Река в то утро дышала тяжело, с хрипом, словно огромный, уставший за долгую зиму зверь, который никак не мог сбросить с себя ледяной панцирь. Над темно-серой, почти черной водой висел густой туман, пахнущий сыростью, подтаявшим снегом и старой хвоей. Где-то в глубине этого молочного марева слышался треск — это ломались льдины, натыкаясь друг на друга в весенней толкотне.
Дед Захар стоял на деревянном настиле своего дебаркадера и смотрел в эту мутную даль. Ему было шестьдесят пять, но в своем брезентовом плаще, с обветренным до цвета дубовой коры лицом и густой бородой, в которой путалась седина, он казался вечным, как этот берег.
Он был частью пейзажа, таким же неизменным, как старые ивы, склонившие свои ветви к самой воде, или как огромный валун у поворота реки. Захар был паромщиком. Последним в области, а может, и на сотни верст вокруг. В его ведении находился старый, тяжелый паром — плот на железных понтонах, который ходил по туго натянутому тросу от одного берега к другому.
В то утро река была особенно неспокойна. Ледоход в этом году запоздал, и теперь вода, скопившая силу, гнала ледяные поля с яростью и нетерпением. Захар знал этот нрав. Он прожил на реке всю жизнь, унаследовав ремесло от отца, а тот — от своего отца. Он знал, как звучит вода перед дождем, как она меняет цвет, когда на верховьях тают снега, и как она замолкает перед настоящей бурей. Но сегодня в шуме ледохода ему послышалось что-то чужеродное. Не треск, не всплеск, а тонкий, жалобный звук, едва различимый за грохотом сталкивающихся льдин.
Старик нахмурился, приложил ладонь к уху, защищаясь от ветра. Звук повторился. Это был плач. Не человеческий, но и не птичий. Скуление. Захар сощурился, пытаясь пронзить взглядом туман. Метрах в пятидесяти от берега, кружась в водовороте, плыла небольшая, грязная льдина. На ней, сжавшись в черный комок, что-то лежало.
Захар не раздумывал ни секунды. Логика подсказывала, что спускать лодку в такую кашу — безумие. Деревянную обшивку могло раздавить за мгновение. Но сердце, то самое сердце, которое заставляло его кормить синиц зимой и переносить через дорогу жуков, не позволило ему остаться на берегу. Он быстро, привычными движениями отвязал свою плоскодонку. Весла легли в уключины с глухим стуком.
Оттолкнувшись багром, он вошел в воду. Лодку тут же качнуло, ударило в борт мелкой ледяной крошкой. Захар греб сильно, размеренно, используя течение, а не борясь с ним. Он лавировал между крупными льдинами, отталкиваясь веслом, когда они подходили слишком близко. Холод пробирал до костей, влажный воздух оседал на бороде каплями.
Скуление становилось громче. Теперь он видел: на льдине, дрожа всем телом, распластался щенок. Он был совсем крохотный, мокрый, с налипшими на шерсть ледяными катышками. Льдина под ним крошилась, вода то и дело захлестывала край, подмывая ненадежную опору. Щенок поднял голову и посмотрел на приближающуюся лодку. В его глазах было столько отчаяния и в то же время такой робкой надежды, что у Захара перехватило дыхание.
Дотянуться было непросто. Захар понимал, что если он ударит лодкой о льдину, та может расколоться, и малыш уйдет под воду. Нужно было действовать ювелирно. Он подвел лодку боком, бросил весла и перегнулся через борт, рискуя зачерпнуть ледяной воды. Его большие, грубые руки, привыкшие к тяжелому тросу и железу, сейчас действовали с невероятной нежностью. Он ухватил мокрый комок за загривок в тот самый момент, когда льдина, наткнувшись на топляк, перевернулась.
Щенок оказался в лодке. Он даже не пискнул, только затрясся еще сильнее, прижимаясь к днищу. Захар быстро снял с себя теплый ватник, укутал находку и налег на весла. Путь назад показался вечностью, хотя занял от силы десять минут.
В сторожке было тепло. Трещала дровами старая чугунная печка-буржуйка, на плите закипал чайник. Пахло сушеными травами — зверобоем и мятой, которые Захар собирал летом, и немного машинным маслом. Это был запах надежности и покоя.
Захар развернул ватник. Щенок был крупный, с мощными лапами и густой, хоть и насквозь промокшей шерстью. Черный, с белым пятном на груди. Порода угадывалась с трудом, но старик, знавший толк в собаках, определил в нем кровь водолаза, а может, и кавказской овчарки.
Ну что, бродяга, — тихо сказал Захар, беря чистое полотенце и начиная энергично, но осторожно растирать дрожащее тельце. — Повезло тебе. Река сегодня добрая, хоть и сердитая.
Щенок не сопротивлялся. Он только тихонько поскуливал, когда грубые пальцы касались замерзших лап. Захар нагрел молока, разбавил его немного теплой водой, чтобы не было слишком жирным, и налил в блюдце. Малыш попытался лакать, но сил не было. Тогда Захар взял ложку. Он сидел на корточках перед подстилкой, устроенной из старого овчинного тулупа, и терпеливо, капля за каплей, вливал теплое молоко в пасть найденыша.
Живи, — шептал он, — живи, брат. Нам вдвоем веселее будет.
К вечеру щенок перестал дрожать. Он глубоко вздохнул, свернулся калачиком на тулупе и уснул. Захар долго смотрел на него, покуривая трубку. В тишине сторожки слышалось только ровное сопение спасенного и треск поленьев. Одиночество, которое годами жило в этих стенах, вдруг отступило, спряталось в темные углы.
Назвал он его Боцманом. Имя пришло само собой, когда через неделю окрепший щенок, смешно переваливаясь на толстых лапах, попытался облаять пролетающую чайку. Голос у него был не щенячий, а басовитый, требовательный, как у настоящего начальника на корабле.
Шло время. Весна сменилась летом, лето — осенью. Дни на реке текли медленно, размеренно, подчиняясь не календарю, а восходам и закатам. Боцман рос не по дням, а по часам. К году он превратился в огромного, лохматого зверя, похожего на медведя. Его шерсть стала густой, блестящей, непромокаемой. Характер у пса оказался под стать хозяину — спокойный, рассудительный, без суеты. Он не лаял попусту, не гонял кошек, если те случайно забредали к переправе. Он чувствовал свое достоинство и силу.
Но главным было не это. Боцман не просто жил рядом с Захаром. Он стал его тенью, его правой рукой, его напарником. Захар никогда не учил пса командам специально, не муштровал. Они понимали друг друга без слов, на уровне взглядов и жестов.
Прошло три года.
Утро на переправе начиналось рано. Еще до восхода солнца, когда над водой висела дымка, Захар выходил на палубу дебаркадера. Следом, тяжело ступая, выходил Боцман. Он подходил к краю, нюхал воздух, проверяя, что несет ветер, и глухо чихал. Это был ритуал.
Затем начиналась работа. Паром Захара был ручным. Никаких моторов, никакого дизеля, отравляющего воздух и воду масляными пятнами. Только механика, только физика, только мускульная сила. Через реку был перекинут толстый стальной трос. На пароме стоял ворот — лебедка с длинными рукоятями. Крутишь ворот — паром ползет по тросу, цепляясь за него специальными захватами.
В свои годы Захару было уже тяжело крутить тяжелый механизм, особенно против течения или ветра. И тут на помощь приходил Боцман.
Однажды, когда пес был еще подростком, он увидел, как хозяин кряхтит, наваливаясь всем телом на рычаг. Боцман подошел, встал на задние лапы, упершись передними в рукоять, и нажал. Паром пошел легче. Захар тогда удивился, похвалил пса, дал сухарь. С тех пор это стало их совместным трудом.
Захар смастерил для Боцмана специальную шлейку, широкую, кожаную, чтобы не натирала. К ней крепился прочный фал. Когда нужно было тянуть особенно тяжело, Захар цеплял фал к дополнительному рычагу ворота.
Боцман, ко мне! Работаем! — командовал Захар.
Пес подходил деловито, позволял надеть шлейку. По команде он упирался мощными лапами в деревянный настил, напрягал спину и тянул. Мышцы перекатывались под его черной шерстью. Вместе — старик и огромный пес — они приводили в движение многотонную махину парома.
Слава о «Собачьем пароме» разлетелась далеко за пределы района. Люди, которым вовсе не нужно было на другой берег, специально делали крюк, чтобы посмотреть на это чудо. Грибники, туристы с палатками, редкие дачники — все улыбались, глядя, как слаженно работают человек и собака. Дети визжали от восторга, просили погладить «мишку». Боцман благосклонно позволял себя гладить, но на работе не отвлекался. Он знал: пока паром не уткнется носом в песок, расслабляться нельзя.
В перерывах между рейсами они сидели на берегу. Захар чинил снасти или просто смотрел на воду, а Боцман лежал у его ног, положив тяжелую голову на сапоги хозяина. Они могли молчать часами, и это молчание было наполнено большим смыслом, чем тысячи пустых слов.
Но мир вокруг менялся, и не в лучшую сторону. Цивилизация, лязгая гусеницами и рыча моторами, подступала к заповедному уголку.
В пяти километрах ниже по течению началась стройка. Грандиозная, масштабная. Федеральная трасса должна была соединить два берега современным бетонным мостом. Сначала появились геодезисты с нивелирами, потом пришла тяжелая техника. Лес, который веками стоял стеной, начали рубить. Визг бензопил заглушил пение птиц. Тяжелые самосвалы разбили грунтовую дорогу, по которой раньше ездили только телеги да легковушки грибников.
Захар наблюдал за этим с тяжелым сердцем. Он понимал: прогресс не остановить. Мост нужен людям, это быстрее, удобнее. Но ему было больно видеть, как ранят землю, как мутнеет вода от строительной пыли, как уходят звери из потревоженного леса.
Однажды к переправе подъехал черный блестящий джип. Из него вышли двое мужчин в дорогих костюмах и строительных касках, которые смотрелись на них нелепо. Они брезгливо осмотрели старый паром, покосившийся дебаркадер, самого Захара в его латаном плаще.
Ну что, отец, — сказал один из них, молодой, с бегающими глазами, — дорабатываешь?
Захар молча протирал ветошью рукоять лебедки. Боцман, сидевший рядом, глухо зарычал. Шерсть на его загривке встала дыбом.
Тихо, Боцман, — спокойно сказал Захар. — Свои. Вроде бы.
Какие мы тебе свои, дед, — усмехнулся второй, постарше, с папкой бумаг. — Мы — будущее. А ты — прошлое. Через месяц мост сдадим, по временной схеме пустим, а к осени — полностью. Твое корыто здесь больше не нужно. Мешает только судоходству, да вид портит.
Оно тут пятьдесят лет ходит, — глухо ответил Захар. — И никому не мешало.
Времена меняются, — отрезал молодой. — Готовься к выселению. Дебаркадер под снос, берег расчищаем под зону отдыха. Может, сторожем тебя возьмем, если пить не будешь. А медведя своего в зоопарк сдай, прокормить не сможешь.
Они уехали, оставив после себя запах дорогого одеколона и выхлопных газов. Захар долго стоял, сжимая в руке ветошь. Руки у него дрожали. Не от страха, нет. От обиды. За себя, за отца, который строил этот паром, за Боцмана, которого назвали «медведем» с таким пренебрежением.
Вечером ему привезли официальное уведомление. Бумага с печатями, сухой казенный язык. «В связи с вводом в эксплуатацию мостового перехода... деятельность паромной переправы прекратить... сооружения демонтировать...».
Захар сел на крыльцо сторожки. Бумага выпала из рук. Он смотрел на реку, которая окрасилась в багровые тона заката. Как жить без реки? Как жить без этого скрипа троса, без плеска воды о борта? Он не умел жить в квартире, в четырех стенах, где не слышно ветра. И куда девать Боцмана? В квартиру, на диван? Пес зачахнет там через неделю.
Боцман подошел неслышно. Он почувствовал горе хозяина тем шестым чувством, которое доступно только любящим животным. Пес сел рядом, прижался теплым боком к плечу старика и положил огромную голову ему на колени. Он тихо заскулил, как тогда, на льдине.
Ничего, брат, — Захар погладил пса по голове, зарываясь пальцами в густую шерсть. — Ничего. Мы еще повоюем. Не может быть, чтобы мы совсем не нужны стали.
В те дни единственным светлым пятном в жизни Захара стала Нина. Ей было пятьдесят, она работала поварихой в столовой на стройке моста. Женщина с добрым, усталым лицом и руками, которые всегда пахли ванилью и тестом. Она часто приходила к реке после смены, просто посидеть в тишине, подальше от шума стройки и грубых разговоров рабочих.
В первый раз она пришла с большой мозговой костью, завернутой в газету.
Возьмите, — застенчиво сказала она, протягивая сверток Захару. — Это вашему помощнику. Жалко, пропадают такие кости на кухне, а у вас вон какой богатырь.
Боцман, обычно недоверчивый к чужакам, подошел к Нине, обнюхал её руку и деликатно взял кость. Потом, к удивлению Захара, лизнул женщину в щеку.
Ну надо же, — улыбнулась Нина, и лицо её сразу помолодело, разгладилось. — Признал.
Так началась их дружба. Нина приходила через день. Приносила гостинцы — то пирогов с капустой, еще горячих, то котлет для Боцмана, то банку домашнего варенья. Они сидели на палубе, пили чай из старых эмалированных кружек и разговаривали. Обо всем и ни о чем. О погоде, о том, как поднялись цены, о том, как хорошо цветет черемуха в этом году.
Нина тоже была одинока. Муж умер давно, дети разъехались по большим городам и звонили только по праздникам. В Захаре она нашла родственную душу — такого же цельного, немногословного и надежного человека.
Они хотят закрыть тебя, Захар Петрович? — спросила она однажды, глядя на строящийся мост, чьи бетонные опоры уже шагнули в середину реки.
Хотят, Нина, — вздохнул он. — Говорят, прогресс.
Глупые люди, — покачала она головой. — Мост — это железо. А паром — это душа. Разве можно душу закрыть?
Захар лишь грустно улыбнулся. Ему было тепло от её слов, но тревога не уходила.
Лето кончилось внезапно, словно кто-то выключил свет. Сентябрь выдался холодным и дождливым. Небо затянуло свинцовыми тучами, которые цеплялись брюхом за верхушки елей. Дожди лили не переставая, нудно, настойчиво размывая дороги и поднимая уровень воды в реке.
Река вздулась, потемнела. Течение стало бешеным, оно несло вырванные с корнем кусты, коряги, мусор. Захар каждый день с тревогой смотрел на мерную рейку у причала. Вода прибывала пугающе быстро.
На стройке тоже нервничали. Сроки поджимали, начальство торопило. Строили временные технологические мостки и опоры, чтобы успеть до холодов соединить пролеты. Работали в три смены, нарушая все мыслимые правила безопасности. Захар видел, как в спешке забивают сваи, как экономят на укреплении берега. Он пытался предупредить прораба, того самого, молодого, что река такого не прощает, но его только подняли на смех.
Ты, дед, за своим корытом следи, а в инженерию не лезь, — отмахнулись от него.
Гроза разразилась в ночь на пятницу. Это была не просто осенняя непогода, а настоящий шторм, какие бывают здесь раз в десять лет. Ветер выл в трубе сторожки, как раненый зверь. Дождь хлестал в окна с такой силой, что казалось, стекла вот-вот лопнут.
Боцман не спал. Он ходил по комнате из угла в угол, глухо рычал, то и дело подходил к двери и просился наружу. Захар выпустил его. Пес выбежал на палубу, встал, широко расставив лапы, и залаял в темноту, в сторону стройки. Его лай тонул в реве ветра.
Захар надел плащ, взял фонарь и вышел следом. Луч света выхватил из темноты бурлящую, вспененную воду, которая поднялась почти до настила причала. Трос гудел от напряжения.
Вдруг сквозь шум бури прорвался другой звук. Скрежет. Страшный, металлический скрежет, от которого заныли зубы. А потом — грохот, словно обрушилась гора.
Захар понял сразу: мост. Временные опоры не выдержали напора воды и ударов плывущих бревен.
Следом за грохотом раздались крики. Еле слышные, уносимые ветром, но отчаянные.
На берегу заметались огни фонарей. Захар увидел, как к воде подбегают люди. Он бросился в рубку, схватил бинокль, хотя в такой тьме от него было мало толку. Но вспышка молнии осветила картину катастрофы.
Часть строящегося пролета рухнула в воду. Но самое страшное было не это. На небольшом островке посередине реки, там, где стояла бытовка и хранилось оборудование, остались люди. Вода прибывала на глазах, отрезая им путь назад. Временный мостик, соединявший островок с берегом, снесло.
Захар видел фигурки людей, машущих руками. Их было человек десять. Инженеры, рабочие — те самые, кто строил этот мост.
С берега пытались спустить моторную лодку. Захар видел, как она отошла от берега, но тут же ее закрутило. Мотор заглох — видимо, винт намотал мусор или ударился о топляк. Лодку выбросило обратно на песок. Вторая попытка тоже провалилась. Течение было слишком сильным, а вода кишела бревнами, которые действовали как тараны.
МЧС не могло добраться быстро — дороги развезло, а вертолет в такую погоду не поднимется.
Рация в сторожке Захара, старая, но надежная, ожила. Сквозь треск помех прорвался голос начальника стройки. Голос был сорванным, паническим.
— ...Захар Петрович! Захар! Слышишь меня?! Прием!
— Слышу, — спокойно ответил Захар, поднося тангенту к губам.
— Петрович, беда! Люди на острове! Вода поднимается, их смоет через полчаса! Катера не идут, винты ломает! Помоги! У тебя паром на тросе, его не снесет! Спаси мужиков!
Захар на секунду закрыл глаза. Перед ним всплыли лица этих людей. Их насмешки. «Корыто», «бесполезный старик». Он мог бы сказать: «У меня приказ о закрытии. Я не работаю». Мог бы сказать: «Сами виноваты».
Но он посмотрел на Боцмана. Пес сидел рядом и смотрел на хозяина. В его глазах не было вопроса, только готовность. Собаки не знают злорадства. Они знают только долг и любовь.
И Захар был Человеком. Русским человеком, который не бросает в беде даже тех, кто плевал ему в спину.
— Иду, — коротко сказал он в рацию.
Он накинул капюшон, сунул в карман нож, проверил фонарь.
— Ну что, Боцман, брат... — голос Захара дрогнул. — Похоже, это наш главный рейс. Поработаем?
Пес гавкнул коротко и ясно.
Они вышли к парому. Плот плясал на волнах, натягивая трос. Захар отбил стопора. Лебедка лязгнула.
В этот момент на причал выбежала Нина. Она была в насквозь мокром дождевике, волосы прилипли к лицу.
— Захар! — закричала она, перекрывая ветер. — Куда ты?! Там смерть!
— Там люди, Нина, — ответил он, вставая к вороту. — Помоги отчалить.
Нина, не задавая лишних вопросов, кинулась к швартовочным канатам. Она, городская жительница, повариха, срывая ногти, развязала узлы. Паром вздрогнул и медленно пополз от берега. Нина прыгнула на палубу в последний момент.
— Ты куда?! — ахнул Захар.
— С вами! — крикнула она, хватаясь за поручень. — Втроем сподручнее!
Спорить было некогда. Захар налег на рукоять. Паром шел тяжело. Течение давило на борт с чудовищной силой, стараясь сорвать плот с троса. Стальной канат звенел, как перетянутая струна. Если он лопнет — паром перевернет и унесет в темноту вместе с ними.
Боцман уже был в своей шлейке. Он тянул, упираясь когтями в мокрые доски. Захар видел, как напрягаются мышцы пса, как пар идет из его пасти. Старик и собака работали как единый механизм, как одно целое. Нина тоже не стояла без дела — она отталкивала багром проплывающие мимо бревна, которые норовили ударить в борт.
Они ползли медленно. Метр за метром. До острова оставалось метров двадцать. Захар уже видел испуганные глаза людей, сгрудившихся на клочке суши. Вода подступала к их ногам.
И тут случилось то, чего Захар боялся больше всего.
Огромное, разлапистое дерево, вырванное с корнем, вынырнуло из темноты. Нина закричала, пытаясь оттолкнуть его багром, но силы были неравны. Дерево ударило в переднюю часть парома, проскрежетало по борту и... застряло.
Ветви намертво заклинили механизм ведущего ролика, по которому скользил трос. Паром встал.
Захар налег на рукоять — бесполезно. Заклинило наглухо.
— Что случилось?! — крикнули с острова.
— Заклинило! — прохрипел Захар.
Паром начал крениться. Течение давило на застрявшее дерево, превращая его в рычаг, который мог перевернуть судно или порвать трос.
— Нужно выбить ветку! — крикнул Захар.
Он кинулся к борту. Дерево застряло глубоко под водой, в узле механизма. Багром не достать. Нужно нырять. В эту ледяную, черную круговерть.
Захар начал расстегивать плащ. Ему 65. Сердце колотилось где-то в горле. Он понимал, что если нырнет, то, скорее всего, уже не вынырнет. Судорога схватит мгновенно.
Но он не успел.
Боцман залаял. Громко, властно. Он посмотрел на хозяина умными, все понимающими глазами. Он был водолазом. Спасателем. Это было в его крови, в его генах, передававшихся поколениями предков, которые вытаскивали сети в холодных морях и спасали утопающих.
Пес подошел к краю. Захар хотел крикнуть «Нельзя!», но голос застрял в горле. Он понял: остановить пса невозможно.
Боцман прыгнул. Огромная туша рассекла воду.
Захар и Нина замерли, перегнувшись через борт. Секунды тянулись как часы.
— Боцман! — шептала Нина, закрыв рот ладонью.
Вода бурлила. Ничего не было видно. Только черная бездна. Пса могло ударить бревном, могло затянуть под паром.
Вдруг паром дернулся. Скрежет. Треск ломаемых веток. И... движение! Трос снова запел, механизм освободился. Огромное дерево, перевернувшись, уплыло вниз по течению.
Но где Боцман?
— Там! — закричала Нина, указывая рукой чуть ниже по течению.
Черная голова показалась над водой. Боцман боролся. Он греб из последних сил, пытаясь догнать уходящий паром. Течение сносило его. Он хрипел, захлебываясь пеной.
Захар бросил руль. Он схватил багор, Нина — веревку.
— Давай, брат! Давай, родной! — кричал Захар, и по его щекам текли слезы, смешиваясь с дождем.
Боцман сделал рывок. Нечеловеческий, звериный рывок воли. Он доплыл до борта, вцепился когтями в деревянную обшивку. Но подтянуться сил уже не было. Он сползал.
Захар перевалился через поручни, Нина схватила его за ноги, чтобы он не упал. Старик ухватил пса за загривок, за шлейку.
— Тяни! — закричал он Нине.
Они тянули вдвоем. Тяжелое, мокрое тело пса перевалилось через борт и рухнуло на палубу. Боцман лежал пластом, его бока ходили ходуном, из пасти вырывались хрипы.
Захар упал рядом, обнял мокрую голову пса.
— Живой... Живой...
Но времени на эмоции не было. Паром ударился о грунт острова.
Люди на острове бросились на палубу. Мокрые, дрожащие, они прыгали на спасительный плот. Начальник стройки, тот самый, в дорогом костюме, теперь грязном и рваном, запрыгнул последним. Он посмотрел на лежащего пса, на старика, который снова встал к вороту, на Нину, которая укрывала собаку своим дождевиком. В его глазах был шок и... стыд.
— Все на месте? — хрипло спросил Захар.
— Все, Петрович, все! — ответил кто-то из рабочих. — Гони!
Обратный путь был легче — помогал ветер. Но Захар уже почти не чувствовал рук. Он крутил ворот на автомате, на одной силе воли. Рядом с ним встали двое спасенных рабочих, оттеснили старика:
— Дай мы, отец. Отдыхай.
Когда паром уткнулся в родной берег, их встречали. Подъехали «скорые», машины МЧС. Людей выводили, укутывали в одеяла.
Захар не пошел к врачам. Он сидел на палубе возле Боцмана. Пес уже пришел в себя, отдышался, но вставать не спешил. Он лизал руку хозяина теплым шершавым языком.
К ним подошел начальник стройки. Он был бледен. Он долго смотрел на Захара, потом опустился перед ним на колени — прямо в грязь, не жалея брюк.
— Прости, Захар Петрович, — тихо сказал он. — Прости дурака. Если бы не ты... и не он...
Он протянул руку и осторожно, с уважением погладил Боцмана по голове. Пес не зарычал. Он только глубоко вздохнул и прикрыл глаза.
— Спасибо, — сказал начальник. — Век помнить буду.
Утро после шторма было тихим и чистым. Река успокоилась, словно устыдившись своего вчерашнего буйства. Солнце вставало из-за леса, золотя верхушки деревьев и разрушенный остов недостроенного моста.
На палубе дебаркадера сидели трое. Захар, Нина и Боцман.
На столе стоял дымящийся термос и тарелка с пирожками, которые Нина напекла с утра пораньше.
Захар смотрел на реку. Он чувствовал усталость в каждой мышце, но на душе было легко и светло.
К переправе подъехала машина. Из нее вышел начальник стройки. В руках у него была папка. Он поднялся на палубу, положил папку на стол.
— Вот, Петрович, — сказал он.
— Что это? — спросил Захар, не прикасаясь к бумагам. — Опять увольнение?
— Нет, — улыбнулся начальник. — Это приказ об отмене предыдущего приказа. И новый проект.
— Какой проект?
— Мост мы достроим, конечно. Без этого никак. Но паром твой остается. Как исторический памятник. Как туристический объект. И как... — он запнулся, подбирая слова, — как резервная переправа особого значения. Ставку тебе сохраняем, и премию выписали. И помощнику твоему — пожизненный паек.
Захар взял бумагу. Руки его, испещренные морщинами и шрамами, слегка дрожали. Он посмотрел на Нину. Она улыбалась, и в уголках её глаз блестели слезинки.
— Ну что, Боцман? — обратился Захар к псу. — Слышал? На пенсию нам рановато. Служим дальше.
Боцман поднял голову, посмотрел на хозяина, потом на реку. Над водой пролетела чайка, сверкнув белым крылом на солнце. Пес набрал полную грудь воздуха и гавкнул — гулко, раскатисто, утвердительно. Его голос эхом разнесся над рекой, отражаясь от обоих берегов.
Старое — не значит бесполезное. А верность и мужество не имеют срока годности. Пока течет река, пока есть те, кому нужна помощь, паромщик будет на своем посту. И рядом с ним всегда будет его верный друг, готовый подставить плечо. Или спину. Или просто согреть своим теплом в холодную ночь.
Захар налил чаю в крышку термоса, отхлебнул, жмурясь от солнца. Жизнь продолжалась. И она была прекрасна.