В 1863 году Лесковым была написана повесть «Житие одной бабы», которая была опубликована в журнале «Библиотека для чтения». Это было первое по-настоящему значимое произведение 32-летнего Лескова, с него началась писательская биография Николая Семёновича. В этом произведении сошлось всё: и сюжет, и тема, и язык, и эмоциональная насыщенность.
При жизни писателя эта повесть не переиздавалась и вышла затем лишь в 1924 году в изменённом виде под заголовком «Амур в лапоточках. Крестьянский роман». Сейчас эту повесть тоже можно найти далеко не в каждом сборнике писателя. Я пересмотрела несколько изданий и нашла только вот в этом, 1956 года.
На мой взгляд, первое название повести - «Житие одной бабы» - более правильное. Потому что это не повесть об одной, отдельно взятой женщине, это – повесть о многих и многих женских судьбах.
«У нас много есть таких женщин по сёлам, что вырастает она в нужде да в загоне, так после терпит всё, словно каменная, и не разберешь никак: не то она чувствует, что терпит, не то и не чувствует».
Как же воспитывалось такое смирение перед судьбой? Да очень просто: побоями. Конечно, не во всех семьях так было принято, но сечь детей считалось нормальным.
«У нас от самого Бобова до Липихина матери одна перед другой хвалились, кто своих детей хладнокровнее сечёт, и сечь на сон грядущий считалось высоким педагогическим приёмом. Ребёнок должен был прочесть свои вечерние молитвы, потом его раздевали, клали в кроватку и там секли. Потом один жидомор помещик, Андреем Михайловичем его звали, выдумал ещё такую моду, чтобы сечь детей в кульке. Это так делал он с своими детьми: поднимет ребенку рубашечку на голову, завяжет над головою подольчик и пустит ребёнка, а сам сечёт, не державши, вдогонку. Это многим нравилось, и многие до сих пор так секут своих детей. Прощение только допускалось в незначительных случаях, и то ребёнок, приговорённый отцом или матерью к телесному наказанию розгами без счёта, должен был валяться в ногах, просить пощады, а потом нюхать розгу и при всех её целовать. Дети маленького возраста обыкновенно не соглашаются целовать розги, а только с летами и с образованием входят в сознание необходимости лобызать прутья, припасённые на их тело».
Этот эпизод напрямую не относится к сюжету повести, но я не могла его не процитировать, уж больно он ярок и ужасен.
Героиня повести – молодая женщина Настя. Но повесть начинается с краткого описания судьбы её матери – Мавры Петровны.
Мавра Петровна – «древняя старуха», которой было от роду пятьдесят лет. Была она вдовой с четырьмя детьми. Хозяин Мавры Петровны был помещиком небогатым: принадлежало ему всего восемнадцать душ, и жили они все в господском дворе на месячине – земли своей не имели.
Справка из интернета.
«Месячина — это форма крепостной зависимости в Российской империи (XVIII — первой половины XIX вв.), при которой безземельные или обезземеленные крестьяне и дворовые люди работали на барщине 6 дней в неделю, получая от помещика месячный продовольственный паек и одежду. Это одна из наиболее тяжёлых форм крепостничества, фактически приравнивавшаяся к рабству».
Жили все восемнадцать душ в тесноте в двух избах: в одной – две семьи, в другой – три.
Сама Мавра Петровна была из однодворок, то есть родилась она свободной, но нужда заставила её пойти замуж за крепостного, потому что многие вольные жили хуже крепостных. И таким образом дети её родились крепостными.
Двух сыновей – Петьку и Егорку – отдала Мавра Петровна в учение – по башмачному да по столярному делу. Дочку Настю пристроила в горничные к своей пани. Днём Настя в господском доме работала, а ночевать к матери приходила – спали они в чуланчике. При Мавре Петровне остался только Костик – старший сын, который «разбойник разбойником вышел». Жил он в господской конюшне, у господских лошадей овёс подворовывал, да продавал.
Насте исполнилось уже 16 лет, и брат сговорился со своим подельником, что отдаст сестру в жёны сыну подельника – Гришке. Этот Гришка был парнем неудачным: некрасивым и слегка слабоумным; был он Насте противен, да кто ж её спросил, желает она за него замуж или нет? И мать её никто не спрашивал, и Костика жену Алёну тоже никто не спрашивал, и Настю тоже не спросили.
«Беда у нас родиться смирным да сиротливым – замнут, затрут тебя, и жизни не увидишь. Беда и тому, кому бог даёт прямую душу да горячее сердце нетерпеливое: станут такого колотить сызмальства и доколотят до гробовой доски. Прослывёшь у них грубияном да сварою, и пойдет тебе такая жизнь, что не раз, не два и не десять раз взмолишься молитвою Иова многострадательного: прибери, мол, только, господи, с этого света белого! Семья семьёю, а мир крещёный миром, не дойдут, так доедут; не изоймут мытьём, так возьмут катаньем».
Настя не смогла привыкнуть к мужу, настолько он ей был противен, что она всячески старалась увиливать от его близости, и постоянное нервное напряжение довело её до настоящих припадков. Она и из дома сбегала, а её возвращали. Её и лечить отправляли, правда не к врачу, а к одному старому деду, купцу по фамилии Крылушкин, который вроде мог всякую хворь исцелять, в том числе и душевную. Лечил он Настю не лекарствами, а спокойствием. Он просто взял Настю к себе жить, и жила она у него несколько месяцев. Жила простой жизнью, помогала старику и его другим постояльцам по хозяйству, ей ничего другого и не надо было. Вроде бы, исцелилась, правда, скорее всего успокоилась, когда её муж уехал надолго на заработки.
Но природу ведь не обманешь! Как говорят, пора пришла… ну вы знаете. Красавец Степан её тоже приметил, да женат он был, как и она несвободна.
«Ей было жаль Степана. Его она подвела под свою теорию, что всем бы людям было счастье любовное, если б люди тому не мешали. Настя чуяла, что она любит Степана и что ей его любить не следует».
Настя хорошо понимала, что в её положении любовь, если ей поддаться, принесёт только горе. Но устоять не смогла. И последствия не замедлили себя ждать.
А дальше в повести описано, через что пришлось пройти бедной Насте. Досталось ей такое, что лучше бы жила она с нелюбимым мужем. Потому что из двух зол обычно выбирают меньшее. Но самое страшное, что этот свой крестный путь Насте довелось пройти одной.
Очень жаль Настю, но такая судьба была не только у неё одной. Крепостные крестьяне, а Настя, напомню, была из крепостных, не могли сами распоряжаться своей жизнью, а тем более, женщины – бесправные среди бесправных (ещё напомню – судьбой Насти распорядился её брат, тоже крепостной, но мужчина). И горе тому, кто родился с нежной душой и тонкими чувствами и не мог к этой жизни приспособиться.
Заканчивается повесть послесловием, в котором Лесков коротко пишет о дальнейших судьбах персонажей повести. Это послесловие с первого взгляда показалось мне лишним, но потом я поняла, что если бы его не было, то от повести остался бы очень тяжёлый осадок на душе. А Лесков закончил своё произведение стихотворением Майкова:
О боже! Ты даёшь для родины моей
Тепло и урожай -- дары святые неба;
Но, хлебом золотя простор её полей,
Ей также, господи, духовного дай хлеба!
Уже над нивою, где мысли семена
Тобой насажены, повеяла весна,
И непогодами не сгубленные зёрна
Пустили свежие ростки свои проворно:
О, дай нам солнышка! Пошли ты вёдра нам,
Чтоб вызрел их побег по тучным бороздам!
Чтоб нам, хоть опершись на внуков, стариками
Прийти на тучные их нивы подышать
И, позабыв, что их мы полили слезами,
Промолвить: "Господи! какая благодать!"
Это послесловие написано позже основного текста и относится к 1863 году, то есть после отмены крепостного права, и в стихотворении Майкова явно видно ожидание перемен и надежда на лучшее будущее, на то, что люди станут добрее, душевнее по отношению хотя бы к своим близким.
Этим отзывом я присоединяюсь к марафону по произведениям Лескова, который проводится на канале БиблиоЮлия