Обои в цветочек отклеились в углу у окна. Бежевые, наклеенные в две тысячи первом. Двадцать пять лет назад.
Я смотрела на этот угол каждое утро, наливая чай. Край обоев отошёл сантиметра на три, потом на пять, потом на восемь.
Квартира досталась нам с мужем в восемьдесят пятом. Двушка на пятом этаже, пятьдесят два метра. Тогда это было счастье.
Мы делали ремонт сами: клеили обои по вечерам, красили батареи, стелили линолеум.
Последний раз всё обновляла в две тысячи первом — Дима, мой сын, только женился, помог деньгами. С тех пор прошло двадцать пять лет.
Линолеум стёрся у порога до бетона. Окна деревянные рассохлись — зимой дует, приходится затыкать щели поролоном.
Батареи пожелтели от старой краски. Трещина на потолке растёт каждый год — от люстры до угла, уже сантиметров двадцать.
Виктор умер семь лет назад. Осталась пенсия — восемнадцать тысяч. Покупаю хлеб в магазине через дорогу — там дешевле на пять рублей. Мясо беру раз в неделю. Одежду не обновляла года три.
За год откладываю тысяч тридцать, не больше. На нормальный ремонт нужно тысяч триста — окна поменять, обои переклеить, линолеум постелить.
Но в прошлом месяце что-то внутри сломалось.
Я позвонила Диме в субботу утром. Он взял трубку не сразу — секунд через двадцать, голос сонный.
– Дим, ты не спишь?
– Мам, девять утра. Что случилось?
– Ничего. Просто хотела поговорить. Ты когда приедешь?
– Не знаю. Мы с Иркой на дачу собираемся. Может, через неделю.
Я помолчала. В трубке слышался шум — наверное, телевизор.
– Дим, мне нужна помощь.
– Что опять?
В голосе появилась настороженность. Я сжала телефон.
– Ремонт хочу сделать. Обои отклеиваются, окна совсем плохие. Зимой холодно было, я болела.
Он выдохнул — долго, с раздражением.
– Мам, какой тебе ремонт? Всё равно недолго осталось.
Я сначала не поняла. В ушах зазвенело.
– Что?
– Ну что ты не понимаешь? Тебе шестьдесят восемь. Зачем деньги на ветер? Потерпи ещё немного. Окна — это вообще двести тысяч минимум. Ты представляешь?
Я молчала. Он продолжил:
– Мам, у нас ипотека. Ирка вчера плакала — денег до зарплаты не хватает. А ты про ремонт. Давай как-нибудь потом, ладно?
– Ладно.
Я положила трубку. Села на табуретку у окна. Смотрела на обои — угол отклеился уже сантиметров на пять.
«Недолго осталось».
Мне шестьдесят восемь. Моя мама дожила до девяноста двух. Бабушка — до восьмидесяти семи. Я не болею ничем серьёзным — давление иногда скачет, но таблетки помогают. Врач в поликлинике говорит: «Галина Петровна, вы в хорошей форме. Ещё лет двадцать проживёте».
Двадцать лет.
Двадцать лет смотреть на эти обои. Двадцать зим затыкать щели в окнах поролоном.
Я встала, подошла к комоду. Открыла нижний ящик — там лежал конверт. Считала эти деньги каждый месяц: откладывала по две-три тысячи, когда получалось. За семь лет после смерти Виктора накопилось сто восемьдесят тысяч. Планировала к весне дойти до двухсот, потом начать.
Положила конверт обратно. Закрыла ящик.
Через два часа позвонила соседка Вера Ивановна. Спросила, не одолжу ли триста рублей до пенсии — внук приехал, хотела пирог испечь, а масла не хватило. Я отнесла ей пятьсот.
– Галь, ты как? Что-то лицо серое.
Она стояла в дверях, смотрела внимательно. Вера умеет читать людей — сорок лет в школе учителем проработала.
– Нормально. Просто не выспалась.
– С Димкой поругалась?
– Не поругалась. Просто разговаривали.
– Про ремонт?
Я кивнула. Она вздохнула.
– Он опять отказал?
– Сказал, что мне недолго осталось. Зачем деньги тратить.
Вера Ивановна молчала секунд десять. Потом сказала тихо:
– Сволочь.
Я не ответила. Вернулась к себе, легла на диван. Смотрела в потолок — трещина от люстры до угла. Появилась лет пять назад, каждый год растёт.
Вечером Дима позвонил снова.
– Мам, не обижайся. Я не хотел тебя расстраивать. Просто у нас правда денег нет.
– Я не обижаюсь. Всё нормально.
– Вот и хорошо. Ты же умная, всё понимаешь. Ну что теперь — новые окна ставить? Проживёшь и так.
Я молчала. Он продолжил:
– Мам, ты здесь?
– Здесь.
– Ладно, мы поехали на дачу. Созвонимся на неделе.
Я положила трубку. Села к окну. Стемнело рано — февраль. В окне напротив горел свет, видно было кухню: молодая пара ужинала, смеялась о чём-то.
«Недолго осталось».
Я взяла телефон, открыла калькулятор. Считала.
Пенсия — восемнадцать тысяч. Коммуналка — семь. Еда — восемь, если экономить. Лекарства — две. Остаётся тысяча на всё остальное.
Семь лет я откладывала. Сто восемьдесят тысяч.
Дима купил новую машину два года назад — за два миллиона. Я видела фотографии в его телефоне, когда он показывал: чёрная, блестящая. Он гладил капот рукой, улыбался.
Недавно они с Иркой делали ремонт на даче. Она рассказывала, как выбирали плитку для ванной — поехали в три магазина, пока не нашли «идеальную». Плитка стоила девять тысяч за квадратный метр.
А мне — недолго осталось.
Через три дня приехала Ирка. Позвонила в дверь утром, я открыла — она стояла с пакетами.
– Галь, привет. Продукты привезла. Тут творог, курица, яблоки.
Я посторонилась, пропустила её на кухню. Она поставила пакеты на стол, огляделась.
– Ой, у тебя тут всё отклеивается. Ты бы подклеила.
– Подклеить не поможет. Надо менять.
Она кивнула, достала из пакета продукты.
– Галь, Дима говорил, ты про ремонт спрашивала.
– Говорил.
– Ты же понимаешь, у нас ипотека. Мы платим по семьдесят тысяч в месяц. Откуда у нас деньги на твой ремонт?
Она не смотрела на меня, раскладывала продукты.
– Я не просила у вас денег. Я спросила совета.
– Ну вот я тебе и советую: потерпи.
Она вытащила творог, поставила в холодильник.
– Галь, ты же умная женщина. Понимаешь, что в твоём возрасте это уже не так важно.
– Что не так важно?
– Ремонт. Новые окна. Тебе главное — здоровье беречь. А ремонт — это стресс. Пыль, рабочие. Оно тебе надо?
Я молчала. Она продолжила:
– Мы тебя любим. Но ты должна понимать нашу ситуацию. У нас двое детей. Ипотека. Машина в кредит. Димка вкалывает, как проклятый. А ты хочешь, чтобы мы ещё и на твой ремонт скидывались?
– Я не хотела, чтобы вы скидывались. Я просто хотела поговорить.
– Вот мы и поговорили.
Она застегнула куртку.
– Я побежала. Если что — звони.
Она ушла. Я осталась стоять на кухне. Посмотрела на пакеты — курица, творог, яблоки. Всё самое дешёвое: курица — грудка по сто двадцать рублей за кило, творог — обезжиренный, в пачках по девятнадцать рублей.
Я открыла холодильник. Достала пакет с курицей. Посмотрела на штрих-код — магазин «Пятёрочка», акция «два по цене одного».
Закрыла холодильник. Села на табуретку.
Вечером позвонила подруга Люся. Мы дружим сорок лет — ещё со школы.
– Галь, как дела?
– Нормально.
– Врёшь. Голос не тот. Что случилось?
Я рассказала. Про ремонт, про Диму, про Ирку. Люся слушала молча, только иногда вздыхала.
– И что ты теперь?
– Не знаю.
– Галь, у тебя же деньги отложены. Сделай сама.
– Сто восемьдесят тысяч. На окна и обои не хватит.
– А на что-то одно?
Я подумала.
– На окна хватит. Или на обои с линолеумом.
– Ну вот. Сделай окна. Зимой теплее будет.
– Может, и сделаю.
Я положила трубку. Открыла ящик комода, достала конверт. Пересчитала деньги — сто восемьдесят две тысячи. Семь лет откладывала.
На следующий день пошла в фирму, которая ставит окна. Менеджер — девушка лет двадцати пяти — показала каталоги, рассказала про профили, стеклопакеты. Считала на калькуляторе.
– Два окна. С установкой и отливами — сто девяносто тысяч.
– Много.
– Это средний сегмент. Если хотите дешевле — есть эконом-вариант. Сто двадцать тысяч.
– А качество?
– Ну, похуже, конечно. Но тоже нормально. Лет пятнадцать прослужат.
Пятнадцать лет. Мне восемьдесят три будет.
– Я подумаю.
Я вышла на улицу. Шёл снег — мокрый, липкий. Я шла медленно, держась за перила. Под ногами скользко.
Дошла до подъезда. Поднялась на пятый этаж — лифт не работал третью неделю. Отдышалась на площадке. Вошла в квартиру.
Разделась, прошла на кухню. Включила чайник. Посмотрела на обои — угол отклеился ещё больше, сантиметров на восемь.
Села к столу. Смотрела в окно.
Через два часа позвонил Дима.
– Мам, ты как?
– Нормально.
– Ирка говорила, приезжала к тебе. Продукты привезла.
– Привезла.
– Вот и отлично. Мам, ты не злишься?
– Нет.
– Ну и хорошо. Понимаешь, у нас правда сейчас тяжело. Может, к лету что-то изменится.
– Может.
– Ладно, целую. Позвоню на неделе.
Я положила трубку. Встала, подошла к окну. Посмотрела вниз — во дворе дети лепили снеговика. Смеялись, кричали.
Открыла форточку. Дунуло холодом. Щель между рамой и стеной — миллиметра три. Я затыкала её поролоном, но он вылез, валяется на подоконнике.
Закрыла форточку. Вернулась на кухню.
«Недолго осталось».
В воскресенье я поехала к Диме. Он звал на обед — сказал, Ирка готовит утку.
Они живут в новостройке на окраине. Трёшка, восемьдесят пять метров. Я ехала час на автобусе и метро, потом ещё пятнадцать минут пешком.
Дима открыл дверь, обнял.
– Мам, привет! Заходи, раздевайся.
Я разделась, прошла в гостиную. Остановилась.
Диван. Огромный, кожаный, бежевый. Стоял у стены, занимал половину комнаты.
– Красиво, да?
Дима подошёл, провёл рукой по спинке.
– Вчера привезли. Триста тысяч стоит. Настоящая кожа, итальянская.
Я смотрела на диван. Триста тысяч.
– Дорого.
– Ну да. Но мы решили — надо себя баловать. Жизнь одна, правда?
Ирка вышла из кухни. На ней было новое платье — синее, с поясом.
– Галь, привет! Проходи, сейчас накрою.
Мы сели за стол. Ирка принесла утку, картошку, салат. Наливала вино в бокалы.
– Мам, ну что, как дела?
Дима отрезал утку.
– Нормально.
– Квартира как? Обои подклеила?
– Нет.
– Ну и правильно. Зачем напрягаться? Само как-нибудь отвалится.
Он засмеялся. Ирка тоже улыбнулась.
Я молчала. Ела картошку — она была вкусная, с чесноком и укропом.
– Мам, попробуй утку. Ирка специально для тебя готовила.
Я взяла кусочек. Утка таяла во рту.
– Вкусно.
– Правда?
Ирка обрадовалась.
– Я три часа возилась. Рецепт в интернете нашла.
Мы ели. Дима рассказывал про работу, про новый проект. Ирка — про детей, про школу.
Я слушала. Смотрела на диван.
Триста тысяч.
После обеда мы пили чай. Дима достал коробку конфет — бельгийских, по две тысячи рублей.
– Мам, держи. Забирай домой.
– Спасибо.
Я встала, прошла в прихожую. Надевала куртку.
– Мам, подожди. Я тебя отвезу.
Дима подошёл.
– Не надо. На автобусе доеду.
– Да брось, какой автобус. Сейчас заведу машину.
– Не надо, Дим. Правда.
Я вышла. Спустилась на лифте. Вышла на улицу.
Шла к остановке. В руках коробка конфет — две тысячи рублей. Дима купил их, не задумываясь. Просто взял в магазине, заплатил.
Две тысячи. Я откладываю столько за месяц, если повезёт.
Приехала домой. Разделась, прошла на кухню. Поставила коробку на стол.
Открыла ящик комода. Достала конверт. Пересчитала деньги.
Сто восемьдесят две тысячи.
Я копила семь лет. По две-три тысячи в месяц. Отказывала себе во всём: не покупала новую одежду, не ходила в кафе, не ездила в отпуск. Семь лет.
Дима купил диван за триста тысяч. Не задумываясь.
Я положила конверт обратно. Закрыла ящик.
Села на кухне. Смотрела на обои.
На комоде стояла фотография — Димина свадьба, две тысячи восьмой год. Он и Ирка, молодые, счастливые. Я стою рядом — в синем костюме, улыбаюсь. Мы тогда помогли им с квартирой: дали двести тысяч на первый взнос. Виктор снял деньги с депозита, мы три года потом жили впроголодь.
Дима обещал вернуть. Не вернул.
Я встала. Подошла к окну. Посмотрела вниз — двор пустой, темно.
Включила телефон. Открыла калькулятор.
Диван — триста тысяч. Конфеты — две тысячи. Утка — наверное, тысячи полторы. Вино — тысяча. Новое платье Ирки — тысяч пять, не меньше.
Итого: триста девять с половиной тысяч.
На мой ремонт денег нет.
Потому что мне недолго осталось.
Я не звонила Диме две недели. Он тоже не звонил.
Потом позвонила Ирка.
– Галь, ты почему не выходишь на связь? Дима беспокоится.
– Всё нормально. Просто была занята.
– Чем занята? Ты же на пенсии.
Я молчала. Она продолжила:
– Галь, ты не обиделась из-за ремонта? Ну мы же объяснили — денег нет.
– Я не обиделась.
– Ну и хорошо. Приезжай к нам на выходных. Дима соскучился.
– Не смогу. Дела.
– Какие дела?
– Свои.
Я положила трубку. Села у окна.
На следующий день приехал Дима. Позвонил в дверь, я открыла.
– Мам, что происходит? Ты на звонки не отвечаешь, Ирку отшила.
Он вошёл, не разуваясь.
– Я не отшивала. Сказала, что занята.
– Чем занята?
Он прошёл на кухню, огляделся.
– Что тут у тебя?
Посмотрел на обои — угол отклеился сантиметров на десять. На столе лежали каталоги окон.
– Это что? Ты что, всё ещё про ремонт думаешь?
Он взял один, полистал.
– Думаю.
– Мам, мы же говорили. Это не разумно.
Он положил каталог.
– Почему?
– Потому что. Мам, ну давай честно. Тебе шестьдесят восемь. Зачем тебе новые окна? Проживёшь ещё лет пять-семь — и всё. Зачем деньги на ветер?
Он сел на табуретку.
– Пять-семь лет?
– Ну да. В среднем по стране женщины до семидесяти пяти живут. Ты уже шестьдесят восемь. Считай сама.
Я смотрела на него. Он сидел, развалившись на табуретке. Куртка расстёгнута, брюки дорогие — тысяч за семь, не меньше.
– Моя мама прожила до девяноста двух.
– Ну это исключение. Вообще, мам, я не понимаю. У нас ипотека, у детей учёба. А ты хочешь деньги на окна тратить.
Он встал.
– Какие мои деньги?
– Да любые! Если ты сделаешь ремонт, у тебя денег не останется. Потом будешь у нас просить.
Он повысил голос.
– Я никогда не просила.
– Ещё как просила! В прошлом году ты болела, я таблетки покупал. Три тысячи потратил.
– Я отдала.
– Через полгода! И то я сам напомнил.
Я молчала. Он ходил по кухне.
– Мам, послушай меня. Я не хочу тебя обидеть. Но ты должна понять: в твоём возрасте надо думать о главном. О здоровье. О том, чтобы денег на врачей хватило. А ремонт — это глупость.
Он остановился.
– Значит, диван за триста тысяч — не глупость?
Он замолчал. Посмотрел на меня.
– При чём тут диван?
– При том, что у тебя на диван деньги есть. А мне на окна — нет.
– Мам, это разные вещи! Мы работаем, мы зарабатываем. Мы имеем право тратить на себя.
Он покраснел.
– А я не имею?
– Ты на пенсии! У тебя восемнадцать тысяч. Откуда у тебя деньги на ремонт?
– Я откладывала. Семь лет.
Он замолчал. Сел обратно на табуретку.
– Сколько?
Он спросил тихо.
– Сто восемьдесят две тысячи.
Он свистнул.
– Ничего себе. Я не знал.
– Теперь знаешь.
Он помолчал. Потом сказал:
– Мам, ну и что ты хочешь? Потратить всё на ремонт? А потом что? Если заболеешь?
– Не знаю. Но я хочу жить в нормальной квартире. Сейчас. Пока я ещё могу.
– Можешь. Но это неразумно. Мам, я не могу тебе запретить. Но я против.
Он встал.
– Я поняла.
Он ушёл. Хлопнул дверью.
Я осталась сидеть на кухне. Смотрела на каталоги.
Вечером позвонила Люся.
– Ну что?
– Поругались.
– И что теперь?
– Не знаю.
– Галь, сделай ремонт. На хрен его мнение.
Я засмеялась. Первый раз за две недели.
– Может, и сделаю.
– Не "может". Сделай. Ты заслужила.
Прошёл месяц.
Я заказала окна. Эконом-вариант — сто двадцать тысяч. Рабочие приехали в среду, поставили за день. Вечером я стояла у окна, смотрела во двор. Тепло. Не дует.
На обои и линолеум денег не осталось — шестьдесят две тысячи. Я решила: подожду. Ещё год-два накоплю.
Дима не звонил. Ирка тоже.
Через две недели он приехал. Позвонил в дверь, я открыла.
– Привет, мам.
Он сказал тихо.
– Привет.
– Можно войти?
Я посторонилась. Он вошёл, разделся. Прошёл на кухню. Остановился у окна.
– Новые. Поставила?
– Поставила.
– Дорого?
– Сто двадцать тысяч.
Он кивнул. Сел на табуретку.
– Мам, я подумал. Ты права. Надо было помочь.
Он сказал, не глядя на меня.
– Я вёл себя по-свински. Прости.
– Ладно.
– Нет, не ладно. Мам, я действительно думал, что тебе это не нужно. Что ты... ну, что недолго осталось. Но я был не прав.
Он посмотрел на меня.
Я села напротив.
– Дим, мне шестьдесят восемь. Может, я проживу ещё двадцать лет. Может, пять. Не знаю. Но эти годы — мои. И я хочу жить в нормальной квартире. Не в развалюхе.
Он кивнул.
– Понимаю.
– Ты не понимаешь. Ты купил диван за триста тысяч. Не задумываясь. А мне сказал, что я трачу деньги на ветер.
Он опустил голову.
– Мам, я дурак. Прости.
Я встала. Налила чай. Поставила перед ним кружку.
– Пей.
Мы сидели молча. За окном стемнело. Ветер выл, но в квартире тепло.
– Мам, давай я помогу с обоями. У меня премия будет в марте. Тысяч пятьдесят. Хватит?
– Не надо.
– Почему?
– Потому что я справлюсь сама.
Он посмотрел на меня. Открыл рот, хотел что-то сказать. Потом промолчал.
Допил чай. Встал.
– Ладно. Я пойду.
– Иди.
Он ушёл. Я осталась сидеть на кухне.
Через час позвонила Вера Ивановна.
– Галь, окна видела. Красота! Как тепло-то?
– Тепло. Не дует.
– Вот и молодец. А Димка приезжал?
– Приезжал.
– И что?
– Извинялся.
– Ну хоть так.
Я засмеялась.
– Вер, знаешь что? Мне всё равно.
– Как это?
– Он может извиняться, может не извиняться. Я всё равно сделала, что хотела. Окна стоят. Мне тепло.
Вера помолчала.
– Правильно, Галь. Живи для себя.
Я положила трубку. Встала, подошла к окну.
Во дворе горели фонари. Снег валил крупными хлопьями. Но в квартире тепло.
Я посмотрела на обои. Угол отклеился. Линолеум стёрся. Потолок в трещинах.
Но окна новые.
И мне шестьдесят восемь. И может, я проживу ещё двадцать лет. А может, пять.
Но эти годы — мои.
Сейчас я сижу на кухне. Пью чай. Смотрю в новое окно.
Не жалею.
Дима звонит раз в неделю. Спрашивает, как дела. Я отвечаю: нормально. Он говорит: мам, давай на обои скину. Я говорю: не надо. Он замолкает.
Ирка приезжала в прошлое воскресенье. Принесла продукты — опять дешёвые. Посмотрела на окна, сказала: хорошо получилось. Я кивнула.
Больше мы не говорили о ремонте.
А я откладываю дальше. По две тысячи в месяц. Может, через год сделаю обои. Может, через два. Не знаю.
Но я сделаю.
Потому что мне не "недолго осталось".
Мне остались МОИ годы. И я проживу их так, как хочу.
Напишите в комментариях — как вы считаете, права ли я? Или перегнула?
Если вам близки такие истории — подписывайтесь на канал. Публикую новые рассказы каждый день. Здесь — о том, как мы защищаем свои границы, отстаиваем право на достоинство и учимся жить для себя.