— Ты понимаешь, что если Изольда Марковна увидит тебя с этим ведром, меня просто исключат из попечительского совета?! — голос свекрови срывался на визг, но она старалась говорить шепотом, чтобы не услышали соседи по элитному поселку. — Прячься! Немедленно прячься в подсобку!
Елена замерла посреди мраморного холла, сжимая в руках швабру. Вода с тряпки капала на зеркальный пол, оставляя мутные следы, похожие на слёзы. В этом огромном доме, который по документам принадлежал её мужу, она чувствовала себя не хозяйкой, и даже не гостьей. Она была призраком. Призраком, который должен исчезать, когда на горизонте появляются «важные люди».
— Галина Петровна, я не могу спрятаться, — тихо, но твердо сказала Лена, глядя прямо в глаза женщине, которая последние три года превращала её жизнь в изысканную пытку. — У меня смена заканчивается через десять минут. И это не ваш дом. Это городской культурный центр. Я здесь работаю.
— Ты не работаешь! Ты позоришь нашу фамилию! — свекровь подскочила к ней, хватая за рукав синей униформы. Её ухоженные ногти с идеальным французским маникюром больно впились в руку невестки. — Мой сын — ведущий архитектор города! Я — председатель благотворительного фонда! А наша невестка трет полы там, где мы устраиваем приемы? Ты специально это делаешь? Чтобы унизить нас? Чтобы все шептались, что у Андрея дела плохи?
— А разве они хороши, Галина Петровна? — Лена дернула рукой, освобождаясь. — Кредиторы звонят мне уже на рабочий телефон. Андрей третий месяц не вносит платеж за ипотеку. Ваш «фонд» требует взносов, а в холодильнике у нас — по акции купленные макароны. Кто-то должен зарабатывать живые деньги, пока вы с Андреем строите воздушные замки.
— Замолчи! — зашипела свекровь, озираясь на входные двери, за которыми уже слышался шум подъезжающих автомобилей. — Ты просто меркантильная, приземленная девица, которая никогда не поймет высокого полета мысли моего сына. Он творец! Ему нужно время! А ты… ты должна обеспечивать ему тыл, а не махать тряпкой на глазах у всего города!
В этот момент тяжелые дубовые двери распахнулись. В холл вплыла группа дам в вечерних туалетах и мехàх, громко смеясь и обсуждая предстоящую выставку. Среди них Лена увидела своего мужа, Андрея. Он шёл под руку с какой-то молодой девушкой в блестящем платье, улыбался своей фирменной, чарующей улыбкой, от которой когда-то у Лены подкашивались ноги. Сейчас эта улыбка вызывала только тошноту.
Андрей поднял глаза и увидел Лену. В синем халате. С ведром. Посреди великолепия, которое он якобы спроектировал (хотя Лена знала, что проект делала команда стажеров, которым он даже не заплатил).
Улыбка сползла с его лица, как плохо приклеенная маска. В его глазах мелькнула паника, а затем — холодная, отчужденная пустота. Он сделал вид, что не знает её. Он просто отвернулся и продолжил что-то увлеченно рассказывать спутнице, уводя группу в сторону банкетного зала.
Лена почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Последняя ниточка.
— Видела? — прошелестела над ухом Галина Петровна, её голос был полон ядовитого торжества. — Он стыдится тебя. Ты для него — пятно на репутации. Уйди отсюда через черный ход. И чтобы духу твоего дома сегодня не было. Андрей приведет гостей. Не позорь нас своим нищенским видом.
Лена медленно опустила швабру в ведро. Вода плеснула через край, заливая начищенные туфли свекрови.
— Ой! Ты что, ослепла?! Это же итальянская кожа! — взвизгнула Галина Петровна, отскакивая.
— Извините, — ровно произнесла Лена. — Я просто убираю грязь.
Она развернулась и пошла не к черному ходу, а в сторону раздевалки. Но не для того, чтобы сбежать. В её голове, где еще минуту назад царили страх и неуверенность, вдруг наступила звенящая ясность. Три года она терпела. Три года она «понимала», «поддерживала» и «экономила». Три года она слушала, что она недостаточно интеллигентна, недостаточно образованна, недостаточно хороша для их «династии».
Хватит.
История эта началась не сегодня. Она началась в тот день, когда Лена, простая медсестра из районной поликлиники, сказала «да» перспективному архитектору Андрею Белову. Тогда ей казалось, что она попала в сказку. Красивые ухаживания, разговоры об искусстве, знакомство с его мамой — статной дамой с манерами княгини.
— Милочка, у вас такие… крепкие руки, — сказала тогда Галина Петровна, оглядывая Лену через лорнет (да, она реально иногда пользовалась лорнетом!). — Сразу видно — рабочая кость. Ну ничего, генетику можно облагородить средой.
Лена тогда пропустила это мимо ушей. Она была влюблена. Андрей казался ей гением. Он постоянно чертил, говорил о реконструкции исторического центра, о том, что скоро они будут жить в Париже или Милане.
Первый звоночек прозвенел через полгода после свадьбы. Андрей уволился из крупного бюро.
— Они душат мою индивидуальность, Ленчик, — жаловался он, лежа на диване. — Мне нужен простор. Я открою свою студию.
«Своя студия» требовала вложений. Они взяли кредит. Оформили на Лену, потому что у Андрея «были сложности с кредитной историей из-за ошибки банка». Лена не проверяла. Она верила.
Потом появилась Галина Петровна. Она решила, что молодым нужна помощь с ведением хозяйства, и фактически переехала к ним в двушку, которую Лене оставила бабушка.
— У вас совершенно нет вкуса, — заявляла она, выбрасывая Ленины любимые занавески. — Шторы должны быть плотными, как кулисы в театре. И этот диван… он вульгарен.
Андрей всегда принимал сторону матери.
— Мама разбирается в эстетике, Лена. Учись у неё. Она хочет нам добра.
Лена училась. Она научилась молчать, когда свекровь критиковала её стряпню. Научилась штопать колготки, потому что Андрей запретил тратить деньги на «тряпки», пока «бизнес не встанет на ноги». Научилась работать на двух работах — днем в поликлинике, а вечером и в выходные мыла полы в офисах и торговых центрах.
Деньги уходили как вода в песок. Аренда офиса для Андрея, представительские расходы, новые костюмы («Я должен выглядеть как топ-архитектор!»), и, конечно, нужды Галины Петровны. Свекровь не работала уже лет двадцать, считая, что её призвание — быть музой и "хранительницей очага культуры". Но "очаг" требовал дорогих витаминов, массажей и поездок в санаторий.
— Леночка, мне прописали курс процедур, — говорила она за завтраком, намазывая икру на бутерброд (икру покупал Андрей с кредитки, которую потом закрывала Лена). — Это всего пятьдесят тысяч. Для здоровья матери это копейки.
И Лена платила. Потому что «мы же семья». Потому что Андрей обещал: "Вот сейчас закроем проект торгового центра, и заживем! Куплю тебе шубу, поедем на Мальдивы!".
Проект торгового центра тянулся год. Потом еще один. Потом оказалось, что заказчик заморозил стройку. Но Андрей не унывал — он уже планировал оперный театр.
А Лена просто устала. Устала от постоянного безденежья, прикрытого флером элитарности. Устала от того, что дома её считали чем-то вроде полезной бытовой техники. И вот сегодня, в этом холле, нарыв вскрылся.
Лена переоделась в свои джинсы и свитер. Простая, чистая одежда, купленная на распродаже два года назад. Она посмотрела на себя в зеркало. Усталые глаза, сеточка морщин в уголках, которых не должно быть в двадцать восемь лет. Но в глубине зрачков разгорался тот самый огонек, который когда-то заставил её поступить в медучилище наперекор всем, кто говорил, что это «грязная работа».
Она вышла из культурного центра. На парковке стоял «Мерседес» Андрея. Старый, купленный с рук десять лет назад, но всё ещё «статусный». Рядом суетилась Галина Петровна, отчитывая какого-то парковщика.
— Уберите эту развалюху! — кричала она, указывая на скромный «Солярис» рядом. — Мой сын не может парковаться рядом с таким убожеством!
Лена подошла к ним. Андрей стоял, прислонившись к капоту, и нервно курил. Той девушки в блестящем платье рядом уже не было.
— Ты еще здесь? — Андрей поморщился, увидев жену. — Я же сказал маме, чтобы ты ушла. Ты понимаешь, что ты меня подставила? Там были инвесторы! Если бы они узнали, что жена архитектора моет у них туалеты…
— Они бы узнали, что у архитектора жена трудолюбивая, а сам архитектор — альфонс, — спокойно ответила Лена.
Повисла тишина. Такая плотная, что казалось, можно услышать, как падает пепел с сигареты Андрея.
— Что ты сказала? — Галина Петровна медленно повернулась к ней, её лицо пошло красными пятнами. — Как ты смеешь так разговаривать с мужем? Андрей — гений! А ты… ты никто! Ты должна ноги ему мыть и воду пить за то, что он вытащил тебя из твоей нищеты!
— Из какой нищеты? — Лена горько усмехнулась. — Квартира, в которой мы живем — моя. Машина эта — куплена в кредит на моё имя, который плачу я. Продукты в доме — на мои деньги. Даже твой массаж, Галина Петровна, оплачен с тех денег, которые я получила за мытьё «туалетов».
— Не ври! — взвизгнул Андрей, отбрасывая сигарету. — Я зарабатываю! У меня проекты!
— У тебя долги, Андрей. Огромные долги. Я вчера нашла письма из банка. Ты заложил дачу родителей, чтобы купить акции какой-то пирамиды. И ты прогорел. Опять.
Лицо Андрея побелело. Он не знал, что она нашла письма. Он прятал их в ящике с инструментами, в который, как он думал, «эта клуша» никогда не заглянет. Но Лена искала отвертку, чтобы починить стул, который «гениальный архитектор» сломал в порыве творческого кризиса.
— Ты рылась в моих вещах? — прошипел он. — Это нарушение личных границ! Мама, ты слышишь? Она шпионит за мной!
— Какая низость, — Галина Петровна театрально прижала руки к груди. — Лезть в дела мужчины! Это не твоего ума дело, деточка. Мужчина рискует, мужчина строит империю. А женщина должна поддерживать, а не шпионить! Ну прогорел, с кем не бывает? Это опыт! Ты должна продать свою квартиру и покрыть его долги. Это долг жены!
Лена смотрела на них и не верила своим ушам. Они стояли перед ней — двое взрослых людей, одетые в дорогие шмотки, но внутри абсолютно гнилые. Они всерьез считали, что она должна продать единственное жилье, чтобы спасти Андрея от его очередной глупости.
— Я никому ничего не должна, — сказала Лена. — Ключи от квартиры. Сейчас же.
— Что? — Андрей выпрямился, пытаясь нависнуть над ней. — Ты меня выгоняешь? Из моего дома?
— Из моего дома, Андрей. Документы на мне. И я подаю на развод. Завтра же.
— Ты не посмеешь! — вмешалась Галина Петровна, наступая на Лену как танк. — Кто ты такая без него? Кому ты нужна? Разведенка, уборщица! Да на тебя ни один нормальный мужик не посмотрит! Андрей — твой единственный шанс в жизни!
— Мой шанс на что? На долговую яму? На унижения? — Лена шагнула навстречу свекрови. Та, не ожидая такой прыти, попятилась и уперлась спиной в тот самый «убогий» Солярис. — Знаете, Галина Петровна, вы правы в одном. У меня рабочие руки. И этими руками я вычищу свою жизнь от грязи. И начну я с вас.
Она протянула руку к Андрею.
— Ключи. Иначе я вызываю полицию. Ты здесь не прописан.
Андрей замешкался. Он смотрел то на мать, то на жену. В его глазах читался страх. Страх маменькиного сынка, которого лишают теплого угла и кормушки.
— Сынок, не давай ей ничего! — закричала Галина Петровна. — Она блефует! Это манипуляция! Она просто хочет, чтобы ты перед ней ползал! Не унижайся! Мы уедем ко мне!
— К тебе? — Андрей повернулся к матери. — Мам, у тебя однушка в Химках, заваленная старым хламом. Ты же говорила, что сдала её!
— Ну… я… — свекровь замялась. — Я не сдавала. Я там храню вещи папы. Антиквариат!
— То есть мы поедем в склад? — голос Андрея дрогнул. — А как же мои чертежи? Мой кабинет?
— Работай на кухне! — отрезала Лена. — Времени на сборы — час. Я приеду, поменяю замки. Если что-то из моих вещей пропадет — будет заявление о краже.
Она развернулась и пошла прочь, к автобусной остановке. Она не оглядывалась. Ей было всё равно, что сейчас кричит ей в спину Галина Петровна. Ей было плевать, что Андрей пинает колесо своей машины в бессильной злобе.
В автобусе она села у окна. Руки дрожали, но это была дрожь не от страха, а от адреналина. Телефон в кармане вибрировал — десятки сообщений от Андрея. «Лен, ну ты чего? Давай поговорим». «Мама погорячилась». «Мы с тобой одна команда!» «Ты не можешь так поступить со мной, я же люблю тебя!» «Тварь, я у тебя всё отсужу!»
Лена заблокировала номер. Потом заблокировала номер свекрови. Впервые за три года в её телефоне наступила тишина.
Вечером, когда она приехала домой с приглашенным мастером по замкам, Андрея и Галины Петровны уже не было. Они вывезли всё, что могли. Телевизор, кофемашину (которую Лена подарила Андрею на день рождения), даже дорогие полотенца. Исчезли её зимние сапоги и шкатулка с немногочисленным золотом.
Лена прошла по пустой квартире. На полу валялись обрывки чертежей, какой-то мусор. На кухонном столе лежала записка, прижатая грязной чашкой. Почерк свекрови, с завитушками: «Ты пожалеешь. Ты сгниёшь в одиночестве со своей шваброй. А Андрей станет великим, и ты будешь кусать локти, глядя на него по телевизору. Бог тебе судья, неблагодарная дрянь».
Лена скомкала записку и швырнула её в мусорное ведро.
— Станет великим… — прошептала она в тишину. — Удачи. Только теперь за билет к величию платить будет он сам.
Она взяла ведро, налила воды, добавила ароматное средство с запахом лаванды. Надела перчатки. И начала мыть пол. Сначала в прихожей, смывая грязные следы ботинок мужа. Потом на кухне, оттирая пятна от пролитого кофе.
Она мыла свой дом. Свою крепость. С каждым движением тряпки ей становилось легче дышать. С каждым смытым пятном уходила тяжесть последних лет. Она не чувствовала себя униженной. Наоборот. Она чувствовала себя хозяйкой.
Через неделю Лена получила повышение. Администратор культурного центра заметила, как ответственно она относится к работе, и предложила ей место координатора хозяйственной службы. Зарплата выше, график стабильнее.
А еще через месяц она встретила Андрея. Случайно. В супермаркете у кассы. Он был один, в том же дорогом пальто, но уже не таком свежем. В корзине у него лежала бутылка дешевой водки и пачка пельменей.
Он увидел её и попытался спрятаться за стойкой с шоколадками. Сделал вид, что изучает состав батончика. Лена прошла мимо, гордо подняв голову. Она была в новом пальто, которое купила на первую «свободную» зарплату. Она не остановилась, не стала злорадствовать или спрашивать «как дела».
Ей было всё равно.
Он остался там, в прошлом, вместе с грязной водой, которую она вылила в тот вечер. Вместе с визгливым голосом свекрови, вместе с вечными претензиями и ощущением собственной неполноценности.
Лена вышла на улицу. Шел первый весенний дождь, смывая с города серую зимнюю пыль. Она вдохнула полной грудью. Воздух пах озоном и свободой. И никакой французский парфюм свекрови не мог сравниться с этим запахом — запахом жизни, которая принадлежит только тебе.
Теперь она точно знала: чистота — это не когда нет пыли. Чистота — это когда в твоей жизни нет людей, которые вытирают об тебя ноги.