Ольга возвращалась из магазина в половину девятого вечера и не думала ни о чём хорошем.
Отчёт горел. Клиент прислал правки в пятницу вечером – как будто специально дождался, когда она уже закроет ноутбук, – и теперь вся эта красота висела над выходными тёмным облаком. В одной руке – сумка с гречкой, кефиром и хлебом. В другой – пакет, в котором что-то тихо звякало. Настроение было ровно такое же.
Она толкнула дверь подъезда, шагнула внутрь – и почти сразу остановилась.
На лестничной площадке второго этажа сидели дети.
Девочка – лет девяти, не больше – устроилась прямо на ступеньке, поджав ноги под себя. Рядом стоял малыш. Лет пяти. Круглое лицо, нижняя губа закушена, а в стиснутом кулаке – красная пластмассовая машинка, которую он держал так, будто это было самое ценное, что у него есть.
Они смотрели на Ольгу. Молча. Без слёз, без испуга.
Почему-то именно это – что без слёз – резануло сильнее всего.
– Привет, – сказала Ольга. Поставила пакеты прямо на ступеньку, присела на корточки, чтобы не нависать над ними. – Вы тут живёте?
Девочка кивнула. Один бант у неё сполз почти к уху, второй ещё держался – и эта маленькая деталь отчего-то была невыносимой. Кто-то же заплетал ей эти косички. Завязывал банты. Говорил: «Стой смирно, не вертись».
– Мама ушла давно, – сказала девочка. – А мы голодные.
Ольга моргнула.
– Как тебя зовут?
– Даша. А это Антошка.
– Даш, а когда мама ушла, помнишь?
Девочка подумала. Не так, как думают дети, когда не знают ответа, – а как думают люди, которые пересчитывают дни и очень боятся ошибиться.
– В пятницу. Утром. Она сказала – на работу, к вечеру вернётся.
Ольга достала телефон. Посмотрела на дату.
Воскресенье. Почти девять вечера.
Что-то холодное и тихое шевельнулось внутри – где-то под рёбрами.
– То есть вы уже два дня тут? – спросила она осторожно.
– Угу. – Даша смотрела в пол. – Мы дома были. У нас ключ есть. Я вчера кашу сварила, последнюю. Сегодня утром чай с сахаром. Потом сахар тоже закончился. Антошка захотел есть, мы вышли.
Антошка при этих словах не шевельнулся. Только сжал машинку чуть крепче.
Ольга посмотрела на него.
– Антош, ты любишь суп?
Мальчик поднял глаза. Подумал секунду. Кивнул.
– У меня дома суп есть. Куриный. Пошли?
Даша быстро посмотрела на дверь квартиры.
– А мама вернётся – она не найдёт нас.
– Слушай, у тебя есть листок бумаги? Или пусть Антошка подержит, – Ольга уже шарила в кармане куртки, нашла чек от магазина, перевернула. – Вот, напишем маме записку и повесим на дверь. Что вы у соседки наверху. Хорошо?
Даша смотрела на чек.
– А вы правда соседка?
– Правда. Третий этаж, квартира сорок семь. Прямо над вами.
Девочка немного помолчала. Потом встала, одёрнула кофту.
– Ладно.
В квартире Ольги пахло луком – она с утра резала для заправки и так и не проветрила. Обычно этот запах её раздражал, а сейчас почему-то показался нормальным. Домашним.
– Вон туда иди, ручки помоем, – сказала она Антошке и показала на ванную. – Там мыло на полочке, синенькое, видишь?
Антошка посмотрел на мыло. Потом на машинку. Судьбоносный момент – класть или не класть.
– Положи на полочку, никуда не денется, – сказала Ольга. – Обещаю.
Мальчик поставил машинку рядом с мылом с такой серьёзностью, будто оформлял договор хранения.
Пока они умывались, Ольга достала кастрюлю. Суп был вчерашний, куриный, густой – она варила с расчётом на три дня и щедро клала картошку. Поставила греться, нарезала хлеб, поставила чайник.
Руки сами делали привычные вещи, а в голове крутилось одно: два дня. Двое суток эти дети сидели одни в квартире и ждали. Даша варила кашу. Наверное, говорила Антошке: «Сейчас поедим», «мама скоро придёт», «не плачь». Девятилетний ребёнок говорил это пятилетнему ребёнку – и сама, наверное, не верила.
Ольга поставила тарелки на стол и почувствовала что-то похожее на острую несправедливость. Просто несправедливость – без адреса, без причины. Так бывает, когда смотришь на что-то, чего не должно быть.
Они ели тихо. Антошка сначала дул на каждую ложку, потом забыл дуть и просто хлебал – голодно, торопливо, не поднимая глаз. Даша ела аккуратно, маленькими ложками, явно сдерживая себя. Старалась есть «правильно». Ольга это видела – и это тоже было невыносимо немного.
– Вкусно, – сказал вдруг Антошка. Просто так. Ни к кому.
– Давай еще положу, – сказала Ольга. – Там много.
– Правда можно?
– Правда.
Он потянулся за хлебом и только тут, машинально, положил машинку на стол рядом с тарелкой. Первый раз за всё время выпустил. Ольга заметила, но виду не подала.
Когда тарелки опустели, Даша отодвинула свою и посмотрела на Ольгу.
– Тётя Оля, – сказала она. – А мама придёт?
Это был честный вопрос. Не «когда придёт» – а «придёт ли». Девочка спрашивала именно это, и она, девятилетняя, понимала разницу.
Ольга не умела врать детям. Не потому что была такой принципиальной, а просто – не умела, и всё. Дети всегда чувствовали.
– Я не знаю, что случилось, – сказала она честно. – Но я сейчас буду звонить и искать. Хорошо?
Даша кивнула. Пальцы у неё под столом сплелись – Ольга заметила.
– Антош, – сказала Ольга, – пока я звоню, ты можешь порулить машинкой по дивану. Там мягко, хорошо ехать.
Антошка немедленно взял машинку и направился к дивану с таким деловым видом, что Ольга едва не улыбнулась.
Она позвонила участковому из спальни, прикрыв дверь. Семёнов взял трубку быстро – голос у него был такой, будто он никогда не спит и не особенно хочет.
Выслушал. Коротко сказал: «Подъеду».
Пока его не было, Антошка возил машинку по дивану и что-то бубнил себе под нос. Даша смотрела в окно – там было темно, фонарь на улице, ветки тополя, ничего интересного. Но она всё равно смотрела.
– Даш, – позвала Ольга тихо, – расскажи мне про маму. Как её зовут?
– Вера. Вера Николаевна Костина.
– А где работает, знаешь?
– В «Пятёрочке». На Садовой. Она кассир.
– Она высокая, низенькая?
– Высокая. – Даша помолчала. – Выше вас. И куртка у неё красная. Она в пятницу в красной куртке была.
Семёнов приехал через двадцать минут – рыхловатый, в гражданском, с планшетом. Антошка к тому времени уснул прямо на диване, машинка выпала из кулака и лежала рядом с подушкой. Ольга накрыла его пледом. Тихо, осторожно – чтобы не потревожить.
Семёнов поговорил с Дашей. Та отвечала спокойно, чётко, без слёз. Ольга сидела рядом и думала, что эта девочка, наверное, с пятницы держится именно так – спокойно, чётко, потому что рядом Антошка и он не должен бояться.
Когда участковый ушёл звонить в коридор, Даша повернулась к Ольге.
– Нас не заберут? – спросила она негромко. – Я слышала, бывает – если мамы нет – забирают. И разлучают.
Ольга посмотрела на неё. На эту девочку с одним съехавшим бантом, которая двое суток варила кашу и говорила братику «мама скоро придёт».
– Я не дам вас разлучить, – сказала она. – Вы со мной, и я никуда вас не отпущу. Слышишь?
Даша посмотрела на неё долго. Потом просто кивнула.
Семёнов перезвонил через сорок минут.
К тому времени Ольга уложила Дашу рядом с братом. Девочка сопротивлялась – говорила, что не хочет спать, что будет ждать, что она не устала. Но глаза у неё закрывались, и руки обмякли, когда Ольга укрыла её пледом.
Телефон завибрировал.
– Нашли, – сказал Семёнов без предисловий. – Первая городская. Поступила в пятницу. Без сознания. Авария на Лесной улице.
Ольга опустилась на табуретку у кухонного стола.
– Жива?
– Жива. Травмы серьёзные, но состояние уже сутки как стабильное. К утру, говорят, должна придти в сознание.
– Телефон? У неё есть родня?
– Разбился. Документы нашли только вчера. Она одна, а контакты не восстановить пока.
Ольга закрыла глаза.
Одна. Без родственников в городе, с двумя детьми, в больнице без сознания – и никто не знал. Никто в целом подъезде. Никто в целом доме.
Она посидела немного в тишине, потом встала, тихо открыла дверь в комнату.
Антошка спал раскинувшись – как умеют спать только очень маленькие дети, которым больше не нужно ни за что держаться. Машинка лежала рядом с ним на подушке. Даша свернулась калачиком, лицом к брату. Одна рука под щекой.
Ольга постояла у дивана.
– Мама жива, – сказала она тихо. Просто сказала – в темноту, в спящих детей, ни к кому. Потому что нужно было это произнести вслух.
Спать она легла за полночь. Лежала на спине и смотрела в потолок – привычный свой потолок, с трещинкой у правого угла, которую давно обещала себе зашпаклевать.
За стенкой дышали двое чужих детей.
Странно – она всегда думала, что одиночество – это просто тишина. Что тишина – это хорошо. Приходишь домой, и никто тебя не трогает, и ты ни за кого не отвечаешь, и это удобно.
Но сейчас тишина была другой. Не пустой – а наполненной. Там, за стенкой, что-то было такое - неизведанное. Кто-то был.
Ольга думала о том, что не знает почти ничего о людях, которые живут под ней уже три года. Слышала иногда, как хлопает дверь по утрам – торопливо, в половину восьмого, это мать везёт детей. Слышала, как Антошка топочет по полу – маленький, тяжёлый топот, непропорциональный размеру ребёнка. Один раз слышала, как он плакал – долго, ночью, а потом затих. Она тогда подумала: «Уснул, наверное» – и перевернулась на другой бок.
Чужие люди. Своя жизнь.
Она смотрела в потолок и думала, что всё это время слышала эту семью через перекрытие. Знала их по звукам. Топот, смех, хлопок двери. Никогда не знала по именам.
Что-то в этом было неправильным. Не ужасным, не виноватым – просто неправильным, как трещина в потолке, которую давно надо зашпаклевать.
Утром она подняла детей в половину восьмого.
Антошка открыл глаза, сел, нашёл машинку – и только потом огляделся, вспоминая, где он. Потом посмотрел на Ольгу.
– Мама, – сказал он. Не вопрос. Просто слово.
– Мама в больнице, – сказала Ольга. – Её там лечат. Сегодня мы с тобой к ней поедем, хочешь?
Антошка подумал.
– А она нас увидит?
– Да. Она нас увидит.
Он снова посмотрел на машинку. Потом кивнул.
Даша уже стояла рядом – она, видимо, проснулась раньше и просто ждала. Под левым глазом у неё была тонкая полоска от высохшей слезы. Ольга не знала, когда та плакала – ночью, пока все спали, наверное.
– Даш, там макароны и яйца сейчас пожарю. Будешь яичницу?
– Я умею делать яичницу и омлет, – сказала девочка сразу. – Вы работайте, я сама.
– Давай вместе?
Даша немного помолчала. Потом прошла на кухню.
Они готовили завтрак вместе – Ольга жарила яичницу, Даша резала хлеб, Антошка сидел на подоконнике и катал машинку по стеклу, оставляя на нём жирную колёсную дорожку.
– Антош, не по стеклу, – сказала Ольга.
– А по батарее можно?
– По батарее можно.
Он немедленно перебрался на батарею. Даша покосилась на него и чуть-чуть улыбнулась – совсем немного, краешком.
***
В больнице их пустили не сразу. Ольга объясняла вахте, показывала паспорт, говорила: «Соседка, дети к маме», – и чувствовала, что звучит это странно. Какая соседка? Почему соседка?
Потом всё-таки пустили.
Они шли по коридору втроём. Антошка держал Ольгу за руку – сам взял, без просьбы, – и она почувствовала, какая маленькая у него ладошка. Тёплая. И машинка в другой руке.
У двери двадцать третьей палаты Ольга остановилась.
– Идёте сами, – сказала она. – Я подожду здесь.
Даша посмотрела на неё.
– Точно?
– Точно. Это ваша мама. Идите.
Даша взяла брата за руку. Толкнула дверь.
Ольга осталась в коридоре. Прислонилась спиной к стене. За окном было серое февральское небо, голый тополь, кусок соседней крыши. Ничего особенного.
Из палаты несколько секунд было тихо.
Потом – голос. Женский, слабый, живой.
Потом – всхлип. Не детский.
Ольга зажмурилась.
Она простояла так минуты три. Или пять. Не считала.
Потом дверь открылась, вышла Даша.
Лицо у неё было совсем другим. Не таким, как вчера на лестнице – прямая спина, закушенные губы, «я справлюсь». И не таким, как утром. Обычным. Просто детским лицом.
– Мама говорит, чтобы вы зашли.
– Мне не нужно, – сказала Ольга. – Побудьте с мамой.
– Она говорит, что нужно. – Пауза. – Она говорит «пожалуйста».
Ольга зашла.
Вера Костина лежала с поднятым изголовьем. Левая рука в гипсе до локтя. На виске тёмный след. Волосы тёмные, стрижка короткая – точно как говорила Даша. Лицо бледное, но глаза открытые. И в них не было той мути, которая бывает у людей, которые ещё не совсем вернулись.
Антошка уже сидел на краю кровати, вплотную к матери. Машинку он положил ей на колено – просто положил, молча, как будто возвращал что-то важное.
– Вы соседка, – сказала Вера. Голос хриплый, тихий.
– Да. Квартира сорок семь. Этажом выше.
– Они у вас ночевали?
– Да.
Вера закрыла глаза. Открыла снова.
– Я не знаю, как вас благодарить.
– Не надо, – сказала Ольга. – Правда.
– Нет, надо. – Вера помолчала. – Я не знаю, сколько они там одни просидели. Я пошла утром на смену, и... Я должна была оставить номер. Написать где-нибудь. На холодильнике, на стене – да где угодно. Я просто не подумала.
– Даша справилась, – сказала Ольга. – Она сварила кашу, она вывела Антошку, когда стало совсем плохо. Она нашла выход.
Даша стояла у окна и смотрела на улицу.
– Я знаю, – тихо ответила Вера. – Она всегда так. Всегда старше себя. – Пауза. – Меня это пугает иногда.
Ольга не нашлась, что сказать. Это было сказано честно и больно одновременно.
Они помолчали. Антошка перебрался поближе к матери и уткнулся ей в бок. Вера, превозмогая гипс, всё-таки обняла его правой рукой. Неловко. Но держала.
– Как вас зовут? – спросила Вера.
– Ольга.
– Ольга. – Вера повторила, как будто запоминала. – Я Вера. Вы там долго живете?
– Я там пять лет живу.
– Пять лет.. А мы три года. – Вера усмехнулась – слабо, одним углом рта. – Три года в одном подъезде. И не знакомы.
– Бывает.
– Бывает, – согласилась Вера. И в этом слове было что-то не горькое – скорее, немного удивлённое. Как будто она только сейчас это по-настоящему услышала.
***
Веру выписали через неделю. Ольга встречала её у входа – просто так получилось, Даша позвонила накануне: «Тётя Оля, вы же приедете?» – таким голосом, что другого ответа не предполагалось.
Они возвращались домой вчетвером: Вера с рукой в гипсе, Даша с пакетом, Антошка – с машинкой. Ольга несла сумку.
Антошка первым делом прошёлся по всей квартире – заглянул в каждую комнату, проверил кухню, вернулся в коридор. Серьёзный. Деловой.
– Всё на месте, – доложил он матери.
Вера засмеялась. Первый раз за всё это время – по-настоящему, тихо, немного растерянно.
– Иди уже, – сказала она ему. – Проверяльщик.
Антошка пошёл.
Они сидели на кухне вчетвером – пили чай, который сделала Даша, не дав Ольге и Вере вмешаться. Поставила кружки, поставила сахар, поставила печенье. «Я сама», – сказала она коротко. Им обеим отчего-то не захотелось спорить.
Даша сидела рядом с матерью. Не прижималась – просто рядом. И Вера время от времени касалась её плеча правой рукой – тихонько, как будто проверяла: здесь.
– Я думала в больнице, – сказала Вера. – Лежала и думала: вот я одна, и они одни, и никто не знает. Вокруг – люди, целый дом, – и никто. Мы живём как будто каждый под стеклянным колпаком.
– Я тоже так думала, – сказала Ольга.
– Когда?
– Когда узнала про вас. Лежала ночью и думала – три года в одном подъезде, а я не знала ни имени, ни ничего.
Вера помолчала.
– Так удобно же, – сказала она. – Не лезешь к людям – и к тебе не лезут.
– Удобно, – согласилась Ольга. – Но когда что-то случается – удобным уже не кажется.
Они обе посмотрели на Антошку, который катал машинку по кухонному полу и что-то тихо напевал.
– Спасибо, – сказала вдруг Вера. Просто. Без предисловий.
– Не за что.
– Есть за что. – Вера подняла на неё глаза. – Вы могли пройти мимо. Люди часто проходят мимо.
Ольга подумала об этом. Да, могла. Пакеты тяжёлые, отчёт горит, восемь вечера – своя жизнь, чужие дети. Можно было сказать себе: «Не моё дело», – зайти на третий этаж и закрыть дверь.
Но не прошла.
Почему? Она и сама не знала точно. Наверное, потому что мальчик держал машинку так, будто это было последнее, за что можно держаться. Наверное, потому что девочка смотрела без слёз – а это страшнее слёз.
Или просто потому что – надо.
Ольга ушла вечером. Поднялась на свой третий этаж, открыла дверь, вошла.
В квартире было тихо. Привычная тишина, её тишина. Ноутбук на столе, отчёт ещё не дописан, кружка с остывшим чаем.
Она прошла на кухню.
На подоконнике стояла красная машинка.
Антошка оставил её здесь три дня назад – забыл наверное. Машинка стояла носом к стеклу, колёсами вниз, как будто смотрела куда-то в февральский двор.
Ольга взяла её в руку. Маленькая. Лёгкая. Колёса крутятся.
И подумала вдруг, что раньше приходила домой и слышала тишину. Просто тишину. А сейчас – сквозь пол, сквозь перекрытие – слышала, как внизу хлопнула дверь. Как кто-то прошёл по коридору. Как Антошка что-то спросил у матери.
Жизнь. Чужая жизнь, которая стала немного своей.
Она поставила машинку обратно на подоконник.
Открыла ноутбук.
Отчёт дочитал себя как-то сам – быстро, без усилий. Руки печатали, а она думала о том, что завтра нужно занести Вере продукты – та с одной рукой долго не нашопится. И спросить у Даши, как диктант, который они писали в пятницу. И напомнить Антошке, что машинка стоит на подоконнике – пусть заберёт, если хочет.
Или пусть стоит. Она не против.
За окном заканчивался февраль. Снег на крышах стал серым – тем серым, который бывает перед оттепелью. Ещё немного – и всё начнёт таять.
Ольга смотрела на экран, на цифры, и думала, что иногда жизнь меняется не громко. Не от большого события – а от того, что в половину девятого вечера поставила пакеты на ступеньку и присела на корточки перед двумя детьми.
Просто потому что надо было.
***
Получилось так, что Ольга провела с детьми несколько дней.
В понедельник она не вышла на работу по личным обстоятельствам. Она отвезла детей к Вере в больницу. А вечером того же дня позвонил участковый.
– Ольга Михайловна, у Костиной никаких родственников в городе нет. Мать в Орле, отец умер давно. Больше никого.
– Я знаю. Она сама сказала в больнице.
– Опека уже подняла голову. Вы можете остаться с детьми до выписки их матери?
– Хорошо. Я присмотрю за ними. – Решение далось на удивление просто.
– Ладно. Я тогда закрою как установленное местонахождение матери, дети временно с соседкой. Точно неделю продержитесь?
Ольга посмотрела в сторону комнаты. Там было тихо – Антошка снова устроился на диване, Даша листала какую-то книгу, которую нашла на полке.
– Продержусь, – сказала Ольга.
Дальше всё получилось само собой – не по плану, не по договорённости.Утром она отводила Антошку в садик. Даша шла в школу, Ольга на работу, на укороченный день. Она попросила неделю такого режима в связи с личными обстоятельствами. После работы дети оставались дома, а Ольга шла в магазин, а потом варила что-нибудь, а потом Даша помогала мыть посуду, а Антошка возил машинку по полу и не мешал.
Ольга работала за ноутбуком, доделывала что необходимо. Даша делала уроки за этим же столом – поставила рядом тетрадку и учебник, спросила: «Вы не против?» – и потом ещё полтора часа сидела тихо, как будто всю жизнь делала уроки именно здесь. Только один раз обернулась:
– Тётя Оля, «безмолвный» – с «е» или с «и»?
– С «е». Без-мол-вный.
– Понятно. – Пауза. – А что это значит?
– Это значит молчаливый. Тихий. Который не говорит.
Даша подумала.
– Как Антошка иногда бывает.
– Как Антошка, да.
Она написала слово и вернулась к упражнению.
Антошка по утрам, перед садиком, просился к батарее – катать машинку. Ольга разрешила. На третий день он спросил, можно ли взять с собой ещё «вон ту синюю книжку» с полки – там картинки с машинами. Ольга сказала: можно. Он унёс книжку на диван и листал её с тем же серьёзным видом, с каким другие дети читают серьёзные книги.
Каждый день они ездили в больницу к Вере. Вера поправлялась быстрее, чем говорили врачи, – или просто сильно хотела домой. На второй день сидела, на третий требовала нормального чаю, на четвёртый сказала Ольге:
– Я понимаю, что вы не обязаны. Правда понимаю. Просто... спасибо, что не ушли тогда из подъезда.
– Куда бы я ушла, – сказала Ольга.
– Люди уходят. У всех свои дела.
– У меня тоже были свои дела. Отчёт и гречка.
Вера засмеялась. Негромко, но искренне.
– Гречка подождала?
– Гречка подождала.
В больничном коридоре пахло хлоркой и казённой едой. Антошка прижимался к матери и больше не выпускал машинку из рук – как будто снова взял её в кулак после того как отпустил. Даша сидела рядом и рассказывала про школу, про контрольную, про Вику из класса, которая списала и получила пятёрку, а это несправедливо.
– Несправедливо, – согласилась Вера.
– Мам, а ты скоро выпишешься?
– Скоро.
– Через сколько дней?
– Ну... – Вера покосилась на Ольгу.
– Дней через пять, – сказала Ольга. – Доктор говорил.
– Пять – это долго, – сказал Антошка.
– Антош, пять – это немного, – сказала ему Ольга. – Вот смотри: раз, два, три, четыре, пять. Пять пальцев. Немного.
Антошка посмотрел на свои пять пальцев.
– Немного, – нехотя согласился он.
Вера смотрела на них – на Ольгу, которая объясняла её сыну про пальцы, – и ничего не говорила. Только что-то мягко изменилось у неё в лице.
***
Когда Вера наконец оказалась дома и уложила детей спать, Ольга уже собралась уходить. Стояла в коридоре, надевала куртку.
– Подождите, – сказала Вера.
Ольга остановилась.
– Я хочу спросить кое-что. Вы не обидитесь?
– Спрашивайте.
– Почему вы помогли? Ну вот так – сразу, без раздумий? Вы же меня не знаете. Детей не знали.
Ольга подумала. Честный вопрос заслуживал честного ответа, а не вежливого.
– Машинка, – сказала она.
Вера не поняла.
– Антошка держал машинку так... Как будто если выпустит – что-то кончится. Понимаете? Не плакал, не просил – просто держал. И мне стало – не знаю. Невозможно пройти мимо.
Вера долго молчала.
– Он её с двух лет не выпускает, – сказала она наконец. – Когда мне было совсем тяжело, когда одна и не знала, справлюсь ли, – он подходил ко мне с этой машинкой. Молча. Просто садился рядом.
Ольга посмотрела на неё.
– Справились?
– Справляюсь, – поправила Вера. – Пока справляюсь.
Они помолчали. В прихожей было темно – Вера не включала свет. Под дверью детской тихо.
– Слушайте, – сказала Ольга. – А давайте попробуем иначе. Не «каждый под своим колпаком». Если что-то надо – стучите. Правда.
Вера смотрела на неё.
– А вы?
– Что – я?
– Вы постучите, если что-то надо?
Ольга подумала. Она жила одна и привыкла не стучать ни к кому. Сама справляюсь, не беспокою.
– Постараюсь, – сказала она. – Не обещаю, что сразу научусь. Но постараюсь.
Вера кивнула.
– Тогда договорились.
На следующее утро Ольга стояла у плиты и варила кофе. Через пол, она слышала, как хлопнула дверь. Потом голоса. Потом смех Антошки – звонкий, как будто кто-то рассыпал по полу горсть мелочи.
Она остановилась.
Улыбнулась – просто так, в никуда, в кофейный пар.
Три года она слышала этот дом и не знала, кто в нём живёт. Топот над головой – и всё. Абстрактные соседи, абстрактные звуки. Своя жизнь, чужая жизнь, и никто ни к кому.
Теперь она знала: над ней живёт Вера, которая справляется. Даша, которая умеет быть старше себя и немного устала от этого. Антошка, который держит машинку и садится рядом, когда кому-то плохо.
Телефон завибрировал.
Незнакомый номер. Она взяла.
– Тётя Оля, – сказал Антошка. Серьёзно. По делу. – Мама говорит спросить: у вас есть яйца? У нас кончились.
– Есть, – сказала Ольга. – Сейчас принесу.
– Хорошо. – Пауза. – Спасибо.
Он положил трубку. Деловой человек.
Ольга взяла яйца из холодильника – четыре штуки, завернула в полотенце, чтобы не разбились на лестнице. Спустилась на один пролёт. Позвонила в дверь.
Открыл Антошка. В руке машинка. На лице – торжественное выражение человека, который встречает важного гостя.
– Проходите, – сказал он.
– Я только яйца занесу, – сказала Ольга.
– Мама говорит, оставайтесь завтракать.
– Я уже варила кофе.
– Мама говорит, кофе можно и у нас.
Из кухни раздался голос Веры:
– Антон, не уговаривай, а то неудобно!
– Мама говорит, что неудобно, – повторил Антошка абсолютно без смущения.
Ольга посмотрела на него.
– Ладно, позавтракаем – сказала она. – Только кофе выключу.