Сон на шести тысячах — изощренная пытка. Ты проваливаешься в забытье, и тело забывает дышать. Паника! Рывок! Жадно хватаешь глоток ледяного воздуха! Пульс бешено колотится. Кашель рвет грудь. Я включал фонарик и смотрел на конденсат своего дыхания — он оседал на спальнике инеем савана. Выглянул наружу.
Небо… Оно было неестественно черным и неестественно близким. Звезды не мерцали — они вонзались в зрачки ледяными кинжалами. Галактическая Полоса разлилась светящимся потоком через всю бездну. Исполинские стены Лхоцзе и Нупцзе чернели на этом фоне, как руины исполинских крепостей.
Тишина была абсолютной и глухой, как перед выстрелом. В этой тишине рождались страхи. А трещина под палаткой? А внезапная лавина? А отек? Мысли путались, застревая на одном: «Смогу ли завтра? А послезавтра?» Гора молчала, не являясь ни врагом, ни покровителем. Она была лишь камнем, а я — букашкой, ползущей по складке его одежды.
И вдруг, сквозь этот вакуум страха, прорвалось другое. Не воспоминание, а живой, контрастный отпечаток, оставленный на коже сознания всего несколько часов назад.
Тот же самый ледник. Тот же самый ящик из-под снаряжения у входа в палатку. Но — другой мир.
Солнце еще не село, а клонилось к гребню Нупцзе, заливая Западный Цирк густым, медовым светом. Воздух звенел не от воя ветра, а от звона в ушах после ледопада.
В руках — не спутниковый телефон, а маленький, потрепанный молитвослов. Я выдыхал в ледяной воздух не стоны, а слова: «Господи, помилуй...» Это был не крик о помощи, а попытка закрепить душу в теле, которое все еще не могло справиться с адреналиновым шоком.
И он прошел мимо — по тропинке, ведущей в «люкс-сектор». Это был араб, мусульманин из Бахрейна по имени Халид. Он направлялся к своему лагерю, где экспедиции из стран Залива ставили свои просторные шатры с синими солнечными панелями и гелевыми обогревателями, чей слабый гул был слышен даже здесь.
Его белоснежный гортекс выглядел так, будто он не спускался в пыльную муть ледопада. Спокойный, целеустремленный шаг. Его взгляд — не рассеянный, а аналитический, мгновенно взвешивающий, — скользнул по мне, застывшему в молитве, и задержался на долю секунды. Узнавание. Не простой взгляд на соседа, а глубокое, интуитивное чтение состояния: «А, он тоже молится».
Позже, когда я поднял голову, он стоял неподалеку, будто ждал этого момента.
«Ас-саляму алейкум».
Его голос был той же громкости, но тембр был иным — не заглушаемый воем бури, а наполненным усталой, заслуженной тишиной после пройденного Кхумбу.
Мы говорили. Сидели на тех же ящиках, смотрели на те же ледяные стены, но видели в них не угрозу, а величие. Он говорил о «нафс» — душе, которую нужно обуздать, как дикого зверя ледопада. Я говорил о «страхе Божием» — не метафорическом, а физическом, исходящем от этих голубых глыб.
—«Аллаху акбар», — сказал он тогда, глядя на Западный Цирк. — Здесь эти слова — не ритуал. Это констатация. Все, что мы видим, — больше нас. Мы здесь не хозяева. Мы — просители. Крайне хрупкие.
Будто в ответ на эту тишину, из сгущающихся синих сумерек материализовался Пэмгма (наш шерпа). Не призрак, а плоть и кровь, с бухтой веревки через плечо. Он остановился, возвращаясь к нашему скромному бивуаку, — видимо, услышав нас.
—Ледопад — место гневного духа, — сказал он, повязывая лунгта на вбитый ледоруб. — А здесь, после прохода, нужно сказать «спасибо». Ваши слова — «Бог», «Аллах». Наши слова — «дух гор», «Сагарматха-ма». Но корень один. Пройти испытание — это и есть молитва. А сидеть и говорить об этом, как мы сейчас, — это молитва общая.
Он тогда спросил, не вслух, а взглядом: верите ли вы, что гора живая?
И ответил себе:
—Не живая как зверь. Она — как сознание. Идешь с криком «я покорю!» — она стряхнет, как пыль. Идешь с мыслью «прошу разрешения» — может и пропустит. Ваш Бог, ваш Аллах... они ведь тоже гордыню не любят?
Тогда эти слова не просто звучали. Они висели в воздухе, как тот самый молитвенный флажок, трепеща на ветру, который был еще ласковым. Гармония от этой встречи, от этого немыслимого диалога трех вселенных в одной точке, еще теплилась где-то на краю сознания. Она была свежей, как след от пальцев на инее.
—Да хранит тебя Бог, мой брат по вере и по льду, — сказал тогда Халид, уходя в сторону своего теплого, освещенного шатра.
И теперь, запертый в шелестящем нейлоновом коконе, я сжимал в кулаке не иконку, а эту самую свежую память. Ветер выл, но сквозь его вой я все же слышал отзвук того тихого голоса. Гора была фактом. Это правда. Но несколько часов назад на этом же квадратном метре промерзшего льда ее бытие не исчерпывалось одним лишь фактом — была и другая реальность.
Было еще кое-что: тихое признание, что перед лицом этого Величия наши различия — лишь оттенки одного цвета. Что молитва, намаз, вращение барабанчика-дамару — это не попытки умаслить божество, а способы настроить собственную душу на частоту вечности, чтобы не сорваться в панику.
Ветер с новой яростью рванул растяжки. Страх не исчез. Но он перестал быть единственным жильцом в этой палатке. Теперь с ним делил пространство тот вечер — не как далекое воспоминание, а как доказательство, полученное сегодня же.
Доказательство того,что одиночество здесь — иллюзия. Что ты всегда часть этого хора — хора тех, кто, задыхаясь, шепчет свое самое сокровенное в лицо бесконечной, невменяемой и все-таки священной ночи. Хора, в котором сегодня прозвучали и православная молитва, и арабское «Аллаху акбар», и тихий шелест буддийской лунгты на ветру...
Эта история — только фрагмент книги «Эверест. Дотянуться до Небес». Читайте полностью на Литрес
#альпинизм #Эверест #высота #горы #молитва #восхождение