Тетрадь по биологии лежала на кухонном столе. Обложка в клетку. На ней — нарисованная шариковой ручкой клетка крови с подписью «эритроцит».
Я смотрела на эту тетрадь и не могла заставить себя её открыть.
– Мам, а ты знаешь свою группу крови?
Алиса спросила это между делом. Ещё в коридоре, скидывая кроссовки.
– Первая, – сказала я. Внутри что-то сжалось.
– А у папы?
– Тоже первая.
Она вошла на кухню. Рюкзак полетел на стул. Она плюхнулась рядом и подтянула к себе печенье из вазочки.
– А у меня третья.
Я держала в руках чашку. Кажется, слишком крепко. Пальцы побелели.
– Нина Павловна сказала, что так не бывает. Что если у обоих родителей первая, то у ребёнка может быть только первая. Это генетика.
Она произнесла «генетика» с удовольствием. Новое слово. Взрослое.
– Наверное, учительница ошиблась, – я поставила чашку на стол. Руки не слушались.
– Не-а. Мы таблицу смотрели. Там всё чётко.
Алиса накручивала рыжеватую прядь на палец. Смотрела на меня. Веснушки на носу. Худенькие плечи.
Ничего от меня. Ни одной черты.
– Мам, ты побледнела.
– Всё в порядке.
– Точно?
Я кивнула. И она отстала. На время.
***
Вечером, когда Сергей вернулся с работы, я вытащила его на балкон. Февральский холод обжёг щёки.
– Она спросила про группу крови.
Муж помолчал. Потёр переносицу. Это он у меня перенял жест.
– Что ты ответила?
– Что учительница ошиблась.
– Марин...
– Знаю. Но что мне было говорить? Посреди кухни, между печеньем и домашкой по математике?
Сергей взял меня за руку. Ладонь тёплая. Надёжная.
– Рано или поздно придётся.
– Ей двенадцать лет.
– И она умная. Залезет в интернет. Посчитает. Задаст вопросы. И тогда будет хуже.
Я смотрела на огни соседних домов. Окна горели тёплым светом. За каждым — своя жизнь. Свои тайны.
– Я думала, скажу, когда ей исполнится восемнадцать.
– Думала — это когда было?
– Когда ей было три. И пять. И восемь. И десять.
Сергей молчал. Он не обвинял. Он никогда не обвинял.
– Двенадцать лет, – сказала я. – Всё это время я её мать. Я её мать.
– Ты её мать.
– А если она... если она захочет настоящую?
Слово «настоящую» царапнуло горло. Я ненавидела это слово.
– Ты и есть настоящая, – Сергей притянул меня к себе. – Ты вставала к ней ночью. Ты учила её ходить. Ты сидела с ней в больнице с ветрянкой. Ты — настоящая.
Я уткнулась в его плечо. Он пах табаком и холодом.
– Мне страшно.
– Я знаю.
***
На следующий день Алиса не спросила ничего. И через день. И через три.
Я начала надеяться.
А на четвёртый день она пришла из школы и положила передо мной распечатку. Таблица наследования групп крови. Аккуратно выделенная жёлтым маркером строчка: «0(I) + 0(I) = только 0(I)».
– Мам.
Она стояла рядом. Не садилась.
– Я посмотрела в интернете. Там то же самое, что Нина Павловна говорила.
Я молчала. В голове — пустота. Белый шум.
– Мам, ты точно моя мама?
Голос дрогнул. На секунду она снова стала той пятилетней девочкой, которая боялась темноты.
Я потёрла переносицу. Сделала вдох. Выдох.
– Сядь, пожалуйста.
Алиса села. Руки — на коленях. Прядь накручена на палец так туго, что кончик побелел.
– Я твоя мама, – сказала я. – Это правда. Я твоя мама. Но...
Слово застряло.
– Но?
– Но я не та, кто тебя родил.
Я ждала. Часы на стене отсчитывали секунды.
Алиса смотрела на меня. Веснушки на побледневшем лице стали ярче.
– В смысле?
– Тебя родила моя сестра. Вера. Моя младшая сестра.
– У тебя есть сестра?!
Она приоткрыла рот. Потом закрыла.
– Есть.
– Почему ты никогда не говорила?
Я встала. Налила воды. Выпила. Руки дрожали, стакан звякнул о раковину.
– Потому что история сложная. И я хотела рассказать, когда ты станешь старше.
– Мне двенадцать!
– Знаю.
– Это достаточно старше!
Я вернулась к столу. Села напротив.
– Вера... у неё были проблемы. Серьёзные проблемы. Когда тебе было пять месяцев, её лишили родительских прав. Я оформила опеку. Потом — усыновление. Ты моя дочь по документам. И по жизни. По всему.
– Проблемы какие?
Она спрашивала жёстко. По-взрослому.
– Зависимость.
– Наркотики?
Я кивнула.
Алиса отвернулась к окну. Жёлтые занавески. Февральское небо за стеклом — серое, низкое.
– Она жива?
– Да.
– Где она?
– Три года назад освободилась. Сейчас живёт в Калуге.
– Освободилась?
– Она была в колонии. Шесть лет.
– За что?
– Кража.
Алиса молчала. Долго. Минуту. Две.
Потом встала и ушла в свою комнату. Дверь закрылась. Не хлопнула — просто закрылась.
Я сидела на кухне одна. Тетрадь по биологии всё ещё лежала на столе. Эритроцит на обложке. Клетка крови, которая разрушила двенадцать лет молчания.
***
Вера написала мне три года назад. Сразу после освобождения.
Я не ответила.
Она написала снова. И снова. Я не отвечала.
Потом письма прекратились. Я выдохнула. Рано.
Теперь я сидела в кафе на окраине города и ждала её. Сама позвонила. Сама назначила встречу.
Алиса три дня почти не разговаривала со мной. Не грубила — просто молчала. Это было хуже криков.
Вера опоздала на семь минут. Я узнала её сразу — и не узнала.
Худая. Коротко стриженная. Бледная. Лицо как старая фотография той девочки, с которой мы когда-то делили комнату.
Она села напротив. Руки спрятала в рукава куртки.
– Привет, Марин.
Голос тихий. Она всегда обрывала фразы на полуслове.
– Привет.
Официантка подошла. Вера заказала чай. Я — ничего.
– Я думала, ты не позвонишь. Никогда.
– Я тоже так думала.
Вера смотрела в стол. На пластиковые цветы в вазе. На залапанное меню.
– Как она?
– Хорошо.
– Правда?
– Правда. Учится хорошо. Любит лошадей. Занимается верховой ездой. Хочет стать ветеринаром.
Вера улыбнулась. Уголок рта дёрнулся и опустился.
– Лошади. Надо же.
– Она узнала.
Улыбка погасла.
– Как?
– Урок биологии. Группы крови не сошлись.
Вера закрыла лицо руками. Плечи дрогнули.
– Господи.
– Я рассказала. Не всё, но основное.
– Она... она что сказала?
– Почти ничего. Ушла в комнату. Три дня молчит.
– Она ненавидит меня?
– Она тебя не знает.
Вера опустила руки. Глаза красные. Но слёз нет. Может, разучилась плакать.
– Я хочу её увидеть.
Я почувствовала, как сжалось горло.
– Нет.
– Марин, я пять лет чистая. Пять лет. Работаю. Снимаю комнату. Я изменилась.
– Я верю.
– Тогда почему...
– Потому что ей двенадцать лет. Потому что она три дня назад узнала, что её мать — не её мать. Потому что ей нужно время.
Вера сжала губы.
– А тебе?
– Что мне?
– Тебе тоже нужно время? Или ты просто не хочешь, чтобы я появлялась в её жизни? Вообще. Никогда.
Я молчала. Потому что она попала.
– Марин, я не хочу её забирать. Я знаю, что она твоя дочь. Ты её вырастила. Я не претендую. Но она моя кровь. И я хочу хотя бы... хотя бы знать, что она есть. Видеть иногда. Может быть.
– Это не мне решать.
– А кому?
– Ей.
Вера отвела взгляд.
– Ты расскажешь ей обо мне? По-настоящему?
– Расскажу.
– Всё?
– Да.
– И что я писала тебе три года? Что я хотела увидеть её?
Я кивнула.
– И что ты не отвечала?
– И это тоже.
Вера поднялась. Куртка мешком висела на худых плечах.
– Спасибо, что пришла. Я знаю, что это было трудно.
– Вера.
Она остановилась.
– Я не ненавижу тебя. Я злилась. Долго. Но не ненавижу.
– Я знаю, – она смотрела куда-то мимо меня. – Ты меня спасла тогда. Забрала её. Не отдала в детдом. Я помню.
– Она была моей племянницей. Она была ребёнком.
– Она была обузой. Для всех, кроме тебя.
Вера достала из кармана потрёпанное фото. Положила на стол.
– Это единственное, что у меня есть. Из роддома. Можешь показать ей. Если захочет.
На фото — молодая женщина со свёртком на руках. Веснушки. Рыжеватые волосы. Счастливая улыбка.
Вера до того, как всё рухнуло.
– Я хотела быть хорошей матерью, – сказала она тихо. – Правда хотела. Не получилось.
И вышла.
Я осталась сидеть с фотографией в руках. Пахло кофе и подгоревшим молоком. Где-то звенела посуда. Обычный день. Обычное кафе.
И ничего обычного внутри.
***
Вечером я постучала в комнату Алисы.
– Войди.
Она сидела на кровати с книгой. Постеры с лошадьми на стенах. Фиолетовое покрывало. Завал на столе.
Я села рядом.
– Я сегодня встречалась с Верой.
Книга опустилась.
– Зачем?
– Она хотела узнать, как ты. Она писала мне. Три года. Я не отвечала.
– Почему?
– Боялась.
– Чего?
– Что она захочет вернуть тебя. Что ты захочешь к ней.
Алиса молчала. Потом:
– Ты думала, я брошу тебя и уйду к какой-то незнакомой тётке?
– Она не незнакомая тётка. Она...
– Она та, кто меня бросила. Пусть не сама. Пусть её заставили. Но она меня не растила. Ты растила.
Глаза защипало.
– Алиса...
– Мам, я читала в интернете. Про усыновление. Про права биологических родителей. Про всё. Я три дня читала.
– И что?
– И то, что у меня одна мама. Ты. То, что кто-то меня родил — это биология. Генетика. Группы крови. Но мама — это не группа крови. Мама — это кто встаёт ночью. Кто делает оладьи в субботу. Кто ругает за двойки и обнимает, когда страшно.
Я обняла её. Крепко. Она пахла своим шампунем. Клубничным. Детским ещё.
– Я боялась потерять тебя, – прошептала я.
– Ну ты и глупая.
Я засмеялась. Сквозь слёзы.
– Наверное.
– Точно.
Она отстранилась. Посмотрела серьёзно.
– Фотку покажи.
Я достала из кармана фото. Вера со свёртком. Счастливая улыбка.
Алиса смотрела долго.
– Она красивая была.
– Была.
– Она хочет меня видеть?
– Да. Но это твой выбор.
Алиса положила фото на кровать.
– Не сейчас. Может, потом. Когда буду старше.
– Хорошо.
– И ты ей скажи. Что я не злюсь. Что я понимаю. Ну, пытаюсь понять. Но что мне нужно время.
– Скажу.
Алиса взяла книгу. Открыла. Закрыла.
– Мам.
– Что?
– А двойка по биологии — это не страшно?
Я фыркнула.
– Страшно. Но переживём.
– Нина Павловна сказала, что я спорила на уроке. Что первая плюс первая может дать третью. Что она неправа.
– И?
– И она не поверила. Поставила два балла за поведение.
Я засмеялась. По-настоящему.
– Ты чего?
– Просто... просто ты моя дочь. На сто процентов. Спорить с учителями — это точно от меня.
Алиса улыбнулась. Веснушки. Рыжие пряди.
Ничего от меня внешне. Всё от меня — внутри.
***
Вечером я сидела на кухне. Сергей рядом. Жёлтые занавески. Магниты на холодильнике.
На столе — тетрадь по биологии. Алиса оставила её здесь. Нарочно или случайно — не знаю.
Я открыла обложку. На первой странице — таблица групп крови. Жёлтый маркер.
И приписка внизу, детским круглым почерком: «Генетика — это не всё. Есть вещи важнее».
Я закрыла тетрадь.
Часы тикали на стене. За окном темнело. Обычный февральский вечер.
И впервые за двенадцать лет я выдохнула. По-настоящему.
Тайна перестала быть тайной. Страх перестал быть страхом.
Осталась только семья.
Не та, что по крови. Та, что по жизни.