня она достала из холодильника сливочное масло от местного фермера, деревенские яйца с рынка, муку высшего сорта. Замесила тесто для печенья — простое песочное, по рецепту её бабушки, которое Анатолий так любил к утреннему кофе. Добавила щепотку ванильного сахара и корицу — его любимые специи. Пока тесто «отдыхало» в холодильнике, она заварила кофе в старой медной турке, доставшейся от свекрови. Настоящий турецкий кофе — крепкий, ароматный, с густой пенкой. Накрыла на стол с особым тщанием: три чашки из фарфорового сервиза с золотой каемкой (покупали на двадцатую годовщину свадьбы), три тарелочки, сахарница в форме цветка, молочник в форме коровки — подарок подруги. Всё как полагается для важного разговора.
Анатолий и Кристина появились около восьми. Девушка выглядела заспанной и слегка растерянной — видимо, ночь в чужой квартире оказалась не такой романтичной, как она представляла. Её макияж поплыл, волосы потеряли былую ухоженность, а на лице застыло выражение лёгкого испуга. Анатолий же выглядел самодовольным, почти победным. Он явно ожидал скандала: криков, слёз, разбитой посуды, упрёков в измене. Вместо этого его встретил аромат свежесваренного кофе и тёплого песочного печенья — запахи его детства, его юности, его настоящего дома.
— Доброе утро, — приветливо сказала Вера, разливая кофе по чашкам. Густая пенка красиво ложилась на поверхность тёмной жидкости. — Садитесь, пожалуйста. Печенье только из духовки, горячее.
— Спасибо, — пробормотала Кристина, опускаясь на стул и оглядываясь по сторонам с явным любопытством. Она оценивала обстановку — мебель, посуду, интерьер. Вера заметила, как взгляд девушки задержался на сервизе и на дорогих часах на стене. Расчёт — чистый и безжалостный.
Анатолий сел напротив жены, настороженно глядя на неё. Он не понимал её спокойствия — а для него это было самым тревожным знаком.
— Кристина, милая, раз уж вы теперь будете ухаживать за нашим Толей, я должна всё вам подробно объяснить, — начала Вера с тёплой, почти материнской улыбкой, прихлёбывая кофе. — Он у нас человек очень сложный в плане здоровья. Много чего накопилось за годы — возраст берёт своё, сами понимаете.
— Вера, не надо сейчас об этом, — попытался вмешаться Анатолий, но жена продолжила, словно не слыша его:
— Утром, сразу после пробуждения, до завтрака, ему обязательно нужно измерить артериальное давление. Тонометр у нас автоматический, очень простой в использовании. Но показания необходимо записывать в специальный дневник — вот этот блокнот в клеточку, видите? Кардиолог велел вести ежедневный контроль. Если верхнее давление поднимается выше 145 — даёте ему вот эти таблетки «Капотен» — половинку таблетки положить под язык до полного рассасывания. Очень важно не пропустить момент.
Кристина медленно опустила печенье обратно на тарелку. Её пальцы слегка дрожали.
— Потом завтрак — строго диетический. Никакого жирного, солёного, острого, копчёного. У него холестерин зашкаливает уже пять лет, печень увеличена, врач запретил даже сливочное масло в больших количествах. Я обычно готовлю овсянку на воде с сушёными ягодами или паровой омлет из двух белков. После завтрака — обязательный приём таблеток. Вот эти жёлтенькие «Омез» — для желудка, пьём их уже четыре года без перерыва, без них изжога замучает до слёз. А это розовенькие «Лозап» — от давления, каждый день, без пропусков, иначе к вечеру начинается головокружение.
— Вера, прекрати этот цирк! — Анатолий побагровел, но голос его звучал неуверенно, почти испуганно.
— Толенька, не перебивай, это же жизненно важно! — Вера достала из нижнего ящика стола целлофановый пакет, полный блистеров с таблетками разных цветов и форм. — Кристиночка, вот тут у нас целая аптечка для нашего больного. Это «Крестор» — от холестерина, это «Кавинтон» — для сосудов головного мозга, это витамины группы В — их невролог прописал курсами по два месяца. А вот эти, зелёненькие «Простамол» — для простаты. Без них совсем плохо становится, частое мочеиспускание по ночам, не дай Бог.
Лицо Кристины постепенно теряло цвет, становясь похожим на бумагу. Она отодвинула от себя чашку с кофе.
— Ещё очень важно — внутримышечные инъекции. Каждую пятницу вечером ему нужно делать укол «Мильгамма» — вот этот препарат в ампулах. Это для нервной системы и спины, у него там три межпозвоночные грыжи, которые постоянно напоминают о себе. Вы умеете делать уколы? Нужно уметь находить точку в ягодице, вводить иглу под правильным углом…
— Я… нет… я никогда… — прошептала девушка, и в её глазах мелькнул настоящий ужас.
— Ничего страшного, научитесь! Я тоже когда-то не умела, а теперь делаю Толе уколы с закрытыми глазами. Главное — не бояться иглы. Или можете возить его в поликлинику к медсестре, но это каждый раз — очередь, нервы, объяснения. Проще самой научиться, поверьте. — Вера достала из другого ящика тетрадку в клеточку с пометками. — А это дневник сахара крови. У него преддиабет второго типа, контролируем глюкометром раз в три дня натощак. Должно быть не выше 5.9. Если выше — корректируем диету ещё строже, исключаем даже кашу.
— Да сколько можно! — взорвался Анатолий, вскакивая со стула. — Я здоров, как бык! Какой ещё преддиабет?! Вера, хватит врать!
— Толенька, ты что, совсем забыл, как мы с тобой в мае сидели у эндокринолога Светланы Михайловны? — невинно спросила Вера, поднимая на мужа удивлённые глаза. — Она же чётко сказала: пограничное состояние, нужен постоянный контроль. И диету расписала на три месяца. Или ты думаешь, я просто так последние два года не даю тебе сладкое и мучное?
Кристина резко отодвинула стул и вскочила.
— Я… мне нужно в туалет, — выдавила она и бросилась к двери.
— Конечно, милая, вторая дверь налево в коридоре, — кивнула Вера с невозмутимой улыбкой.
Когда дверь за девушкой закрылась, Анатолий впился в жену яростным взглядом:
— Какого чёрта ты творишь?! Зачем ты её пугаешь?!
— Я? — Вера подняла брови с наигранным удивлением. — Я просто ввожу твою новую спутницу жизни в курс дела. Ты же сам сказал — можем и втроём пожить. Значит, она теперь полноправный член семьи, правда? А члены семьи должны заботиться друг о друге. Я столько лет за тобой ухаживала — замеряла давление, варила кашу, возила по врачам. Пусть теперь молодая поухаживает. У неё сил побольше, энергии больше. А мне уже пятьдесят четыре, я устала.
— Я не больной! Никаких мне уколов не надо! — прошипел Анатолий, но в его голосе уже не было прежней уверенности.
— Толь, ты что, решил бросить лечение? — Вера встала, начиная убирать со стола чашки. — После того, как кардиолог предупредил о высоком риске инфаркта при таком давлении? Ну-ну. Это твоя жизнь, конечно. Только потом не говори, что я не предупреждала.
Кристина вернулась через пять минут. Она явно успела заглянуть в коридор и прихватить свою сумочку — та теперь висела у неё на плече, готовая к быстрому бегству.
— Толя, мне срочно нужно поговорить с тобой, — её голос дрожал, выдавая сдерживаемую панику. — Наедине. Сейчас же.
Они вышли в коридор. Вера осталась на кухне, спокойно споласкивая чашки под тёплой водой. Она не подслушивала специально — но голоса и так были слышны отчётливо сквозь тонкую дверь старой панельки.
— Ты меня обманул! — шипела Кристина, сдерживая слёзы. — Ты говорил, что в санаторий поехал просто стресс снять после сделки! Что здоров, как бык, что тебе всего пятьдесят семь и ты выглядишь на сорок пять! А сам — ходячая аптека с кучей болячек!
— Кристи, не преувеличивай, она всё выдумывает! Вера всегда была драматичной, любит приукрашивать! — оправдывался Анатолий, но в его голосе слышалась фальшь.
— Да?! А эти все таблетки, блистеры, дневники с записями?! Ты думаешь, я буду нянчиться со стариком?! Мне двадцать восемь лет, я хочу жить, а не в сиделки наниматься к больному мужику!
— Я не старик! Мне всего пятьдесят семь, я энергичный, у меня бизнес!
— Пятьдесят семь с кучей болячек, с грыжами в спине и преддиабетом — это старик! Ты помнишь, что ты мне говорил в ресторане? Что у тебя свой успешный бизнес, хорошие деньги, что мы будем путешествовать по миру, отдыхать на Мальдивах! А сам не можешь даже жирного съесть и таблетки горстями жрёшь каждое утро!
— Кристина, послушай, мы можем договориться…
— Нет, ты послушай меня! Я не собираюсь тратить лучшие годы своей жизни на то, чтобы измерять кому-то давление, колоть уколы в задницу и варить овсянку на воде! Ищи себе медсестру за деньги, а я ухожу отсюда!
Хлопнула дверь спальни. Потом ещё раз — входная дверь с таким грохотом, будто её сорвало ветром. Наступила тишина — тяжёлая, густая, наполненная нереализованными надеждами и разбитыми иллюзиями.
Вера вытерла руки полотенцем в цветочек и вернулась к столу. Допила свой остывший кофе — горький, как её мысли. Анатолий вошёл минуты через три. Его лицо было серым, плечи опущены, вся бравада исчезла без следа. Он сел напротив жены, уронил голову на руки, локти упёрлись в столешницу.
— Ты довольна? — глухо спросил он, не поднимая глаз. — Ты её спугнула. Теперь она никогда не вернётся.
— А что, мне плакать что ли? Рвать на себе волосы? — Вера взяла последнее печенье, откусила кусочек. Оно было сладким, с лёгкой кислинкой корицы — вкус детства, вкус настоящего дома. — Я всего лишь рассказала правду. Горькую, но правду. Или ты думал, она останется с тобой, когда узнает, какой ты на самом деле? Без розовых очков и красивых слов?
— Я не такой! Половины этих болезней у меня нет! Давление в норме, спина не болит уже два года, сахар всегда был в порядке!
— Ну да, — кивнула Вера, собирая блистеры с таблетками в пакет. — Уколы мы действительно уже три года как не делаем, потому что спина перестала болеть после курса массажа. Сахар в норме, потому что ты сам начал следить за питанием. Давление скачет, только если сильно понервничаешь или выпьешь лишнего. Но разве это важно? Важно, что твоя Кристиночка увидела не красивую картинку из рекламы, а реальность. Ты уже немолодой мужчина, Анатолий. С возрастом, с привычками, с багажом прожитых лет и ошибок. И это нормально. Но только для той женщины, которая любит тебя настоящего — не за деньги и подарки, а за то, кто ты есть.
Он молчал, глядя в стол, будто пытаясь разглядеть в деревянной поверхности ответы на свои вопросы.
— Знаешь, что самое смешное? — Вера встала, собирая со стола последние крошки. — Я-то всё это знала. Каждую таблетку, каждый визит к врачу, каждый приступ давления. И всё равно была рядом. Двадцать восемь лет. Замеряла давление ночью, когда тебе становилось плохо. Готовила диетическую еду, когда доктор строго-настрого запретил жирное. Возила по врачам, сидела с тобой в очередях к кардиологу, терпела твои капризы и раздражительность. Не потому, что ты богатый — в девяностые мы жили впроголодь. Не потому, что красивый — красота увядает, это закон жизни. А потому, что когда-то, очень давно, я тебя по-настоящему любила. И по привычке, по инерции продолжала заботиться, даже когда любовь давно испарилась, оставив лишь пепел воспоминаний.
Анатолий поднял на неё глаза — влажные, полные раскаяния и боли.
— Вера…
— А она? — Вера усмехнулась, и в этой усмешке не было злобы — только горькая мудрость прожитых лет. — Она что увидела в тебе? Не мужчину, не личность. Кошелёк. Возможность не работать, жить за чужой счёт. Поездки в Турцию, подарки в дорогих бутиках, красивую жизнь в соцсетях. Только вот она забыла одну простую истину: за любой комфорт приходится платить. А платить она не хотела. Ни своим временем, ни заботой, ни терпением, ни любовью. Она хотела получить всё и ничего не отдать взамен. Но жизнь так не работает.
— Прости меня, — тихо, почти шёпотом сказал Анатолий. — Я идиот. Старый, глупый дурак.
— Вот тут ты абсолютно прав, — Вера прошла мимо него к двери, но на пороге остановилась, обернувшись. — Знаешь, Толь, я тут подумала ночью. Пока вы с ней в твоей комнате… развлекались, как ты сам выразился.
— Вера, я сказал — прости меня! Всё, она ушла, кончено дело, забудем об этом как страшный сон!
— Нет, — покачала головой Вера, и в её глазах загорелся новый огонь — огонь освобождения. — Не забудем. Потому что эта ночь открыла мне глаза на одну важную вещь. Я провела двадцать восемь лет, заботясь о тебе. Готовила тебе завтраки и ужины, стирала твои рубашки, следила за твоим здоровьем, терпела твои измены и отсутствие внимания. Я забыла, когда последний раз делала что-то исключительно для себя. Просто для себя. Не для дома, не для семьи, не для мужа. Для себя любимой.
— Что ты хочешь сказать? — в его голосе прозвучал страх — страх потерять привычный уклад, даже если этот уклад давно превратился в пепел.
— Я хочу развод, Анатолий. Официальный, через суд, с разделом имущества.
Он замер, словно его ударили током. Рот приоткрылся, но слов не последовало.
— Что?..
— Развод. Раздел всего нажитого совместно имущества — всё по закону, по-честному. Бизнес и коммерческая недвижимость останутся твоими — я в них не разбираюсь и не хочу. Но половину чистого дохода от бизнеса ты будешь переводить мне ежемесячно как алименты на содержание. Я уже консультировалась с хорошим юристом — у меня есть все основания. Квартиру можешь оставить себе, я сниму что-нибудь поменьше, уютное, может быть, у метро.
— Когда?! Вчера ты об этом думала?!
— Нет, — Вера улыбнулась — спокойно, уверенно, как женщина, которая наконец-то нашла свой путь. — Давно. Год назад, когда ты начал приходить домой с запахом чужих духов на рубашках и воротниках. Я не дура, Толь. Я всё видела, всё замечала. Просто ждала — не тебя, нет. Ждала момента, когда сама буду готова уйти. Ты мне даже помог — сам привёл её сюда, в наш дом, избавил меня от необходимости собирать доказательства измены для суда.
Анатолий сидел, открыв рот, не в силах вымолвить ни слова. Его мир рушился на глазах — мир, в котором он был главой семьи, успешным мужчиной, желанным для молодых женщин.
— Но зачем?! Ведь она ушла! Всё кончено, я больше никогда не изменю!
— Для тебя кончено, — поправила Вера мягко, но твёрдо. — А для меня только начинается. Толь, мне пятьдесят четыре года. Не двадцать, не тридцать, но и не восемьдесят. У меня ещё есть пятнадцать, двадцать лет активной жизни — а это очень много. У меня есть время пожить для себя. Съездить туда, куда хочу я — не куда надо для твоего здоровья или твоих деловых встреч. Купить себе красивое платье просто потому что оно нравится, а не потому что «а вдруг пригодится на свадьбу племянницы». Встретиться с подругами не раз в год на Новый год, а каждую неделю, пить с ними вино и смеяться до упаду. А может, и мужчину встречу — настоящего, доброго, который не будет приводить в дом любовниц и предлагать «жить втроём».
— Вера, не надо… мы же столько лет вместе, столько всего пережили…
— Именно поэтому, — перебила она, и в её голосе не было злобы — только усталая мудрость. — Столько лет я жила для кого-то другого. Для мужа, для родителей, для работы. Теперь хочу пожить для себя. На закате жизни, как говорится. Пока силы ещё есть, пока глаза ещё видят красоту мира, пока сердце ещё способно радоваться мелочам.
Она вышла из кухни, закрыв за собой дверь. Села в своё любимое кресло у окна, взяла книгу. Руки немного дрожали — не от горя, а от волнения, от предвкушения новой жизни. И на душе было удивительно легко — так легко, как не было уже много лет. Странное, двойственное чувство — одновременно грустное (ведь уходит целая эпоха жизни) и невероятно освобождающее (ведь впереди — свобода).
За окном шёл мелкий осенний дождь, такой типичный для Петербурга. Листья, жёлтые и багряные, медленно кружились в воздухе в последнем танце перед покоем зимы, прежде чем упасть на мокрый асфальт. Вера смотрела на них и думала о том, что осень — это не обязательно конец. Иногда осень — это просто переходный этап. Завершение одного цикла и подготовка к новому. Иногда именно осенью начинается самое интересное — когда отпадает всё лишнее, и остаётся только настоящее, важное, своё.
В коридоре послышались тихие шаги — Толя прошёл в свою комнату и закрыл дверь. Не хлопнул, не ударил — а именно закрыл, тихо, с достоинством. Вера улыбнулась. Пусть думает. Привыкает к мысли. У них впереди ещё будут разговоры — про юристов, про документы, про раздел имущества, про новую жизнь порознь. Но сейчас она просто сидела в своём кресле, читала книгу и слушала, как дождь ритмично барабанит по подоконнику, напевая колыбельную для уходящего лета.
А где-то в городе, наверное, мокла под этим же дождём незадачливая Кристина, ругая себя за глупость и наивность — за то, что поверила красивым словам пожилого мужчины с толстым кошельком и букетом хронических заболеваний. Вера не злорадствовала — девушку было даже жалко. Молодая, наивная, готовая продать свою молодость и красоту за иллюзию комфорта, не понимая простой истины: любой настоящий комфорт требует платы — не деньгами, а временем, заботой, терпением, любовью.
Вера перевернула страницу. Это был роман о женщине, которая в пятьдесят лет бросила всё и уехала в Испанию, где открыла маленькое уютное кафе у моря. Раньше Вера читала такие книги и думала со вздохом: «Вот повезло же некоторым людям родиться в другое время, в другом месте». Теперь она думала иначе: «А почему бы и нет? Почему бы мне не попробовать?»
Дождь усилился, застучал громче по стеклу. Но в комнате было тепло от батареи центрального отопления, уютно от мягкого света настольной лампы и — впервые за много-много лет — по-настоящему спокойно в душе. Спокойно и свободно. Как в детстве, когда уезжала из города к бабушке в деревню и чувствовала: вот оно — настоящее счастье. Простое, незамысловатое, своё.