Я стояла перед старинным зеркалом в прихожей, его позолоченная рама в стиле ампир отражала не только моё лицо, но и тревогу, запечатлённую в глубине глаз.
Пальцы, обычно уверенные и точные — привыкшие к мыши графического планшета, к кистям при рисовании эскизов, к клавишам ноутбука в часы дедлайнов, — сегодня дрожали, поправляя воротник платья из тонкого шёлка цвета рассвета над Невой.
Платье я купила специально для этого вечера: не слишком яркое, чтобы не вызвать очередного замечания Валентины Петровны о «вызывающей одежде современных девушек», но и не скучное — элегантное, сдержанное, с лёгким V-образным вырезом и драпировкой на бедре, подчёркивающей талию. Я потратила на него почти ползарплаты, надеясь, что сегодня, в день рождения свекрови, мой образ наконец будет одобрен.
В сумочке из мягкой кожи цвета топлёного молока лежала небольшая коробка, перевязанная атласной лентой цвета слоновой кости. Внутри — косметический набор от швейцарского бренда La Prairie, тот самый, который я видела в руках Валентины Петровны на фотографиях из её поездок в Цюрих. Крем для лица с маслом ши и витамином Е, гигиеническая помада с защитой от ультрафиолета, сыворотка для рук с экстрактом белой икры — всё то, что необходимо для трёх недель в горах.
А под слоем белого атласа, аккуратно сложенная втрое, пряталась путёвка в санаторий «Горные вершины» в Приэльбрусье. Люкс с панорамными окнами, видом на Эльбрус, лечебные процедуры на основе минеральных источников, массажи у сертифицированных специалистов, бассейн с термальной водой и диетическое питание под наблюдением диетолога.
Я потратила на это почти весь свой годовой бонус — 487 тысяч рублей, которые копила с марта, отказывая себе в кофе в любимой кофейне, в новом платье на лето, в поездке с подругами в Крым.
— Ань, ты готова? — крикнул из спальни Никита, мой муж. Его голос звучал привычно рассеянно, будто он уже мысленно находился в квартире на Кутузовском проспекте, в кругу материнских правил и ожиданий. — Нам пора выезжать, мама не любит опозданий. Говорила же — в семь ровно за праздничным столом.
Я усмехнулась, глядя на своё отражение. Валентина Петровна не любила многого: моих джинсов с потёртостями, которые я носила по выходным; моей короткой стрижки пикси, которую сделал мастер по моей просьбе два года назад; моей работы в рекламном агентстве «Креатив+», где я занимала должность арт-директора; моей манеры смеяться громко и искренне, закидывая голову назад; моего происхождения — я выросла в трёхкомнатной квартире на окраине Подмосковья, в семье инженера и учительницы литературы, без особого достатка, но с любовью к книгам и музыке. Список её претензий можно было продолжать бесконечно, как бесконечны были мои попытки их преодолеть. За три года брака я перепробовала всё: готовила её любимые блюда по рецептам из потрёпанной тетради в клетку, которую она однажды «случайно» оставила у нас; носила платья мешковатого кроя, которые она одобряла; учила наизусть имена её подруг и даты их дней рождения; приезжала по первому звонку, даже если у меня был важный проект на носу. Но лёд между нами не таял. Он только крепчал с каждым её колким замечанием, с каждым вздохом разочарования, с каждым взглядом, полным немого осуждения.
— Иду, — отозвалась я, схватив сумочку и последний раз проверив содержимое. Крем, помада, сыворотка — всё на месте. Путёвка лежала ровно, без заломов. Я провела пальцем по конверту, чувствуя плотную бумагу с тиснёным логотипом. В голове всплыл диалог с менеджером санатория две недели назад: «Вы уверены, что на это имя? Обычно путёвки дарят близким...» — «Именно поэтому», — ответила я тогда, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на восхищение.
В машине Никита привычно включил радио на волне «Европа Плюс» и погрузился в свои мысли, барабаня пальцами по рулю в такт музыке. Он никогда не замечал напряжения между мной и его матерью — или делал вид, что не замечает. Может, так было проще для него: жить в мире, где мама — святая, а жена — капризная. Я смотрела в окно на проносящиеся мимо фонари, на огни московских улиц, на силуэты высоток, и репетировала про себя поздравительную речь. «Валентина Петровна, вы для меня — как вторая мама...» — нет, слишком фальшиво. «Я ценю вашу мудрость и опыт...» — она это уже слышала сотню раз. Лучше просто сказать от сердца, без пафоса. Просто: «Я хочу, чтобы вы отдохнули. Чтобы вас баловали. Чтобы вы знали — я вас люблю».
— Что ты ей купила? — спросил вдруг Никита, не отрывая взгляда от дороги. Машина плавно скользила по вечернему проспекту Мира, минуя светофоры на жёлтый.
— Сюрприз, — коротко ответила я. Не хотелось раскрывать карты раньше времени. Хотелось увидеть её лицо в тот момент, когда она дойдёт до дна коробки и обнаружит путёвку.
— Надеюсь, ты не слишком много потратила, — вздохнул он, и в этом вздохе я уловила знакомую ноту тревоги. — Мама всё равно будет недовольна. Ты же знаешь, какая она. Ей важен не подарок, а внимание. Хотя... — он замялся, — в прошлый раз Людмила подарила ей шарф от Гуччи, и мама была в восторге неделю.
Знаю. Прекрасно знаю. Именно поэтому я и решилась на этот шаг. Не на шарф и не на сервиз — а на нечто, что требует времени, заботы, внимания к деталям. Путёвка в горы — это не просто вещь. Это возможность уехать от суеты, от телефонных звонков, от вечных сплетен с подругами. Это шанс передохнуть. И я надеялась — нет, верила! — что такой жест наконец покажет ей: я не чужая. Я искренне хочу быть частью этой семьи. Не ради Никиты. А ради неё самой.
Квартира Валентины Петровны на Кутузовском всегда пахла смесью дорогих духов Chanel №5, свежей выпечки и лёгкого аромата лаванды от свечей, которые она зажигала в гостиной. Сегодня к этому букету добавился насыщенный запах белых роз — её любимых цветов, которые Никита заказал у флориста за пятьдесят тысяч рублей. Вазы с розами стояли на каждом столике, на подоконниках, даже в прихожей — их лепестки уже начали опадать на паркет из красного дуба, отполированный до зеркального блеска.
В гостиной, просторной и вычурно обставленной в стиле неоклассицизма с позолоченными лепными карнизами и хрустальной люстрой, уже собрались гости. Сестра свекрови Людмила с мужем Геннадием — пожилым, молчаливым мужчиной с усами в стиле советских генералов; соседка Раиса Ивановна, худенькая пенсионерка с прической, не менявшейся с 1985 года; подруга по работе Инна, энергичная женщина лет шестидесяти с ярким макияжем и любовью к дорогим украшениям; ещё несколько человек, которых я видела впервые — вероятно, новые знакомые Валентины Петровны из клуба по интересам «Золотой возраст».
— А, молодые пришли, — объявила Валентина Петровна, выплывая из кухни в элегантном бордовом платье из шелка-крепдешина с длинными рукавами и вышивкой по воротнику. Ей было шестьдесят пять, но она выглядела моложе — стройная, подтянутая, с идеальной причёской и макияжем, выполненным профессионально. Она поцеловала Никиту в щёку, прижавшись к нему с нежностью, которую никогда не проявляла ко мне, а мне кивнула с натянутой улыбкой, едва касающейся глаз. — Анечка, раздевайся, проходи. Только, пожалуйста, не клади свою сумку на этот столик, как в прошлый раз. Он антикварный, французский, восемнадцатый век. Я же тебе говорила.
Я не клала. Никогда. В тот «прошлый раз» сумка стояла на стуле, а Валентина Петровна сама переложила её на столик, чтобы освободить место для тарелок. Но спорить было бесполезно. Каждый раз, приходя сюда, я чувствовала себя школьницей на экзамене у строгой учительницы — каждое движение под наблюдением, каждый жест под сомнением.
Вечер тянулся томительно. Я помогала разносить закуски — бутерброды с красной икрой, канапе с лососем, тарталетки с грибами; наливала гостям шампанское «Кристалл» из высоких бокалов; поддерживала светские беседы о погоде, о ремонте в подъезде, о новых сериалах. И всё это время чувствовала на себе оценивающий взгляд Валентины Петровны. Она всегда так смотрела — будто проверяла меня на экзамене, который я заведомо не могла сдать. Её глаза скользили по моим рукам, по походке, по тому, как я держу бокал, по интонации, с которой говорю «спасибо».
— Анечка работает в рекламном агентстве, — рассказывала она подругам с едва заметной усмешкой, поправляя складки на платье. — Что-то там с компьютерами делает. Дизайн, графика... Максим говорит, что это очень современно, хотя я, честно говоря, не понимаю, как можно целый день просиживать за монитором. В моё время девушки делали что-то осязаемое — вышивали, пекли пироги, ухаживали за домом...
— Аня отличный дизайнер, мам, — вступился Никита, положив руку на плечо матери. — Её проект для сети кофеен «Аромат» получил премию «Золотой Кисть» в прошлом году. Ты же видела эти плакаты в метро?
— Конечно, конечно, — отмахнулась Валентина Петровна, беря с подноса канапе. — Я ничего не говорю. Просто в нашей семье женщины всегда были хранительницами очага. Твоя бабушка, моя мама — все умели создать уют. А не только картинки на экране рисовать.
Я стиснула бокал и промолчала. В горле стоял ком. Но я напомнила себе: через час начнётся поздравление, и тогда всё изменится. Я верила в это. Верить было необходимо.
Наконец Валентина Петровна величественно уселась в кресло у камина (газового, но оформленного под старину с дровами из керамики), и гости по очереди стали подходить с подарками. Людмила подарила кашемировый платок от Эрмес с узором «Конь»; Раиса Ивановна — сервиз из костяного фарфора от ЛФЗ с ручной росписью; Инна — сертификат на сто тысяч рублей в салон красоты «Элит Спа» на Патриарших. Свекровь принимала дары с довольной улыбкой, целовала дарителей в щёки, благодарила с теплотой в голосе.
А потом настала моя очередь.
Я достала коробку из сумочки, и мои пальцы слегка дрожали. Сердце стучало где-то в горле, перехватывая дыхание. Я подошла к Валентине Петровне, протягивая подарок.
— Валентина Петровна, поздравляю вас с днём рождения. Желаю вам здоровья, счастья и... — я сделала паузу, глядя ей в глаза, — и незабываемых впечатлений.
Свекровь взяла коробку, мельком взглянула на неброскую упаковку — я специально выбрала сдержанный дизайн, элегантный, без вычурности: матовая бумага цвета топлёного молока, лента слоновой кости, без бантов и стразов — и начала разворачивать. Лента соскользнула, крышка приподнялась, и на белом атласе внутри показались флакончики и тюбики в минималистичной упаковке.
Выражение её лица изменилось мгновенно. Брови поползли вверх, губы сжались в тонкую линию, взгляд стал ледяным.
— Что это? — спросила она тоном, от которого у меня похолодело внутри.
— Это косметический набор, — начала я объяснять, чувствуя, как комната вдруг затихла. Даже музыка из колонок будто стала тише. — Там крем для лица, помада гигиеническая, сыворотка для рук. Швейцарская косметика, очень качественная, я знаю, что вы...
Она не дала мне договорить. Швырнула коробку на стол с таким презрением, что флакончики звякнули внутри, один даже опрокинулся.
— Дешёвый крем и гигиеническую помаду?! — голос её зазвучал пронзительно, наполняя каждый угол гостиной. — Это ты считаешь подарком на мой день рождения? Какая-то аптечная косметика за триста рублей? Ты издеваешься?!
— Валентина Петровна, это не... — попыталась вставить я, но она уже вошла в раж.
— Я вырастила сына, дала ему образование в МГИМО, воспитывала его в достатке, чтобы он женился на девушке, которая дарит мне гигиеническую помаду! — она обвела гостей торжествующим взглядом, собирая поддержку. — Вы только посмотрите! Даже Раиса Ивановна с её пенсией в пятнадцать тысяч подарила мне достойный сервиз, а моя невестка, которая якобы так много зарабатывает в своей рекламе, считает, что крема за копейки достаточно!
Людмила смущённо кашлянула. Инна уставилась в тарелку. Никита побледнел, его рука потянулась к моей, но я отстранилась.
— Мам, ты не понимаешь, — начал он, но Валентина Петровна уже не слушала.
— Я всё понимаю! — отрезала она. — Понимаю, что у моей невестки нет ни вкуса, ни воспитания, ни элементарного уважения к старшим. Принести такое на день рождения! Да это же оскорбление! Никита, как ты мог допустить?!
Тут терпение моё лопнуло. Все эти три года я терпела, улыбалась сквозь слёзы, старалась изо всех сил, прощала колкости и унижения. Я пыталась доказать, что достойна их семьи, что люблю Никиту и хочу быть хорошей невесткой. Я экономила месяцами на эту путёвку, представляла, как Валентина Петровна откроет коробку до конца, увидит конверт с гербом санатория, и её лицо наконец смягчится. Как она обнимет меня и скажет: «Аня, ты самая добрая...».
Но теперь я поняла — этого никогда не случится. Никогда.
Я встала, подошла к столу и взяла брошенную коробку. Гости смотрели на меня с жалостью и любопытством. Никита сделал шаг ко мне, но я остановила его взглядом — долгим, тяжёлым, полным боли и решимости.
Открыла коробку, аккуратно достала оттуда сложенную путёвку и развернула её так, чтобы всем было видно яркий бланк с логотипом санатория «Горные вершины» и фотографией Эльбруса на фоне заката.
— Это была не только косметика, — сказала я тихо, но в наступившей тишине каждое слово звучало отчётливо, как удар колокола. — Крем и помада — чтобы в горах не обветривалась кожа и губы от ветра и солнца. Три недели в санатории «Горные вершины», Приэльбрусье. Люкс с панорамными окнами, полный пансион, лечебные процедуры по индивидуальной программе. Путёвка на ваше имя. Оплачена полностью.
Валентина Петровна застыла. Её лицо из красного стало белым, потом снова красным, как будто в ней боролись гнев, стыд и неловкость. Губы приоткрылись, но не издали ни звука. Только дрожь в пальцах выдала её внутреннее смятение.
— Анечка... — пробормотала Людмила, прикрыв рот ладонью. — Господи, какая красота...
— Я не знала... — начала свекровь, и впервые за три года я увидела в её глазах что-то похожее на смущение, почти на раскаяние. — То есть, я не подумала... Ну, это же была шутка! Все поняли, что я пошутила, правда? У нас в семье такое чувство юмора!
Она засмеялась неестественно, натянуто, оглядываясь на гостей в поисках поддержки. Никто не засмеялся в ответ. Даже Раиса Ивановна отвела взгляд.
— Аня, милая, ну что ты так серьёзно восприняла! — она уже поднялась с кресла, протягивая ко мне руки с поддельной теплотой. — Я же просто... немножко пошутила. Проверяла тебя! Хотела посмотреть, как ты отреагируешь. Правда, Никита? Мы всегда друг друга подкалываем!
— Валентина Петровна, — я аккуратно сложила путёвку обратно, не спеша, с достоинством, — я три года пыталась стать частью вашей семьи. Терпела ваши замечания о моей работе, моей внешности, моих родителях, которые, кстати, прекрасные люди. Я готовила ваши любимые блюда — борщ по вашему рецепту, вареники с творогом, даже пасху в прошлом году пекла три дня. Я приезжала по первому звонку, даже когда у меня был дедлайн. Я дарила подарки, о которых вы мечтали — тот самый шарф от Гуччи вы до сих пор носите по воскресеньям. А сегодня я потратила свой годовой бонус — почти полмиллиона рублей — на эту путёвку. Потому что думала, что, может быть, такой жест что-то изменит. Может, вы наконец увидите во мне не «девушку с компьютером», а человека, который вас любит.
— Ну так давай! — она уже улыбалась шире прежнего, тянула руки к конверту. — Давай сюда, я поеду! Какой замечательный подарок, Анечка, спасибо тебе! Прости меня старую, я ведь не со зла...
Я покачала головой.
— Нет.
— Что — нет?
— Я не отдам вам эту путёвку, — я убрала конверт в сумочку, застёгивая молнию с чётким щелчком. — Потому что вы не заслужили её. Не заслужили моего уважения, моих стараний и моих денег. Вы публично унизили меня, даже не дав шанса объяснить. И теперь хотите получить то, что отвергли с таким презрением? Извините, но нет. Подарок, принятый с любовью, — это одно. Подарок, вырванный после унижения, — совсем другое.
— Анна! — взвился Никита. — Ты что себе позволяешь? Это моя мать!
— Именно поэтому я три года терпела, — повернулась я к нему. Его лицо было бледным, глаза полными боли и гнева — но не в защиту меня. — Из-за тебя, из-за нашего брака. Но у всего есть предел, Никита. И сегодня я его достигла.
— Ты не можешь так просто уйти! — Валентина Петровна вскочила, её голос снова зазвенел истерикой. — Никита, скажи ей! Это же мой день рождения! Самый важный день в году!
— Именно поэтому я собиралась сделать его незабываемым, — я взяла с вешалки свою куртку из мягкой замши цвета кофе с молоком. — Но вы сами выбрали, каким ему быть. Поздравляю, Валентина Петровна. С днём рождения.
Я вышла из квартиры под гробовое молчание гостей. Только на лестничной площадке, где пахло воском и старым деревом, услышала, как хлопнула дверь и Никита бросился за мной.
— Аня, стой! — он догнал меня у лифта, схватив за руку. Его пальцы были холодными. — Куда ты? Вернись, мы всё обсудим! Мама уже жалеет, я вижу!
— Обсуждать нечего, — я нажала кнопку вызова. Лифт отозвался тихим звонком. — Твоя мать оскорбила меня перед всеми. И ты даже не вступился, пока не увидел путёвку. Ты молчал. Три года ты молчишь, когда она меня унижает.
— Она не хотела... Ну, ты же знаешь, какая она! — он взъерошил волосы, нервничая. — Вспыльчивая, импульсивная. Но она не со зла! Она просто... не умеет выражать чувства.
— Никита, послушай себя, — я посмотрела ему в глаза. Впервые за долгое время — без страха, без надежды, просто честно. — Ты оправдываешь её поведение уже три года. «Она не хотела», «она не со зла», «у неё такой характер». А я что, не имею права на уважение в вашей семье? Даже на базовое, человеческое?
— Имеешь, конечно, но...
— Но ты всегда защищаешь её. Всегда. Даже сейчас.
Лифт приехал. Я вошла в кабину, а Никита остался стоять в коридоре с беспомощным видом, как мальчик, потерявшаяся на вокзале.
— Аня, не уезжай. Дай мне всё исправить. Я поговорю с мамой, мы найдём компромисс...
— Исправлять уже поздно, — я нажала кнопку первого этажа. Двери начали закрываться. — Я устала, Ник. Устала быть виноватой в глазах твоей матери, что бы я ни делала. Устала доказывать свою любовь ценой собственного достоинства.
Двери закрылись.
На следующий день я пришла в туристическое агентство «Горизонт», где покупала путёвку. Менеджер Анна Сергеевна, женщина лет сорока с добрыми глазами и усталым лицом, с сочувствием посмотрела на меня — наверное, моё лицо выражало всё, что я чувствовала: боль, облегчение, решимость.
— Хотите сдать путёвку? — уточнила она, уже набирая что-то на клавиатуре.
— Да. Верните деньги, пожалуйста.
— Но срок действия ещё три месяца. Вы при возврате потеряете пятнадцать процентов — почти семьдесят тысяч. Может, передумаете? Или кого-то другого отправите? Маму, подругу...
Я покачала головой. Отправить маму? Она не любит горы, у неё проблемы с давлением на высоте. Поехать самой? Не хочется. Этот подарок был пропитан надеждой, которая умерла вчера вечером в гостиной на Кутузовском. Он больше не принадлежал мне — он принадлежал той Ане, которая верила в чудеса.
— Нет. Оформляйте возврат.
Менеджер вздохнула и начала стучать по клавишам. Я смотрела в окно на серое московское небо, на капли дождя, стекающие по стеклу, и думала о том, что, возможно, это к лучшему. Деньги вернутся, и я потрачу их на что-то действительно нужное. Может, на курсы повышения квалификации в Школе дизайна ВШЭ. Или на путешествие для себя — в Грузию, к подруге Лене, которая звала меня уже год. Что-то, что не будет связано с попытками заслужить чью-то любовь ценой собственного самоуважения.
Никита звонил весь день — двадцать семь пропущенных вызовов к вечеру. Я не брала трубку. Вечером пришла смска от Валентины Петровны: «Аня, давай забудем эту глупость. Приезжай в субботу на обед. Буду жарить твои любимые котлеты». Ни извинений, ни признания вины. Просто приглашение, как будто ничего не произошло. Как будто она не швыряла мои старания в лицо. Я удалила сообщение, не читая до конца.
Через неделю Никита пришёл домой поздно вечером, пахнул дождём и дорогим одеколоном. Сел напротив меня на диван и долго молчал, глядя в пол. Потом сказал тихо, почти шёпотом:
— Мама обиделась. Говорит, что ты её унизила перед гостями. Людмила ей звонила, сказала, что все обсуждают, какая ты неблагодарная и эгоистичная.
Я рассмеялась. Не потому что было смешно — в горле стоял ком, — а потому что по-другому реагировать уже не получалось. Смех был горьким, безрадостным.
— Я её унизила?
— Ну да. Ушла с её дня рождения, отняла подарок. Все теперь говорят, что ты не умеешь прощать мелочи.
— И что ты ей ответил?
Он замялся, теребя край подушки.
— Сказал, что ты была не права. Что надо было подарить путёвку, несмотря ни на что. Что взрослый человек должен уметь прощать...
Что-то окончательно потухло внутри, тихо, как перегорает лампочка в старом светильнике. Не с треском, а с лёгким щелчком — и темнота.
— Понятно, — кивнула я. — Значит, виновата я.
— Аня...
— Нет, правда, я понимаю. Твоя мама имеет право оскорблять меня публично, швырять мои подарки, унижать при гостях. А я обязана улыбаться и дарить дорогие путёвки. Так?
— Ты утрируешь.
— Ничего я не утрирую! — я встала, чувствуя, как дрожат ноги. — Никита, ты даже сейчас, наедине со мной, не можешь сказать, что твоя мать была не права. Даже сейчас ты защищаешь её. Ты выбираешь её. Каждый раз.
— Она моя мать!
— А я твоя жена! — я почувствовала, как наворачиваются слёзы, но сдержалась, сжав кулаки. — Или должна была бы быть. Но в этом браке нас трое, Ник. И я всегда на третьем месте. После твоей матери и твоего желания сохранить мир в её квартире.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Я хочу сказать, что больше не могу. Не хочу. Не буду.
Он смотрел на меня долгим взглядом, полным боли и непонимания — он искренне не понимал, почему я ухожу. Для него это было нелогично: мама извинилась (в своём стиле), подарок можно вернуть, всё можно забыть. Но он не видел главного: нельзя вернуть уважение, которое было уничтожено в один вечер.
— Ты хочешь развестись?
— Я хочу, чтобы меня уважали. И если ты не можешь мне этого дать, то да, возможно, нам стоит подумать о разводе.
Мы «думали» три месяца. Точнее, я думала — и принимала решение за решение. Никита метался между нами: звонил мне, умолял вернуться, обещал поговорить с мамой; потом не брал трубку неделю, а потом приходил с цветами и слезами на глазах. Валентина Петровна звонила ему каждый день, плакала в трубку, говорила, что я разрушаю семью, что она всегда знала — я недостойная партия для её сына, что я «не из их круга».
А я постепенно собирала вещи в коробки, искала квартиру в спокойном районе подальше от центра, планировала новую жизнь. Уволилась из «Креатив+» и открыла собственное бюро дизайна — небольшое, но своё. Назвала его «А.Дизайн» — в честь себя. Первая клиентка пришла через две недели — владелица бутика детской одежды, которая увидела мои работы в портфолио.
Мы развелись тихо, без скандалов, в обычный будний день в загсе на Сущёвке. Никита пытался что-то объяснить, держа в руках расторгнутый договор, но я не слушала. Было уже не важно. Важно было одно: я свободна.
Деньги за путёвку — 413 тысяч после вычета комиссии — я потратила с умом. Абонемент в премиум-фитнес на год, гардероб из качественных, но не брендовых вещей, поездка в Грузию с подругами Леной и Катей. Там, сидя на веранде маленького гестхауса в Сигнахи, с бокалом цинандали в руке и видом на Алазанскую долину, я поняла, что впервые за три года чувствую себя свободной. По-настоящему свободной. Не потому что одна — а потому что наконец-то принадлежу себе.
Иногда друзья спрашивают, не жалею ли я. О браке, о разводе, о той путёвке.
Нет. Не жалею.
Потому что та путёвка показала мне главное: люди, которые не ценят твои усилия, не заслуживают твоей любви. И никакой подарок, даже самый дорогой, не изменит человека, который не хочет меняться. Валентина Петровна не изменилась — она просто хотела горы. А я хотела её любви. Мы обе получили то, что хотели — но слишком поздно.
А я заслуживаю большего. Заслуживаю того, чтобы мои подарки принимались с благодарностью. Чтобы мои чувства уважались. Чтобы меня ценили не за цену презента, а за то, что я есть — добрая, трудолюбивая, любящая женщина, которая умеет любить без условий, но требует уважения без оговорок.
И если для этого пришлось уйти — значит, это была правильная дорога.
Прошёл год. Я сменила работу — теперь руковожу креативной студией из пяти человек. Переехала в уютную двухкомнатную квартиру в районе Сокол, с балконом, где выращиваю герань и фикусы. Завела новых друзей — коллег по цеху, соседку по дому, с которой хожу на йогу по утрам. Жизнь стала тише, но глубже. Богаче смыслами.
Никита иногда пишет — раз в два-три месяца. Спрашивает, как дела, как работа. Мы расстались без ненависти — просто поняли, что не подходим друг другу. Его место рядом с матерью. Моё — рядом с собой.
А недавно, на выставке современного искусства в Манеже, я встретила человека. Его зовут Артём. Ему тридцать восемь, он архитектор, любит джаз и готовить итальянскую пасту. На первом свидании в маленькой кофейне у метро «Парк культуры» он подарил мне букет полевых ромашек — самых обычных, собранных утром на даче у друзей. Простые, с зелёными стеблями и каплями росы на лепестках.
И когда я удивилась — ожидала, может, роз или тюльпанов, — он улыбнулся и сказал тихо:
— Я заметил, что у тебя на аватарке в Инстаграме ромашковое поле под ясным небом. Подумал, что тебе понравится. Ромашки — они такие... настоящие. Без претензий.
И знаете что? Эти простые ромашки стоили для меня больше, чем любая путёвка в горы. Больше, чем любой сервиз или шарф от Гуччи.
Потому что он заметил. Запомнил. Постарался понять меня — не мою ценность как невестки или жены, а меня как человека.
А Валентина Петровна так и не поняла, что потеряла в тот вечер. Не путёвку в горы, нет. Она потеряла невестку, которая была готова любить её, несмотря ни на что. Которая верила в чудо. Которая хотела стать частью семьи не из страха или расчёта, а из любви к её сыну.
И это был её выбор.
Как и уйти с её дня рождения было моим выбором. Выбором свободы. Выбором себя.
И я не жалею ни секунды.