Дорогие мои, давайте начистоту: мы привыкли думать, что люди, написавшие песни нашего детства, жили долго и счастливо. Ну как же иначе? «Топ-топ, топает малыш» — разве мог её автор быть несчастным? «У причала я стою» — эту грусть Эдита Пьеха пела с таким надрывом, что казалось, у неё самой сердце разбито. Но за красивыми мелодиями, как за яркой витриной кондитерской, иногда скрывается пустая полка и продавец, который сам не пробовал сладкого.
Вот смотрите. Есть такие люди — композиторы-самородки. Без консерваторского диплома, без связей, без протекций. Просто выходят во двор с аккордеоном, а через год их песни поёт вся страна. Станислав Пожлаков был именно таким. Только в его истории, как в плохо настроенном радиоприёмнике, вместо чистого сигнала — сплошные помехи. Блокада, выживание, измены, забвение и дверь, которую соседи нашли приоткрытой.
Знакомая картина, правда? Как с той самой соседкой, у которой внук в медицинский поступил, а она всё жалуется на давление. Сначала переживаешь, потом сочувствуешь, а потом ловишь себя на мысли: «Милая, да твой внук уже интернатуру заканчивает, может, хватит капать валерьянку?» Вот и с Пожлаковым так: он всю жизнь писал музыку, которая лечила других, а самому лекарства почему-то не досталось.
Сегодня я хочу не просто пересказать биографию. Я хочу, чтобы мы вместе прислушались к этим помехам. Потому что в них — главный секрет. И ответ на вопрос: почему человек, подаривший нам столько счастья, сам его так и не нашёл?
Часть 1. Мальчик из 11-метровой комнаты, который остался один
4 января 1937 года в подмосковных Мытищах родился Станислав Пожлаков. Потом семья переехала в Ленинград — город, которому суждено было стать и его судьбой, и его личным адом.
Когда началась блокада, Станиславу было четыре года. У него были братья и сёстры — сколько именно, источники расходятся, но точно не один. И все они умерли. Голод, холод, дистрофия. Маленький Слава остался единственным ребёнком, пережившим эту зиму. Единственным из четверых. Представляете этот груз? Когда ты жив, а твои братья и сёстры — нет, и мама смотрит на тебя и видит в этом какой-то знак. Наверное, он и сам чувствовал: я должен жить за всех. И заодно — не имею права быть счастливым, потому что это будет предательством.
В их комнатке на 11 метрах ютились мама и сын. Был старенький радиоприёмник, который иногда ловил западные станции. Джаз. Блюз. Кларнеты Арти Шоу и Бенни Гудмена. Позже его друг детства вспоминал: «Эта музыка действовала на нас сильнее, чем сахар. Мы были голодные, холодные, но когда слышали саксофон — забывали обо всём».
Именно тогда Пожлаков впервые взял в руки аккордеон. Самостоятельно. Без педагогов, без методичек. Просто слушал и подбирал. Потом освоил саксофон, потом фортепиано. Абсолютный слух и феноменальная память заменяли ему нотную грамоту.
Интересный факт, почти мистический. В средней школе №107 он сидел за одной партой с Юрием Сенкевичем — тем самым, который потом станет знаменитым путешественником и ведущим «Клуба кинопутешествий». Они вместе организовали школьный оркестр: кто-то бил в барабан, кто-то мучил пианино, а Пожлаков играл на аккордеоне. И умерли они в один день — 25 сентября 2003 года. Сенкевич — от сердечной недостаточности в Москве, Пожлаков — при загадочных обстоятельствах в пустой питерской квартире. Словно кто-то наверху решил: раз уж начали вместе, вместе и заканчивайте.
Часть 2. «Вы ошиблись»: новогоднее чудо на Невском
После школы Пожлаков не пошёл в консерваторию. Не потому, что не хотел, а потому что нужно было работать и помогать маме. Он устроился в Ленгосэстраду — организацию, которая занималась концертной деятельностью в Ленинграде. Туда брали и без дипломов, если был талант. А талант у парня был такой, что о нём заговорили сразу.
Вскоре он женился на девушке по имени Жанна. О ней почти нет публичных сведений — в интервью Пожлаков упоминал редко, дочь рассказывала скупо. Но именно Жанна стала его первой музой и женой, родила дочь Юлию.
Жили они в коммуналке на Невском проспекте. Одна комната, раскладушка для ребёнка, вечный дефицит денег. Пожлаков писал песни, носил их на радио, но гонорары приходили с черепашьей скоростью. В какой-то момент семья оказалась на грани нищеты. Особенно остро это чувствовалось перед Новым годом.
Представьте: канун праздника. Маленькая Юля спит на раскладушке, укрытая старым одеялом. Жанна ходит по комнате, кусает губы. На столе — пустота. Даже бутылки дешёвого советского шампанского нет, не говоря уже о мандаринах или конфетах. Она предлагает мужу занять у кого-нибудь до получки. Пожлаков молчит. Он знает, что занимать не у кого, да и отдавать нечем.
И тут — стук в дверь. Почтальон. Заказное письмо. Станислав Иванович расписывается, вскрывает конверт и… замирает. Внутри — перевод. 1200 рублей. По тем временам — целое состояние. За песню «Мы — ребята 70-й широты», которую только что начали крутить по радио.
Первая фраза, которую он выдавил из себя, обращаясь к почтальону: «Наверное, вы ошиблись».
Не «ура», не «спасибо», не «мы спасены». А это растерянное, почти детское: «Вы, наверное, ошиблись». Потому что он не верил, что удача может прийти просто так. Что его творчество может кормить семью. Что он имеет право на праздник.
Знаете, мои хорошие, вот этот момент — он про многих из нас. Когда мы годами живём в режиме выживания, а потом счастье стучится в дверь, мы не открываем. Мы говорим: «Вы ошиблись адресом».
Часть 3. Талант без корочки: как самородок стал членом Союза композиторов
В СССР очень трепетно относились к «людям из народа». Если ты без образования, но гениально играешь на баяне, вышиваешь крестиком или варишь сталь — тебя превозносили. Пожлаков попал в эту категорию. У него не было диплома, но его мелодии звучали по всем радиостанциям.
Он писал легко, будто дышал. «Причал» (позже переименованная в «У причала я стою»), «Песня о добром человеке», «Колыбельная с четырьмя дождями», «Человек из дома вышел», «Песня о нежности». Каждая становилась хитом. Их пели Эдита Пьеха, Людмила Сенчина, Муслим Магомаев, Нина Бродская, Аида Ведищева, Майя Кристалинская, Валентина Толкунова.
Особенно выделяли «Песню о нежности». Людмила Сенчина, исполняя её, каждый раз плакала. Говорят, она не могла сдержать слёз даже на записи, даже после дублей. Эта песня была настолько личной, настолько выстраданной, что казалось — Пожлаков написал её не для эстрады, а для кого-то одного. Для женщины, которую любил и не мог удержать.
Кстати, о кино. В 1972 году вышел документальный фильм «Песня о добром человеке. Композитор Станислав Пожлаков» — большая редкость для человека без формального музыкального образования. Потом была музыка к «Кортику», «Бронзовой птице», «Лесным качелям», «Всего одна». Его принимали везде. Его ценили.
Но внутри, как позже признавались близкие, жила постоянная тревога. Ему казалось, что всё это — временно. Что однажды придут и скажут: «Извините, произошла ошибка, диплома-то нет». И отберут.
Часть 4. Тайная любовь Эдиты Пьехи: «Я всю жизнь была в него влюблена»
Теперь давайте поговорим о самом деликатном. Об Эдите Пьехе и её чувствах, о которых она молчала полвека.
Они познакомились в 60-х. Пьеха была уже звездой, но ещё женой Александра Броневицкого — очень ревнивого, властного, контролирующего. Пожлаков принёс ей песню «У причала я стою». Эдита Станиславовна прослушала и поняла: это хит. Записала. И с этой минуты, по её собственному признанию, «влюбилась в автора раз и навсегда».
Но — молчала. Никаких романов, никаких интрижек. Почему? Броневицкий бы не простил. Да и сам Пожлаков был человеком, который не рушил семьи. Он мог изменять своей жене, заводить мимолётные романы на гастролях, но вторгаться в чужой брак — это было для него табу. Слишком хорошо он помнил, как легко теряется всё, что дорого.
Пьеха унесла эту тайну с собой. Лишь после смерти композитора, когда журналисты спросили её прямо, она тихо сказала: «Я всю жизнь была в него влюблена». И добавила, что отправила на похороны венок с надписью из их общей песни: «У причала я стою».
Представляете, каково это? Любить человека сорок лет и ни разу не сказать ему об этом. Ждать, что он догадается. А он, возможно, и догадывался, но тоже молчал. Потому что «не положено», «у него семья», «у неё муж», «мы артисты, у нас репутация».
Вот она, советская этика: запрещать себе счастье ради приличий.
Часть 5. Жанна, Юлия, Нина: три женщины, две семьи, один раскол
Вернёмся к личной жизни. С Жанной они развелись, когда дочери Юлии было около 14 лет. Причина банальная до слёз: измены. Пожлаков много гастролировал, поклонницы вешались на шею, сладкий яд популярности кружил голову. Жанна терпела, терпела, а потом поставила точку.
Интересно, что именно в браке с Жанной были написаны самые тёплые, светлые, «домашние» песни. Дочь Юлия позже призналась: «Мама была для отца музой. Просто он понял это слишком поздно».
Второй женой стала Нина Молтянская. Они встретились в Театре эстрады. Нина не была артисткой, но была близка к искусству. Она полюбила Пожлакова самозабвенно и полностью растворилась в нём.
Их совместная жизнь — это анекдот про пять сгоревших чайников. Сама Нина рассказывала: «Мы могли сесть за рояль, начать разбирать новую мелодию и не замечать ничего вокруг. Вода выкипала, чайник выгорал дотла, а мы всё играли и играли».
Этот брак оказался бездетным. Возможно, потому что всё тепло уходило в музыку. Или потому что Пожлаков уже исчерпал ресурс отцовства. Дочь выросла и жила своей жизнью, а новой семьи не случилось.
Часть 6. «Он продолжал писать. Но эти песни уже не находили слушателя»
Конец 80-х ударил по Пожлакову сильнее, чем артиллерийский обстрел его блокадного детства. Страна менялась. Вместо лирики и мелодичной эстрады пришли «Комбинация», «Ласковый май» и криминальный шансон. Никому не нужны были песни о нежности. Нужны были песни о «крышах» и «малинах».
Пожлаков пытался адаптироваться. Писал новые мелодии. Но они звучали как-то… несовременно. Их не брали на радио, не заказывали на телевидении. Он стал неудобен. Он стал старым. Он стал лишним в новой России.
В 2000 году группа известных артистов и музыкантов обратилась к губернатору Санкт-Петербурга с просьбой оказать материальную поддержку композитору. Пожлаков к тому времени почти не ходил, нуждался в лекарствах и уходе. Ответ был кратким: отказано.
Представляете масштаб унижения? Человек, чьи песни пела вся страна, вынужден просить подачку у чиновников — и получает от ворот поворот.
Нина Молтянская вспоминала: «Он не жаловался. Просто садился за инструмент и играл. Говорил: «Музыка никуда не денется. Люди устанут от этой попсы и вернутся». Он верил до последнего».
Часть 7. Последняя песня и приоткрытая дверь
Последнюю свою песню Пожлаков написал незадолго до смерти. Она называлась «Ночь окутала город родной». Он хотел отдать её детскому хору. Верил, что дети смогут донести эту простую, тихую красоту.
25 сентября 2003 года соседи по дому на улице Фрунзе, 23, заметили, что дверь в квартиру Пожлакова приоткрыта. Заглянули. Он лежал на полу. Холодный.
Официальная причина смерти не была установлена. Скорая констатировала смерть, полиция составила протокол, тело увезли. Всё. Эдуард Хиль, друг и коллега, в интервью позже обмолвился: «Я не верю, что это была просто остановка сердца. Он не пил, не болел, не ссорился с соседями. Он просто исчез. Такое впечатление, что ему помогли уйти».
Но расследование не проводили. Кому нужен старый композитор без денег и связей? Дело закрыли, даже не начав.
Ирония судьбы: в тот же день умер Юрий Сенкевич. Однокашник, друг юности, с кем они когда-то собирали школьный оркестр. Два мальчика из блокадного Ленинграда ушли в один день. Словно кто-то большой и невидимый провёл рукой по клавишам и нажал две белые ноты одновременно — тихо, но навсегда.
Часть 8. А был ли счастлив человек, написавший «Топ-топ»?
Дорогие мои, я всё время возвращаюсь к этому вопросу. Пожлаков писал песни, которые дарили радость миллионам. «Топ-топ, топает малыш» — какая наивная, светлая колыбельная. Её напевали мамы, укачивая детей. Она стала символом безмятежного детства.
Но сам композитор своего детства не имел. В четыре года он видел смерть братьев и сестёр. В шесть — ел хлеб пополам с опилками. В двадцать — жил в коммуналке с раскладушкой в углу. В тридцать — развёлся с женой, которую, возможно, до конца не ценил. В шестьдесят — оказался никому не нужен в собственной стране.
Нина Молтянская после его смерти сказала в одном интервью: «Знаете, он всегда боялся, что его музыка забудется. Что песни умрут вместе с ним. Но они живы. Значит, и он жив».
Да, его песни не забыты. «У причала» перепевают до сих пор. «Топ-топ» звучит в рекламе и фильмах. «Песню о нежности» включают в сборники лучших баллад.
Вот только самого Пожлакова уже нет. И той радости, которую он дарил другим, ему самому почему-то не досталось.
Вместо эпилога: урок для нас
Знаете, глядя на эту историю, я думаю не столько о композиторе, сколько о нас с вами. О том, как легко мы забываем тех, кто делал нашу жизнь светлее. О том, как несправедливо устроен мир, в котором «спасибо» часто приходит слишком поздно.
Моя бабушка, царствие ей небесное, говаривала: «Если хочешь сказать человеку доброе слово — не откладывай на завтра. Послезавтра может быть уже поздно и адрес не тот».
Пожлакову говорили добрые слова уже после похорон. Пьеха призналась в любви, когда венок с её лентой положили на свежую могилу. Хиль назвал смерть друга подозрительной, когда тело увезли в морг. Чиновники спохватились, когда пресса подняла шум, — но денег семье так и не выделили.
А песни остались. И в них — он сам. Мальчик с абсолютным слухом, который выжил в блокаду, написал музыку для всей страны и ушёл тихо, оставив дверь приоткрытой.
Как будто всё ещё ждал, что кто-то войдёт и скажет: «Извините, произошла ошибка. Вы нам очень нужны».
Только никто не вошёл.
А как вы думаете, мои хорошие, почему мы так часто замечаем ценность человека только после того, как его дверь оказывается приоткрыта в пустоту? И что нужно сделать, чтобы этот механизм наконец сломался?
Не пропустите новые публикации — подпишитесь, чтобы не потеряться в ленте. У нас ещё много историй о тех, кто подарил нам счастье, но так и не получил своё.