В тот вечер я легла раньше обычного. Голова раскалывалась после двенадцатичасового дня в офисе, в висках стучало, хотелось только одного — тишины. Алексей ушёл забирать Сашу из секции, свекровь с золовкой остались на кухне пить чай. Я закрыла дверь спальни, легла на кровать и закрыла глаза.
А потом услышала.
Стена между спальней и кухней оказалась тоньше, чем я думала все эти годы. Или они просто никогда не говорили так громко. Голос свекрови прорезал темноту:
– Квартирная нахлебница!
Я замерла. Пальцы сжали одеяло.
– Мама, тише, – это Ирина, золовка. – Она же слышит.
– Да спит она. Видела, какая вялая пришла?
Тело будто налилось свинцом. Я не дышала.
Шесть лет назад Алексей привёз меня к родителям впервые. Его отец, Пётр Васильевич, встретил на пороге — крепкий мужчина с добрыми глазами, крепко пожал руку. Людмила Петровна стояла в коридоре и оценивающе смотрела с головы до ног. Я тогда подумала: строгая, но справедливая.
Мы поженились через полгода. Небольшая свадьба, сорок человек гостей, ресторан на окраине. Свекровь весь вечер сидела с каменным лицом. Когда я подошла поздравить, она сказала:
– Алёша мог бы найти получше.
Я тогда решила, что ослышалась.
Через два года родился Саша. Людмила Петровна приехала в роддом с букетом гвоздик и пакетом яблок. Посмотрела на внука через стекло, кивнула:
– Похож на нашу семью.
На меня даже не взглянула.
Ещё через четыре года умер Пётр Васильевич. Инфаркт, среди ночи, скорая не успела. Людмила Петровна осталась одна в их двухкомнатной квартире на Ленинском проспекте. Алексей предложил:
– Мама переедет к нам. У неё же никого нет.
Я не возражала. Наша трёшка была достаточно большой, семьдесят два метра. Одна комната — наша с Алексеем, вторая — Сашина, третья — гостевая, как раз для свекрови. Я сама помогала ей собирать вещи, упаковывать комод, складывать фотографии покойного мужа.
В первый же вечер после переезда Людмила Петровна сидела на кухне с Ириной. Я проходила мимо в комнату, услышала обрывок:
– ...слишком много себе позволяет.
Тогда я тоже подумала, что речь не обо мне.
Но вот сейчас, лёжа в темноте спальни, я слышала каждое слово.
– Алёшка мог бы жениться на ком угодно, – голос Ирины был ехидным. – А взял эту... Ни красоты, ни ума особого.
– Зато с квартирой, – свекровь усмехнулась. – Хотя она думает, будто это её заслуга.
Руки задрожали. Я встала, подошла к двери, прислонилась ухом к стене.
– Мам, а она правда не знает? – Ирина.
– Что знает? Алёшка ей не говорил про завещание. Пусть думает, что сама квартиру купила на свои копейки.
Голова закружилась. Какое завещание?
Мы купили эту квартиру в две тысячи восемнадцатом. Я тогда работала главным бухгалтером, зарплата восемьдесят тысяч. Алексей — менеджером, семьдесят. Копили четыре года, влезли в ипотеку на два миллиона. Первый взнос — полтора миллиона — собрали вместе: моя премия, его накопления, немного родители помогли...
Родители помогли.
Триста тысяч дал Пётр Васильевич. Я помнила, как он передавал конверт Алексею на кухне их старой квартиры, говорил: "Молодым на жильё". Я благодарила, обещала вернуть. Он махнул рукой: "Какой вернуть, это внуку на будущее".
Триста тысяч из полутора миллионов.
– Она думает, квартира её, – свекровь усмехнулась. – А на самом деле папин вклад был решающим.
– Мам, так там же триста всего было, – Ирина.
– Ну и что? Без этих денег ипотеку бы не дали. Так что квартира наша, семейная. А она здесь временная жиличка.
Дыхание перехватило. Я сползла по стене на пол, обхватила колени руками.
Временная жиличка.
Шесть лет я платила ипотеку. Сорок восемь тысяч в месяц, из моей зарплаты, потому что Алексей "вкладывался в коммуналку". Шесть лет — это семьдесят два месяца. Семьдесят два умножить на сорок восемь — три миллиона четыреста пятьдесят шесть тысяч рублей.
Триста тысяч свёкра минус три с половиной миллиона моих денег.
А я — временная жиличка.
– Ладно, мам, не кипятись, – Ирина. – Она хоть готовит нормально, за Сашкой смотрит.
– Это да, – свекровь хмыкнула. – Хоть какая-то польза. А то сидела бы на шее.
Я сидела на полу и смотрела в темноту. Внутри наливалась тяжесть — не обида, что-то другое. Холодное.
На кухне зазвенела посуда. Они мыли чашки, собирались расходиться.
– Ирка, ты завтра заедешь? – свекровь.
– Да, привезу торт. Только её не угощай.
Они засмеялись.
Я поднялась с пола, легла на кровать. Когда через час вернулись Алексей и Саша, я притворилась спящей.
Утром я встала в шесть, как обычно. Сварила кофе, приготовила Саше завтрак, разогрела свекрови кашу — она любила овсяную, на молоке, с мёдом. Людмила Петровна вышла на кухню в халате, села за стол, посмотрела на тарелку:
– Опять жидкая.
Я не ответила. Налила ей чай, поставила рядом малиновое варенье — она пила только с малиной, я специально покупала в "Азбуке вкуса", триста двадцать рублей банка.
– Сахар давай, – она даже не посмотрела на меня.
Я подала сахарницу.
Алексей вышел из душа, сел рядом, взял бутерброд. Саша возился с телефоном. Обычное утро. Я стояла у плиты и смотрела на свекровь.
Квартирная нахлебница.
Вечером я пришла домой в восемь. Алексея не было — задержался на работе. Саша делал уроки в своей комнате. Людмила Петровна сидела на кухне с Ириной, они ели торт. Тот самый, который золовка обещала привезти.
Я прошла мимо, кивнула. Ирина посмотрела, усмехнулась:
– Марин, хочешь кусочек?
– Спасибо, не надо.
– Ну как знаешь, – она отрезала себе ещё один, огромный. – Мы тут с мамой отмечаем.
– Что отмечаете?
– Да так, женские дела, – Ирина хихикнула.
Я прошла в спальню, закрыла дверь. Села на кровать, достала телефон. Открыла калькулятор.
Три миллиона четыреста пятьдесят шесть тысяч — ипотека.
Коммуналка — девять тысяч в месяц, шесть лет — шестьсот сорок восемь тысяч.
Продукты — тридцать тысяч в месяц, шесть лет — два миллиона сто шестьдесят тысяч.
Лекарства для свекрови — пятнадцать тысяч в месяц (давление, суставы, сердце) — один миллион восемьдесят тысяч.
Одежда Саше, игрушки, секции — двадцать тысяч в месяц — один миллион четыреста сорок тысяч.
Итого: восемь миллионов семьсот восемьдесят четыре тысячи рублей за шесть лет.
Вклад свёкра: триста тысяч.
Я положила телефон на тумбочку. Встала, подошла к двери. Из кухни доносились голоса:
– ...она сегодня такая кислая ходит, – Ирина.
– Да пусть, – свекровь. – Главное, чтобы борщ сварила. А то Алёшка голодный придёт.
– Мам, а ты ей так и не сказала про завещание?
– Зачем говорить? Пусть живёт спокойно. Всё равно квартира по документам на Алёшу оформлена, я проверяла.
Я прислонилась лбом к двери.
Квартира оформлена на обоих. Я видела договор купли-продажи: Алексей Петров и Марина Петрова, совместная собственность. Но ипотеку платила я. Каждый месяц, с моей карты, автоплатёж.
– А если она узнает? – Ирина.
– Откуда? Алёшка ей не скажет. Он вообще ничего ей не говорит, боится скандала.
– Слабак твой сын, мам.
– Зато послушный.
Они снова засмеялись.
Я вернулась на кровать. Открыла заметки в телефоне, начала записывать. Дата, время, фразы дословно. "Квартирная нахлебница". "Временная жиличка". "Алёшка ей не говорил про завещание".
Через полчаса вернулся муж. Зашёл в спальню, бросил портфель на стул:
– Привет. Ужин готов?
Я посмотрела на него. Сорок лет, начинает лысеть, серые глаза — как у матери. Стоит в дверях и ждёт, когда я встану и пойду греть ему борщ.
– Алёш, а про какое завещание говорила твоя мама?
Он замер. Лицо побелело.
– Что?
– Завещание. Твой отец оставил завещание?
– Я... откуда ты...
– Просто ответь.
Он опустил глаза:
– Папа оставил мне в наследство триста тысяч. Те самые, что мы вложили в квартиру.
– И ты не сказал.
– Марин, ну какая разница? Деньги же всё равно пошли на нашу квартиру.
– Какая разница? – я встала. – Твоя мать шесть лет считает меня нахлебницей, потому что я живу в квартире, купленной на деньги твоего отца.
– Она не так думает...
– Она именно так думает. Я слышала. Вчера. Вы думали, я сплю.
Лицо Алексея стало ещё бледнее:
– Марин, ну мама просто...
– Просто что? Просто шесть лет я плачу ипотеку, кормлю её, покупаю лекарства, готовлю, убираю. А она называет меня квартирной нахлебницей.
– Она не это имела в виду...
– Алексей, – я шагнула ближе. – Ты сейчас защищаешь свою мать?
Он молчал. Смотрел в пол.
– Выходи, – я открыла дверь. – Ужин на плите.
Он вышел. Я закрыла дверь, села на кровать. Руки дрожали.
На следующий день я пришла с работы в семь вечера. Купила по дороге диктофон — маленький, китайский, девятьсот рублей в переходе. Включила, положила в карман халата. Вышла на кухню.
Людмила Петровна сидела за столом, резала колбасу. Я поставила чайник, достала хлеб. Свекровь посмотрела:
– Что такая нарядная?
– Обычная одежда.
– Ну да, – она усмехнулась. – Для тебя и это нарядно.
Я промолчала. Заварила чай, поставила чашку перед ней. Села напротив.
– Людмила Петровна, хотела спросить. Про завещание.
Она замерла с ножом в руке:
– Какое завещание?
– Которое оставил Пётр Васильевич. Триста тысяч.
Лицо свекрови окаменело:
– Алёшка сказал?
– Я узнала.
– Ну и что ты узнала? – она положила нож. – Что мой муж оставил деньги сыну? Это его право.
– Конечно, – я кивнула. – Только вы почему-то считаете, что эти триста тысяч дают вам право называть меня нахлебницей.
Она вскинулась:
– Я никогда...
– Вчера. На кухне. С Ириной. Вы говорили: "квартирная нахлебница", "временная жиличка". Думали, я не слышу.
Щёки свекрови залились краснотой:
– Подслушивала?!
– Стена тонкая, – я пожала плечами. – Вы просто громко говорили.
– Ну и что с того? – она вскочила. – Это моя квартира! Мой муж дал деньги!
– Триста тысяч из полутора миллионов первого взноса, – я достала телефон, открыла калькулятор. – Это двадцать процентов. Остальные восемьдесят — мои и Алексея.
– Без этих денег вам ипотеку бы не дали!
– Без этих денег мы бы копили ещё полгода, – я посмотрела на неё. – И купили бы квартиру без вашей помощи.
Людмила Петровна схватилась за спинку стула:
– Неблагодарная! Мы вам помогли, а ты...
– Вы помогли один раз. Триста тысяч. За шесть лет я заплатила три с половиной миллиона ипотеки, – я зачитала с телефона. – Плюс миллион на ваши лекарства. Плюс два миллиона на продукты. Плюс полмиллиона на коммуналку. Итого — восемь миллионов семьсот тысяч.
– Это твоя обязанность! – свекровь стукнула кулаком по столу. – Ты жена, мать!
– И временная жиличка, – я встала. – Так вы сказали.
Она открыла рот, закрыла. Глаза налились злостью:
– Убирайся из моей кухни.
Я вышла. Диктофон в кармане тихо записывал.
В спальне я скинула файл на компьютер. Двенадцать минут записи. Голос свекрови отчётливый: "Это моя квартира! Мой муж дал деньги!" Потом: "Без этих денег вам ипотеку бы не дали!" И в конце: "Убирайся из моей кухни".
Я сохранила файл в трёх местах: компьютер, флешка, облако.
Алексей вернулся в десять. Зашёл в спальню, сел на край кровати:
– Мама сказала, вы поругались.
– Не поругались. Я задала вопрос, она назвала это своей кухней.
– Марин, ну она просто разнервничалась...
– Алёш, – я повернулась к нему. – Ты слышал, как твоя мать называет меня нахлебницей?
Он молчал.
– Слышал?
– Один раз, – тихо. – Давно. Я думал, она больше не будет.
– Она говорит это шесть лет, – я встала. – Каждый раз, когда я не слышу. С Ириной, по телефону, наверное, с соседками. Я для неё чужая.
– Она просто привыкла к отцу, тяжело одной...
– Алексей, – я шагнула к нему. – Я шесть лет плачу за эту квартиру. Я покупаю твоей матери лекарства, готовлю ей еду, стираю её бельё. Я встаю в шесть утра, чтобы она проснулась и нашла готовый завтрак. И она называет меня нахлебницей.
Он опустил голову:
– Что ты хочешь?
– Я хочу, чтобы твоя мать съехала.
Он вскинулся:
– Марина, это моя мать!
– Это моя квартира, – я посмотрела ему в глаза. – На которую я заплатила в двадцать восемь раз больше, чем твой отец.
– Ей некуда идти!
– У неё есть квартира на Ленинском. Двушка. Она сдаёт её уже шесть лет.
Лицо Алексея стало белым:
– Откуда ты знаешь?
Я достала телефон, открыла скриншот переписки. Ирина писала свекрови в WhatsApp месяц назад: "Мам, квартиранты опять задерживают оплату?" Ответ: "Да, уже третий месяц. Надо новых искать. Двадцать пять тысяч в месяц потеряю".
– Твоя мама получает двадцать пять тысяч в месяц от сдачи квартиры, – я показала экран Алексею. – Шесть лет — это один миллион восемьсот тысяч рублей. На эти деньги можно снять жильё.
– Как ты...
– Телефон твоей мамы подключён к нашему семейному облаку, – я пожала плечами. – Ты сам настроил два года назад, помнишь? Чтобы фотографии Саши автоматически сохранялись.
Алексей сидел и молчал.
– Так вот, – я убрала телефон. – Твоя мать может позволить себе съехать. И я хочу, чтобы она это сделала.
– Марин, она всё равно моя мать...
– А я твоя жена, – я перебила. – Шесть лет. Выбирай.
Он поднялся, вышел из комнаты. Я осталась одна.
Неделю мы жили в тишине. Алексей избегал разговоров, ночевал на диване. Людмила Петровна демонстративно не выходила из комнаты, когда я была дома. Саша чувствовал напряжение, спрашивал: "Мама, вы с папой поругались?" Я отвечала: "Нет, солнце, всё хорошо".
В субботу приехала Ирина. Они снова сидели на кухне, пили чай. Я была в спальне, диктофон лежал на подоконнике — я начала оставлять его включённым, когда уходила.
Вечером прослушала запись.
Голос Ирины:
– Мам, а что она вообще о себе возомнила? Чтобы тебя выгонять!
– Да пусть попробует, – свекровь. – Алёшка мне не даст. Он же знает, что я одна.
– А он в курсе, что ты квартиру сдаёшь?
Пауза.
– Откуда ему знать, – свекровь, тише. – Я ему не говорила.
– Мам, серьёзно? – Ирина засмеялась. – Ты шесть лет получаешь деньги и Алёшке не сказала?
– А зачем? Это мои деньги. Мне покойный муж квартиру оставил.
– Ну да, но Алёша же думает, ты без средств...
– И пусть думает. Так он больше старается, помогает.
Я остановила запись. Перемотала, прослушала ещё раз.
"Мои деньги. Мне покойный муж квартиру оставил."
Один миллион восемьсот тысяч за шесть лет. Плюс стоимость самой квартиры на Ленинском — по рынку сейчас миллионов семь-восемь.
Я открыла ноутбук. Вбила адрес их старой квартиры в поисковик. Нашла объявление о сдаче на "Авито": "2-комн. кв., Ленинский пр., 48 м², 25 000 ₽/мес."
Скриншот.
Потом открыла сайт Росреестра. Заказала выписку о собственности — триста рублей. Пришла через час. Собственник: Людмила Петровна Петрова. Дата регистрации: 2020 год, август. Через два месяца после смерти мужа.
Ещё один скриншот.
Я создала папку на компьютере: "Документы". Скопировала туда:
- Запись разговора №1 (вчерашний, 12 минут)
- Запись разговора №2 (сегодняшний, 8 минут)
- Скриншот переписки Ирины и свекрови о квартирантах
- Объявление о сдаче квартиры
- Выписка из Росреестра
- Расчёт моих расходов за 6 лет (файл Excel)
Потом скопировала папку на флешку. Флешку положила в сумку.
Вечером, когда Алексей лёг спать на диване, я вышла к нему:
– Алёш, нам надо поговорить.
Он открыл глаза:
– Сейчас?
– Да. Я тебе кое-что покажу.
Мы прошли на кухню. Я открыла ноутбук, включила запись.
Голос свекрови: "Алёшка мне не даст. Он же знает, что я одна."
Потом: "Ты шесть лет получаешь деньги и Алёшке не сказала?"
Ответ: "А зачем? Это мои деньги."
Алексей сидел бледный. Слушал.
Я выключила запись:
– Твоя мама шесть лет получает двадцать пять тысяч в месяц от сдачи квартиры. Ты об этом знал?
Он молчал.
– Алексей, я спрашиваю.
– Нет, – тихо. – Не знал.
Я показала ему скриншот объявления:
– Вот её квартира на "Авито". Двадцать пять тысяч.
Потом выписку из Росреестра:
– Вот документ. Квартира на неё оформлена. Она собственник.
Потом таблицу в Excel:
– А вот сколько я потратила на неё за шесть лет. Один миллион восемьдесят тысяч на лекарства. Два миллиона сто шестьдесят на продукты. Три с половиной миллиона на ипотеку...
– Хватит, – он закрыл глаза. – Я понял.
– Нет, – я наклонилась ближе. – Ты не понял. Твоя мать шесть лет притворялась беспомощной старушкой, которой некуда идти. Я кормила её, поила, покупала лекарства. А она получала двадцать пять тысяч в месяц и называла меня нахлебницей.
Алексей сжал кулаки:
– Она моя мать.
– И что?
– Я не могу её выгнать!
– Алексей, – я выпрямилась. – У меня есть записи. У меня есть доказательства. Я могу показать это всем: твоим друзьям, коллегам, родственникам. Все узнают, какая твоя мама.
Он вскочил:
– Ты шантажируешь меня?!
– Нет, – я посмотрела ему в глаза. – Я даю тебе выбор. Либо твоя мать съезжает добровольно, либо я сделаю так, что она захочет съехать сама.
– Это угрозы...
– Это факты, – я закрыла ноутбук. – Подумай до понедельника.
Я вернулась в спальню, закрыла дверь.
В понедельник утром я встала в шесть, как всегда. Сварила кофе, приготовила завтрак. Людмила Петровна вышла на кухню в халате, села за стол. Я поставила перед ней тарелку с кашей.
Она посмотрела:
– Холодная.
– Разогрей в микроволновке.
Свекровь вскинулась:
– Что?
– Я сказала: разогрей в микроволновке. Сама.
Лицо её налилось краснотой:
– Как ты смеешь...
– Людмила Петровна, – я села напротив. – Собирайте вещи. Две недели на сборы. Потом съезжаете.
Она открыла рот, закрыла. Потом завизжала:
– Алёша! АЛЁША!
Муж выбежал из спальни:
– Что случилось?!
– Она меня выгоняет! – свекровь ткнула в меня пальцем. – Скажи ей!
Алексей посмотрел на меня. Я молчала.
– Алёша, скажи этой... этой... что это моя квартира!
– Мама, – он опустил глаза. – Собирай вещи.
Тишина.
Людмила Петровна медленно повернулась к сыну:
– Что ты сказал?
– Собирай вещи, – он не поднимал головы. – Две недели. Потом съезжаешь.
– Ты... ты на её стороне?!
– Мама, у тебя есть квартира. Я знаю. Марина показала.
Свекровь побелела:
– Она подслушивала! Копалась в моих вещах!
– Ты шесть лет врала, – Алексей поднял голову. – Говорила, что тебе некуда идти. А сама получала деньги от квартирантов.
– Это МОИ деньги!
– И эта квартира МОЯ, – я встала. – На которую я заплатила в двадцать восемь раз больше, чем ваш покойный муж. Две недели, Людмила Петровна.
Она смотрела на меня, на сына. Глаза налились слезами:
– Алёша, ну как ты можешь...
– Мама, хватит, – он устало махнул рукой. – Просто собирайся.
Людмила Петровна вскочила, опрокинув стул:
– Неблагодарные! Я вас кормила, растила!
– Вы ничего мне не давали, – я спокойно посмотрела на неё. – Кроме триста тысяч шесть лет назад. Которые я вернула в первые шесть месяцев ипотеки.
Она открыла рот, но слов не нашла. Развернулась, выбежала из кухни. Хлопнула дверь в её комнату.
Алексей сел на стул, опустил голову на руки:
– Господи...
– Алёш, – я подошла, положила руку на плечо. – Это правильное решение.
Он молчал.
Через два дня приехала Ирина. Орала в коридоре полчаса: "Как вы могли! Старая женщина! Ей шестьдесят четыре!" Я вышла из спальни, показала ей папку с документами на планшете:
– Хочешь, отправлю это всем вашим родственникам? Или друзьям твоей матери? Пусть знают, какая она.
Ирина замолчала. Посмотрела на экран — там была открыта запись разговора, таймлайн: 8 минут 34 секунды. Заголовок: "Людмила Петровна о том, как скрывала доход от сына".
– Ты... – она побелела. – Ты записывала?
– Диктофон стоит триста рублей, – я пожала плечами. – Очень удобная вещь.
Золовка развернулась и ушла.
Через неделю Людмила Петровна съехала. Алексей помог ей вызвать грузчиков, отвезти вещи на Ленинский. Она не попрощалась. Села в такси, даже не обернулась.
Вечером того же дня я зашла в её бывшую комнату. Пусто. Только запах её духов ещё висел в воздухе — "Красная Москва", она всегда ими пользовалась.
Я открыла окно. Проветрила.
Прошло три недели. Алексей всё ещё молчит за ужином, избегает моего взгляда. Саша спрашивал первые дни: "Когда бабушка вернётся?" Я отвечала: "Не знаю, солнце".
Людмила Петровна звонила Алексею дважды. Кричала в трубку, что я разрушила семью, что она никогда не простит. Он слушал молча, потом просто клал трубку на стол, пока она не выговаривалась.
Вчера я открыла облако. Семейное. Удалила оттуда доступ свекрови — теперь её телефон не синхронизируется с нашими фотографиями. Алексей заметил, спросил:
– Зачем?
– Она больше не семья, – я ответила.
Он кивнул. Не стал спорить.
Сегодня утром я встала в семь, а не в шесть. Сварила кофе только себе и Алексею. Саше сделала бутерброды. Кашу не варила — некому есть.
Села за стол на кухне. Тишина. Никто не говорит: "Опять жидкая". Никто не требует чай с малиной.
Я посмотрела на пустой стул, где раньше сидела свекровь.
И знаете что?
Мне не жалко.
Ни разу за эти три недели я не пожалела о своём решении. Ни когда Алексей молчал. Ни когда Саша спрашивал про бабушку. Ни когда Ирина написала мне: "Ты бессердечная".
Я шесть лет терпела. Платила. Молчала. А потом услышала правду через тонкую стену.
И поняла: того, кто называет тебя нахлебницей в твоём же доме, не должно быть в этом доме.
Вот и всё.