Анастасия Щербакова — нейропсихолог детского нейропсихологического центра «Ирис» (г.Сочи) в интервью для сайта Школы журналистики имени Владимира Мезенцева рассказала о своём пути в клиническую психологию, командировке в Чечню, коммуникации с родителями и современных методиках диагностики и лечения.
— Что стало отправной точкой для Вашего интереса к детской психологии?
— Я придумала стать психологом в классе 10-м. Сначала я хотела пойти учиться на врача, но поняла, что с химией дружить у меня не выходит. Примерно в этот же период я прочитала книгу «Пролетая над гнездом кукушки», в которой описывается жизнь в психиатрической больнице. И я решила, что если не врачом, то я проникну в психиатрическую больницу другим путем. Выбор сразу пал на клиническую психологию, потому что я хотела быть ближе к медицине.
— Насколько направление клинической психологии было популярно среди абитуриентов?
— Моя группа в университете состояла из 12 человек, пока другие направления психологии насчитывали 60—80 человек на поток. Когда я подавала документы, произошла забавная ситуация. Я подошла к пустой стойке, и меня даже будто пытались отговорить, потому что учёба предстояла сложная. Из нашей «великолепной дюжины» диплом получила только половина.
— Оставшаяся половина не осилила программу или программа не осилила их?
— У нас была девушка на девятом месяце беременности, были те, кто перевелись на другие направления, а были те, кого просто отчислили. Но интереснейший кейс у девчонки, чей парень был участником Болотной. Она не смогла сдать экзамены в период тех событий, ушла в академический отпуск. А потом подалась в журналистику проводить расследования в сфере медицины. Я как-то читала её текст про акушерское насилие.
— Как Вы пришли к работе с детьми?
—На 4 курсе у нас появился такой предмет, как нейропсихология. Тогда ещё мало кто понимал, что это такое. Это сейчас приставка «нейро-» встречается везде, что даже до смешного доходит. 10 лет назад дела обстояли совсем иначе. Вдохновившись парами по нейропсихологии, я решила, что буду писать диплом на эту тему. Я делала нейродиагностику первоклассникам с расстройством аутистического спектра. Тогда-то я впервые погрузилась в мир детей с особенностями развития. Первый мальчик, с которым я работала, сбежал буквально через минуту. Я бегала за ним по школе минут пятнадцать в панике, что я сейчас потеряю чьего-то ребёнка.
— Нейропсихология специализируется на людях с особенностями?
— Не только. Нейропсихология в общем и целом позволяет рассмотреть как организован мозг. Если мы берём особенного ребёнка, то мы можем увидеть дефициты, которые не позволяют ему встроиться в классическую систему. И мне, как нейропсихологу, приходиться ругать и родителей, и учителей, потому что они такого ребёнка записывают в категорию ленивых. На самом деле мало детей школьного возраста действительно ленивы.
Также нейропсихология позволяет проводить диагностику, которая помогает психиатрам дифференцировать диагноз. Всё больше и больше взрослых людей имеют размытый психиатрический диагноз. Любой диагноз с течением времени трансформируется и, например, той же классической шизофрении сейчас не встретишь. Мы уже работаем в категории спектров и смешанных диагнозов. Важно отметить, что нейропсихологи работают с людьми, перенёсшими инсульт или травму головы, чтобы помочь им восстановить функции мозга. И я работаю с людьми после инсультов и операций на мозге, не только с детьми.
— Какие методики используют нейропсихологи для диагностики?
— Нейропсихология молится на Александра Романовича Лурию, который является нашим прародителем. Он изучал последствия ранений контуженных в голову солдат после Великой Отечественной войны. Его труды привели к появлению диагностических тестовых методик, позволяющих оценить восприятие, внимание, память, речь и мышление. Это основные пять психических функций, которые составляют картину работы нашего мозга. Благодаря этим тестам мы можем оценить, как каждая функция работает. Если в мозге есть какие-то нарушения, то будут определенные виды ошибок в прохождении тестов. Конечно, как и во всех сферах, у нас присутствует человеческий фактор. Грамотный нейропсихолог всегда заметит даже, казалось бы, незначительную ошибку.
— Какие инструменты и методики Вы считаете наиболее эффективными в работе с «особенными» детьми?
— В настоящее время у нас огромное количество инструментов и методик, но реально работающих, к сожалению, не так много. Мы находимся в ситуации, когда сама по себе нейропсихология является фундаментом, но из неё, бывает, «вытекают» различные экспериментальные вещи. И они, естественно, уже не имеют доказательной базы.
Если мы говорим про коррекцию, то там есть свои ограничения. Не всем детям подходит нейрокоррекция. При умственной отсталости мы все равно упрёмся в потолок, когда ребёнок остановится в развитии.
Для себя я выделяю сенсорную интеграцию и эйбиотерапию как рабочие методики. Эйбиотерапия — интересный инструмент для работы, потому что вызывает споры. Мы работаем с ребёнком через подкрепление. Со «сложными» детьми — через подкрепление едой. Для многих родителей и специалистов эта методика напоминает дрессировку собаки.
Но надо понимать, что если ребенок поведенчески очень сложный: дерется, кусается, плюется и так далее, то мы имеем дело с нарушением мотивационного компонента. Такому ребёнку всё равно на твою игрушку на начальном этапе работы, а на еду — нет. Этот метод нужен для того, чтобы подготовить ребёнка к дальнейшей коррекции. На нейрокоррекции мы уже работаем с движением: ползаем, перекатываемся, прыгаем. Но чтобы дойти до этого этапа, нужно, чтобы ребёнок научился тебя воспринимать.
— Какие методики вызывают у Вас недоверие?
— Есть отдельная группа аппаратных методик, которая сейчас активно развивается. Также активно применяются «Томатис», БОС-терапия, БАК-терапия. Все они так или иначе работают с ритмами мозга через ЭЭГ. Если говорить просто: в БАК-терапии ребёнок слушает музыку, созданную на основе его мозговых ритмов. Эта методика, на мой взгляд, хорошо работает со снижением тревожности. Причём не только у детей, но и у взрослых. Для тревожного общества, в котором мы живём, — актуальная тема. А вот к «Томатису» и БОС-терапии я отношусь скорее как противник. «Томатис» в одно время взорвал интернет, и многие родители побежали делать эти процедуры. Это тоже музыка в наушниках, но Моцарт. И я не видела ни одного ребенка, у которого был бы положительный эффект.
Прямо сейчас у меня вызывает вопросы иглоукалывание. У меня есть клиент, у которого ребенок с подозрением на расстройство аутистического спектра. Он хочет, чтобы малыш быстрее начал говорить и готов использовать любые методы. Поэтому он привозит в Сочи китайцев, которые специализируются на иглоукалывании. На этом этапе у нас началась дискуссия. Я верю, что это действенный метод для зажимов шеи или после инсультов, но не для двухлетнего ребёнка, который пока не говорит. Куда они попадают этой иглой? Насколько это безопасно? У ребёнка физиологически всё по-другому устроено и находится в стадии развития. Я отношусь к подобным методам с большой опаской.
— Давайте подробнее поговорим о «Томатисе». Может ли повредить этот метод?
— Я считаю, что он просто не создаёт никакой положительной динамики. У меня ко всем инструментальным подходам остаётся один и тот же вопрос: где чистые исследования? Ребёнок параллельно ходит к логопеду, дефектологу, нейропсихологу, получает медикаментозную поддержку от психиатра и дополнительно проходит курс «Томатис». Работа специалистов, как и лекарства, дают отсроченный результат. Так как в этой ситуации можно доказать, что сработал именно «Томатис»? Именно так и появились отзывы в духе «ребёнок заговорил после курса «Томатиса». Хотя научных исследований с чистой выборкой детей, которые занимаются только «Томатисом», не существует.
— Как выстроить диалог с родителями? С каким сложностями можно столкнуться?
— Работать с родителями зачастую сложнее, чем с самыми тяжёлыми детскими диагнозами. Для меня эта работа начинается уже на этапе диагностики. В нашем центре без нашей диагностики мы ребёнка не берём. Часто приходят дети из других центров с прекрасными заключениями. А в работе мы видим совершенно другую картину. Родители ориентируются на то, что им уже сказали, и потом искренне не понимают, почему мы начинаем «с нуля». Диагностика — это не только работа с ребёнком, но и большой разговор с родителями. Я должна узнать, как протекала беременность, как прошли роды, посмотреть медицинские документы с историей развития. Моя задача собрать о ребёнке максимум информации. И уже на этом этапе, как правило, становится понятно, как родители будут вести себя дальше.
Родители очень разные. Есть очень тревожные, которые не готовы принять, что ребёнок может справляться сам. Но мама укладывает его спать, купает, кормит — совсем не отпускает. И именно эта материнская тревога формирует у ребёнка проблемы, которых могло бы и не быть. С такими родителями сложно: они кивают, говорят «да, я всё понимаю», а потом ничего не меняют, потому что им самим тяжело отпустить ситуацию. В таких случаях мы настоятельно рекомендуем идти в личную терапию — это в разы повышает шансы ребёнка на хороший результат.
Есть категория «почините ребёнка и верните обратно». Они ожидают быстрого чуда. Такие родители обычно не меняют ничего в домашних привычках, но хотят результат. С таким подходом работа тоже идёт тяжело.
И есть родители, которые действительно включены. Мы всегда приводим в пример одну маму. Она полгода жила с ребёнком в Сочи, специально приезжая из закрытого города на Севере, где нет специалистов. После каждого занятия она спрашивала, что делать дома, причём не просто слушала и кивала, а реально делала. В апреле ребёнок был на диагностике с полевым поведением: бегал, не смотрел в глаза, издавал только звуки. Сейчас он говорит простыми словами. Да, с подсказками, но это огромный результат — прежде всего колоссальной родительской работы.
Поэтому у нас в центре обязательна обратная связь после каждого занятия. Специалист рассказывает родителю, что было на занятии, что нужно делать дома, что лучше скорректировать. Часто речь идёт о базовых вещах: о режиме и движении. Сейчас многие дети практически не двигаются, их всегда возят на машине. Иногда добавление движения в ежедневную рутину помогает решить часть проблем. Конечно, если мы не говорим о тяжёлых диагнозах.
Мы также проводим для родителей небольшие лекции, организовываем встречи с разными специалистами, чтобы они могли задавать вопросы и лучше понимали процесс. Я когнитивно-поведенческий терапевт и работаю и со взрослыми. И когда родители начинают разбирать собственные проблемы, неизбежно всплывает тема детей. И я честно могу сказать: иногда мне проще провести час с ребёнком в тяжёлом состоянии, чем с родителем с жёстко закреплёнными установками. Проблему усугубляет и общее недоверие к специалистам. Сказать родителю, что нужно сходить к психиатру — отдельная, аккуратная работа. С психологами ситуация похожая. Но когда родители говорят, что без психологов выросли и у них всё нормально, я отвечаю: «Вы тревожные, вам тяжело, и, возможно, как раз потому, что у вас не было психолога».
— Существует мнение, что дети с расстройством аутистического спектра заболели после прививки. Что Вы думаете по этому поводу?
— Я всегда родителям говорю: если вы из тех, кто хочет прям докопаться до сути и не верит ни врачам, ни специалистам, тогда смотрите сами научные исследования. Они все в открытом доступе, просто нужно потратить время и разобраться. На сегодняшний день нет ни одного научно обоснованного доказательства, что прививки вызывают расстройство аутистического спектра. Почему вообще родители связывают РАС с прививками? Потому что у ребёнка часто уже есть нарушения нервной системы, которые в первый год жизни не видны. Он может развиваться абсолютно нормально, а прививка становится катализатором. Но таким же катализатором может стать и высокая температура, и вирус. Даже если бы прививки не было, этот пусковой механизм всё равно бы сработал.
Самая распространённая форма РАС так и проявляется: примерно до полутора лет ребёнок развивается нормально, появляется речь, а потом происходит резкий откат. Он начинает молчать, появляются стереотипные движения. Тогда родители начинают искать, что стало причиной. А по времени это часто совпадает с первыми прививками. Когда такое случается, психика родителей ищет, за что «зацепиться». Я в такие моменты прошу смотреть на ребёнка сейчас, нам важнее понять, что с этим делать дальше.
Я — коррекционный специалист, не врач, и мне, честно, не так важно, как это будет называться в карточке болезни. Я смотрю на текущее состояние ребёнка и на то, чему мы можем его научить, чтобы стать более самостоятельным. А поиск первопричины — это скорее задача учёных, которые до сих пор, к сожалению, не могут точно сказать, откуда берётся аутизм.
— Помогает ли специальная диетам детям с РАС?
— Что касается диет, доказательной базы, что они помогают при РАС, я не видела. Да, бывают дефициты, бывают аллергии, но это отдельная история. Но жёсткие диеты, которые часто практикуют родители, я не поддерживаю. Я иногда вижу эти голодные глаза, и мне жалко ребёнка. У него и так много ограничений, а тут он не может съесть даже обычное печенье. Более того, постоянные запреты часто приводят к проблемам с поведением.
Ребёнок, который не умеет себя контролировать, может подбегать и забирать еду у других. И не потому что он «плохой», а потому что у него долгое время был тотальный запрет. Мы сами добавляем ему ещё одну сложность в социализации. За всю практику я не видела ребёнка, которому бы жёсткая диета помогла, если нет серьёзных медицинских показаний. При этом у детей с РАС часто есть пищевая избирательность, и когда мы убираем ещё половину продуктов, ребёнок остаётся буквально ни с чем. А он растёт, ему нужна энергия. И я всегда спрашиваю родителей, питаются ли они также. Чаще всего — нет. Им чай с пирожным можно, а ребёнку нельзя. Но дети всё видят и понимают. И им обидно. Поэтому если уж вводить диету, тогда всей семьёй. А если нет, то не надо думать, что ребёнок «не заметит» или «ему всё равно». Ему не всё равно.
— Недавно Вы были в Чечне на профессиональной конференции. Расскажите поподробнее о том, как пришла идея туда поехать и как всё прошло.
— Мои руководители сначала ездили без меня — налаживали знакомства, связи. Оказалось, что там есть большие центры: и для детей, и для взрослых. Так и родилась идея поехать, провести небольшую конференцию и параллельно поучить специалистов.
В первый день мы выступали перед сотрудниками именно этого центра. Я рассказывала про коррекцию, как мы работаем. Со мной ездила коллега — сенсорный терапевт — она говорила про сенсорную интеграцию, показывала свой подход.
Центр огромный, даже гигантский. Государственный. Частных коррекционных центров и садов, как у нас в Сочи там почти нет. И при этом в таком большом центре нет ни одного психолога. Вообще ни одного. Я была в шоке. И это, к сожалению, не только их проблема — это проблема многих регионов, особенно удалённых. Центр могут отстроить классный, а работать там некому. При этом там работает очень много классных заряженных молодых специалисток. Они хотят учиться, но пока не очень понимают, куда двигаться. И в этом был наш основной посыл: обмен опытом, чтобы появилось понимание направления.
На второй день мы проводили диагностики — вместе с моей руководительницей, у которой я училась и продолжаю учиться. Мы смотрели ребёнка, обсуждали вероятные направления коррекции. Мы очень удивились, когда некоторых детей специалисты центра «отсеивали». Оказалось, у них есть отдельный центр для расстройств психического спектра. То есть детей они разделили. Они в основном работают с ДЦП. А коррекция ДЦП связана с двигательным аппаратом, не с поведенческим. На всё, что хоть немного связано с поведением мы слышали: «Нет, это не к нам». И тут, конечно, возникает большой вопрос: а куда тогда идут эти дети? Насколько я поняла, дети с выраженными поведенческими особенностями в Чечне чаще всего просто остаются дома. Их боятся куда-то выводить. Формально от детей не отказываются, но по факту ребёнок оказывается заперт дома.
— Какие отличие в подходах к детской психологии на практике чеченских специалистов Вы заметили?
Что меня поразило больше всего: они вообще не знают, что такое нейропсихология. Про сенсорную интеграцию — то же самое. Это всё для них новое. Мы, если честно, не успели посмотреть их в работе. Мы были там всего три дня, и постоянно встречи, поездки, южное гостеприимство бесконечное. Но я обратила внимание, что культурные моменты сильно влияют на работу. Мне показалось, что у них много тактильных ограничений. Потому что у нас на занятиях раздеть, одеть, завязать, развязать, в принципе телесный контакт — это нормально. А у них всё более сдержанно. На улице мы видели очень много детей — в основном с ДЦП, с тяжёлыми генетическими синдромами, в колясках. Но это дети, которые не будут вести себя в общественном месте «неудобно». При этом детей с поведенческими особенностями, которых у нас сейчас видно всё больше, на улице почти нет.
И что ещё важно: у них до сих пор очень распространены советы «по знакомству». И это чаще всего вообще не специалисты, а какие-то знахари и целители. Один папа рассказывал, что они возят ребёнка в Осетию к человеку и он ему шею крутит. Я смотрю медицинские документы, а у ребёнка зажимы в шее и такое противопоказано.
Поражают масштабы реабилитационного центра. Однако если опросить родителей, то мало у кого детей берут на коррекцию. А для кого тогда этот центр? Но при этом, специалистки, которые там работают, активные и хотят учиться.
— Что Вас в этой поездке вдохновило?
Грозный — потрясающий город, мне правда понравилось. Эта поездка меня очень вдохновила. В тот момент я была в профессиональном выгорании. Такое бывает, когда долго работаешь в коллективе: много людей, много нагрузки. Я была сильно «выжата». И мы ехали из Сочи на машине часов пятнадцать, наверное. И сначала ты едешь и видишь знакомые пейзажи, а потом попадаешь в город и ощущение, будто ты приехал в другую страну. И мне было реально интересно — посмотреть, как там всё устроено, как люди между собой общаются.
При всей культуре закрытого внешнего вида, девушки выглядят невероятно стильно, особенно молодёжь. Они каким-то образом умудряются сохранять свой культурный код и религиозность, и при этом быть современными и модными. Я до сих пор помню одну девушку — белое платье с красными цветочками, под него вязаный платок и туфли. Очень красиво.
— Ваш центр планирует продолжать сотрудничество с коллегами из Чечни?
— Мы планировали поехать ещё раз в октябре, но не получилось — у нас была большая конференция. Мы её организуем каждый год уже третий год подряд. Приезжает очень много спикеров и гостей со всей республики, поэтому тогда никто из команды не смог выбраться.
После той поездки к нам уже приезжали на диагностику семьи из Грозного. И решили организовать работу так: пока у них система только выстраивается, мы будем либо сами приезжать к ним на диагностики, либо приглашать к себе тех детей, которым помощь нужна прямо сейчас. То же самое сейчас происходит и с приграничными территориями — ДНР, ЛНР. К нам приезжают дети и оттуда. Потому что пока на этих территориях на стадии разработки, дети остаются без помощи.
Мы, как коррекционные педагоги хорошо понимаем, что для ребёнка с особенностями время — самый важный фактор. Его нельзя упускать.
— Давайте поговорим о стигматизации. Изменилось ли отношение общества к особенным детям за последние годы?
— Я вижу какие-то изменения лучшую сторону. Но медленные. Я много общаюсь с родителями и знаю, как им тяжело. Когда, например, ребёнок кричит в автобусе, потому что ему страшно, а все вокруг осуждающе смотрят — это больно. Я этих детей очень люблю. Мне кажется, в нашей профессии невозможно работать, если ты их не любишь. Они могут физически причинять боль, и чтобы не разозлиться, ты должен просто принимать и любить этого ребёнка.
И мне всегда безумно тяжело читать истории, когда детей выгоняют с площадок или родители в садике выступают против них. Я не понимаю, почему при таком количестве информации, фильмов и разговоров люди до сих пор этого не понимают. Особенно взрослые.
До пяти лет дети смотрят на нас и считывают мир через нас. У меня двое детей — восемь и пять с половиной лет. Я беру их с собой на работу, и они играют с разными детьми. Я объясняю им, что этот ребёнок не разговаривает, кричит или плачет не потому что он плохой, а потому что он не умеет по-другому. И хотелось бы, чтобы больше родителей говорили со своими детьми также. На самом деле дети с особенностями часто отлично контактируют с другими детьми. Их игра может быть необычной, но если взрослые не вмешиваются, дети прекрасно находят общий язык. Я постоянно вижу это у нас в центре: рядом могут сидеть ребёнок с дисграфией и ребёнок с РАС, который каждые пять минут выкрикивает звуки, но они спокойно вместе рисуют, общаются, ждут занятия. Непринятие почти всегда идёт от взрослых: «не играй с ним», «пойдём отсюда». Мне очень хочется пожелать взрослым больше вдумчивости и доброты. Потому что никто, кроме родителей, не понимает, через что проходят эти семьи. И ведь каждый родитель хочет одного и того же: чтобы его ребёнок был счастлив и жил нормальной жизнью. У родителей особенных детей желания абсолютно такие же. И мы, как общество, можем либо помочь им, либо, к сожалению, продолжать вставлять палки в колёса.
— Где Вы черпаете ресурсы, чтобы сохранить эмоциональную устойчивость?
Часто я понимаю, что пора отдохнуть в момент когда уже выгорела. До такого лучше не доводить, потому что работать становиться трудно. Восстановиться мне помогают хорошие выходные, когда мы с семьёй куда-то уезжаем набраться новых впечатлений. Мы живём в Сочи, и в этом плане это идеальный город — хочешь — в горы, хочешь — к морю.
В любой профессии человеку нужен сон и нормальное питание, о чём я, к сожалению, часто забываю. Если есть клиенты и нет «окошек», я спокойно могу попросить администратора поставить занятие на время моего обеда. Результат закономерен: выгорание. Организм сам «укладывает» меня в постель: так он со мной «разговаривает», когда я себя не слышу. А слышать себя очень важно, чтобы иметь силы оказать помощь тем, кто в ней сильнее всего нуждается — детям. И я стараюсь научиться.