За окном, в промозглой мгле ноябрьского вечера, мигали огнями окна новостройки через дорогу. Там, в этих бетонных сотах, жили люди, у которых, наверное, всё было по-другому. У которых мужья не уходили «к молодым», когда детям нужны были ботинки, и у которых сыновья не сидели на шее, свесив ноги.
Тамара, женщина когда-то видная, с тяжелой русой косой, а теперь осунувшаяся, с поджатыми губами, смотрела на Игоря. Младшему, Игорьку, стукнуло девятнадцать. Он сидел за столом, уткнувшись в телефон. Палец лениво листал ленту.
— Игорек, ты ужинать будешь? — спросила женщина. — Я котлет накрутила.
— Ага, — не поднимая головы, бросил он.
— Ты ешь, а не «ага». — Она поставила перед ним тарелку. — Ты с Наташей этой когда меня познакомишь? Дай хоть фотки посмотрю.
Игорь поднял глаза. В них мелькнуло раздражение, которое он даже не пытался скрыть.
— С какой Наташей, мам? Нет никакой Наташи.
— Как это нет? Ты ж говорил, с девушкой познакомился, зовут Наташей. В парке с ней гулял.
— А, эта... Это Настя была. — Он откусил котлету, прожевал, кривясь, будто резину жует. — Сказала, что я «бесперспективный». Ей, видите ли, двадцатипятилетнего дядьку подавай со своей двушкой и «Туарегом».
У Тамары внутри всё оборвалось.
— Чего-чего? — переспросила она, хотя расслышала прекрасно. — Это что за девушка такая?
— Обыкновенная. — Игорь отодвинул тарелку. — Я ей в инсту скинул наше фото, где мы на лавочке. А она потом в статусе написала: «Время — деньги, нечего тратить его на мальчиков на лавочке». Прикинь? Я для нее, видите ли, не формат.
— Ах ты ж… — Тамара задохнулась от возмущения. — Да кто она такая?! Да мы в ее годы... Да у нас вообще ничего не было, и ничего, замуж выходили, детей рожали! А эта, суч.ка крашеная, подавай ей «Туарег»! Да у самой, небось, ветер в карманах свистит!
— Не свистит, — буркнул Игорь. — У неё папа бизнесмен.
— Ах, бизнесмен! — презрительно протянула Тамара. — Ну, не у всех папы бизнесмены!
В этот момент в прихожей грохнула дверь, послышались тяжелые шаги, и в кухню ввалился старший, Димка.
Димке было двадцать четыре, он работал на стройке, выглядел старше своих лет: щетина, мешки под глазами, злой взгляд. От него уже пахло перегаром.
— Чего орете? В подъезде слышно, — рявкнул он, плюхаясь на табуретку. — Жрать давай.
— Язык попридержи! — окрысилась на него мать, но наложила и ему котлет. — На, ешь.
Димка молча схватил вилку, набил рот. Прожевал, запил компотом прямо из трехлитровой банки.
— Слышь, мать, — начал он. — Ты занять можешь до зарплаты? Тыщ пять хотя б.
Тамара поперхнулась воздухом.
— Ты с ума сошел? Где я возьму? Я сама до получки копейки считаю! Тебе на что?
— Да с Ленкой пойдем в кино, потом в кафешку. — Димка почесал затылок, пряча глаза. — А у неё запросы, сама понимаешь. Не на лавочке же с ней сидеть, как лох какой. Она привыкла, чтоб ухаживали. Цветы, ресторан...
— Ленка? — Тамара аж побелела. — Это которая в супермаркете работала, на кассе?
— Ну да. А чё такого?
— А то, — Тамара зашарила по карманам халата в поисках сигарет, нашла мятую пачку, прикурила прямо на кухне. — То, что я её знаю. Она ж тебя старше, разведена и с дитем. И ей, значит, ресторан подавай? А ты, дурак, готов ее туда вести? На какие шиши?
— Мам, ну чего ты начинаешь? — Димка побагровел. — Она женщина опытная, ей внимание нужно. Не какая-то сопля, чтоб её цветочками задабривать. С ней поговорить есть о чем. И потом, мы, может, жить вместе будем. Снимем хату.
— Снимем?! — Тамара зашлась в кашле, замахала руками, разгоняя дым. — Да вы с этой Ленкой через месяц передерётесь.
— Мать, кончай базар! — Димка вскочил, стул с грохотом упал. — Ты вечно всё портишь! Такое ощущение, что ты рада, что мы с братом несчастные. Тебе лишь бы нас при себе держать. Отца вечно пилила, вот он и ушёл!
— Что-о? — Тамара вскочила следом, лицо её перекосилось. — Это я пилила? Да он, кобелина, к молоденькой ушел, когда вы мелкие были! Бросил нас с долгами! Я ночами не спала, в чужом доме убиралась, чтобы вас поднять! А ты мне теперь такое говоришь?!
— А что я такого говорю? — не унимался Димка, он уже орал, брызгая слюной, в то время как Игорь вжался в стул, стараясь стать невидимым. — Ты нам всю плешь проела своими жертвами! Я с десяти лет слышу: «Я на вас горбу тащила, я жизнь положила». А мы не просили! Поняла? Не просили! Прожили бы как-нибудь! А теперь ты нас попрекаешь, что мы с тебя деньги тянем?
— Пошёл вон отсюда! — заорала Тамара не своим голосом, схватив половник. — Вон из моего дома! Чтоб духу твоего не было! Иди к своей Ленке, раз такой умный!
Димка рванул из кухни, через минуту стукнула входная дверь.
Игорь сидел, сгорбившись, не поднимая головы. Тамара медленно опустилась на табуретку. Руки тряслись, но глаза были сухие. Плакать она давно разучилась.
— Вот так, Игорек, — сказала она надрывно. — Вот и вся благодарность. А ты учись, пока я жива. Учись, чтоб вырваться отсюда. А то так и будешь, как брат, с бабами этими... которым Мальдивы подавай. А откуда? Откуда, я тебя спрашиваю?
Парень молчал. Он знал, что лучше сейчас молчать. Но в голове у него стучало другое: «Почему у других есть, а у меня нет? Почему я должен оправдывать чьи-то ожидания?»
Прошла неделя. Димка не звонил, объявился только в субботу вечером, когда Тамара, уставшая после смены в прачечной, лежала на диване. Телефон завибрировал. Номер был незнакомый.
— Алло? — взяла она трубку.
— Тома, это я, — раздалось там. И Тамара села на диване так резко, будто её током ударило. Голос, который она не слышала почти пятнадцать лет. Голос её бывшего мужа, отца её мальчиков, Сергея.
— Ты... — выдохнула она. — Ты откуда взялся? Чего звонишь? Алименты за все годы решил выплатить? Совесть проснулась?
— Тома, погоди... — голос в трубке был сдавленный, не похожий на того уверенного хлыща, который хлопал дверью. — Я... я в городе. Можно увидеться? Дело есть.
— Какие у нас с тобой могут быть дела? — огрызнулась Тамара. — Забыла я тебя давно. Живи своей жизнью.
— Тома, я болен. — Сказал он просто, без надрыва. — Сильно болен. Мне... может, немного осталось. Хочу сыновей увидеть. И... с тобой поговорить. Прости, если сможешь.
— Где? — коротко спросила она.оту минуту вспомнилось всё: та боль, обида, бессонные ночи, когда она одна тащила детей, когда Димка пошел в первый класс в старых сандалях, когда Игорек болел пневмонией, а денег на лекарства не было. И она брала смены, стирала, гладила, убиралась в чужом доме. А он, наверное, в это время... Что он делал? Жил со своей молоденькой девчонкой?
— Где? — коротко спросила она.
Они встретились на нейтральной территории — в дешевом кафе на вокзале. Тамара пришла первой, села за столик у окна, комкая в руках платок. Она надела единственное свое приличное пальто, которое купила лет пять назад на распродаже. Увидела бывшего мужа, и сердце сжалось. Он вошел, опираясь на трость. Высокий когда-то мужик, теперь сгорбленный, седой, с землистым цветом лица. Одет в дорогое, но будто с чужого плеча пальто.
Он сел напротив, долго смотрел на неё. В глазах его стояла такая тоска, что Тамара забыла все заготовленные злые слова.
— Здравствуй, Тома, — сказал он тихо.
— Здравствуй, Сережа. — Голос её дрогнул. — Чего хотел?
— Рассказать про свою жизнь. — Он заказал чай, хотя она видела, что руки его трясутся. — Я не жил, Тома, а существовал. С той... с Наташкой мы разбежались через три года. Она баба была хитрая, деньги все забрала. Я потом ещё раз женился, опять на молодой. Думал, хоть под старость... Не-ет. Она тоже деньги тянула, на курорты, на шубы. Как узнала, что я заболел — сразу подала на развод. Имущество поделили... то, что осталось. Остался я один, в съемной квартире. Понял вдруг, что никому не нужен. Вспомнил вас. Сыновей.... тебя.
Тамара слушала, и внутри неё что-то таяло, но она искусственно подогревала в себе злость.
— А раньше ты где был? — спросила она жёстко. — Когда Димке десять было, ты где был? Когда он первый раз напился в пятнадцать, ты где был? Когда Игоря в школе били, ты где? Я тут одна... в хомуте этом... — она замолчала, боялась разреветься.
— Я козёл, Тома. — Он сказал это просто, без попыток оправдаться. — Я это понял. Прости. Я не прошу... не знаю, чего прошу. Может, просто побыть рядом, пока... пока могу. Я деньги принёс. — Он полез во внутренний карман пальто, вытащил пухлый конверт. — Здесь немного, все что накопил. Возьми. Пусть хоть это от меня будет. Не отказывайся, прошу.
Тамара смотрела на белый конверт. Там, наверное, сумма, о которой она и мечтать не могла за последние годы. Она могла бы отказаться и уйти с гордо поднятой головой. Но за дверью этого кафе была её жизнь. Коммуналка, кредит за холодильник, стоптанные ботинки Игоря, Димкины вечные проблемы с деньгами. И она взяла.
— Ладно, — сказала она сухо, пряча конверт в сумку. — Приходи завтра. Познакомлюсь с тобой заново, раз уж так. Но дети... дети сами решат, как с тобой быть.
Первые недели после возвращения Сергея были странными, как сон. Тамара ждала подвоха, ждала, что он снова исчезнет, сорвется, или начнет качать права. Но Сергей, будто подменили человека, был тих, предупредителен и, что самое удивительное, полезен. Он не пытался командовать, не лез с советами, а просто делал то, что давно никто не делал в этом доме: чинил.
В первую же неделю он починил кран на кухне, который Тамара подвязывала тряпкой года два, заменил выключатель в коридоре и прибил отваливающийся плинтус в комнате Игоря. Димка сначала смотрел на отца волком, бурчал что-то под нос, прятал глаза, но потом, увидев, как тот, кряхтя и тяжело дыша, таскает инструменты, смягчился.
— Батя, ты бы полежал, — сказал он как-то, застав мужчину за попыткой прочистить засор в ванной. — Чего ты лезешь? Сантехника вызвать можно.
— Зачем вызывать, если я сам могу? — Сергей выпрямился, вытер пот со лба. — Я, может, по дому соскучился. У нас с вами тогда, в прошлой жизни, всё как-то мимо меня проходило. Я на работе пропадал, а потом и вовсе... Теперь хочу наверстать. Пусть хоть толк от меня будет.
Тамара слушала это из кухни, и сердце её сжималось. Она смотрела на его сгорбленную спину, на седые волосы, и вдруг вспоминала, каким он был молодым, сильным, весёлым. Как они познакомились в парке, как он катал её на лодке, как обещал достать звезду с неба. Звезду не достал, зато наломал дров. Но сейчас, видя, как он старается, женщина чувствовала, как обида потихоньку отпускает. Не тает совсем, но отпускает.
Игорь тоже поначалу дичился. Для него отец был чужим человеком. Но Сергей и к нему подход нашел. Не лез с расспросами про учёбу и девушек, а просто купил ему новый телефон — тот, о котором парень мог только мечтать. Не айфон последней модели, конечно, но хороший, не дешевый аппарат. И как-то вечером, когда Тамара мыла посуду, услышала из комнаты сыновей тихий разговор — Сергей объяснял Игорю, как правильно выбирать инструмент, чтобы не нарваться на брак.
Тамара улыбнулась, вытерла руки и пошла к ним.
Димка тоже притих. С Ленкой, разведённой кассиршей, у него, кажется, не сложилось. Он перестал пропадать по ночам, приходил с работы уставший, но не злой. Садился с отцом на кухне, и они о чём-то тихо говорили, пили чай. Тамара иногда подслушивала — говорили о стройке, о материалах, о начальниках. Сергей когда-то сам начинал со стойки, поэтому советы давал дельные.
Однажды вечером, когда Сергей вышел в магазин за хлебом, Димка подошёл к матери и, глядя в сторону, сказал:
— Мам, а батя-то... он ничего. Нормальный мужик. Ошибался, да. Но сейчас видно же — кается. Может, простишь его? Пусть остаётся? А то съедет опять в конуру свою, а там ни ухода, никого.
Тамара тяжко выдохнула.
— Не знаю, Дим. — Голос её был тихим. — Боюсь я. Опять поверить боюсь. Привыкла я одна. Сама за всё отвечаю. А с ним... вдруг опять как тогда?
— А что тогда? — Димка подошёл ближе. — Тогда вы молодые были, дурные. Он болеет, мам. Ему поддержка нужна. А больше некому, кроме нас. Неужели не жалко?
— Жалко, — выдохнула Тамара. — Только жалость, не любовь.
— А кто про любовь говорит? — усмехнулся Димка. — Ты про жизнь думай. Вместе-то легче. Он пенсию по инвалидности получает, деньгами поможет. По дому мужик нужен. А там, глядишь, и наладится.
Уговорил Димка мать, или сама она себя уговорила. Когда Сергей вернулся из магазина, Тамара уже накрыла на стол, достала из серванта початую бутылку коньяка, которую берегла «на случай».
— Садись, Серёжа, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Поговорить надо.
Он сел, посмотрел настороженно.
— Ты это... — она запнулась, помешала ложечкой в чашке. — Оставайся, живи с нами. Времени у тебя, может, и немного, так чего мыкаться по углам? Комната Димкина освободилась, он всё равно почти не ночует. Переберёшь пока туда. А там видно будет.
Сергей смотрел на неё, и в глазах его стояла такая благодарность и боль, что у Тамары защипало в носу.
— Тома... — только и смог выдохнуть он. — Я... спасибо. Я не подведу. Честное слово, не подведу.
— Ладно, — она махнула рукой, пряча смущение. — Давай уже, наливай. За возвращение блудного отца.
Первый месяц совместной жизни пролетел как одна неделя, наполненная непривычным, забытым теплом. Сергей оказался не только умелым, но и заботливым. Он вставал раньше всех, готовил завтрак — простой, но сытный: яичницу с колбасой или овсянку. Тамара, привыкшая вскакивать по будильнику и глотать кофе на бегу, сначала недоверчиво косилась на накрытый стол, но потом втянулась. Приятно же, когда утро начинается с запаха еды.
— Ты чего встаешь-то в такую рань? — спросила она как-то. — Болеешь же, тебе отдых нужен.
— Отдых, Тома, хуже болезни, — усмехнулся он, вытирая руки. — Мне движение нужно. И потом, я же не на стройке, а дома. А за тобой ухаживать — одно удовольствие. Наработался ты за эти годы, натаскалась. Дай хоть теперь я послужу.
Тамара смущалась от таких слов, отвыкла от нежности, но в душе что-то оттаивало, грелось. По вечерам они втроём — Тамара, Сергей и Игорь — смотрели телевизор, обсуждали новости, смеялись над глупыми шоу. Даже Димка, который всё реже ночевал дома, но заходил каждый день, вписался в эту новую реальность. Однажды он пришёл с работы не один, а с девушкой.
— Мам, бать, знакомьтесь, это Оксана, — сказал он, и в голосе его звучала гордость.
Тамара внутренне напряглась, приготовилась увидеть очередную «современную девушку» с маникюром и завышенными требованиями. Но Оксана оказалась простой, симпатичной, чуть полноватой, с открытым лицом и смешливыми глазами. Она работала медсестрой в поликлинике, пришла прямо со смены, без косметики, уставшая.
— Ой, извините, что без предупреждения, — затараторила она, протягивая Тамаре коробку конфет. — Димка сказал, зайдём на минуточку, а у меня вид такой... непарадный.
— Что ты, что ты, проходи, — засуетилась Тамара, сразу подобрев. — Сейчас чай пить будем. Ты с работы? Устала, поди? Садись, отдыхай.
Игорь ушёл в свою комнату, делая вид, что ему неинтересно, но Тамара заметила, как он украдкой разглядывает Оксану. Сергей, как истинный хозяин, налил всем чаю, пододвинул вазочку с печеньем. Оксана рассказывала про работу, про трудных пациентов, про то, как она учится на вечернем, чтобы стать фельдшером. Димка сидел рядом с ней, не сводил с неё глаз, и впервые Тамара увидела в старшем сыне влюблённого парня.
Когда Оксана с Димой ушли, Тамара повернулась к Сергею:
— А ничего девка. Простая, без понтов.
— Ага, — кивнул Сергей. — Димке такая и нужна. Чтоб не пилила, а понимала. Он у нас работяга, ему поддержка нужна, а не Мальдивы.
— Сглазить боязно, — вздохнула Тамара. — Всё слишком хорошо стало. И ты вот... И Димка вроде за ум взялся. Прям не верится.
— Верь, Тома, — Сергей осторожно накрыл её руку своей. — Заслужили мы с тобой немного покоя. Я всё сделаю, чтоб так и было.
Тамара не отдёрнула руку. Посидела так, чувствуя тепло его ладони, и впервые за многие годы ей показалось, что жизнь налаживается. Что этот проклятый круг выживания, долгов и вечной злобы разомкнулся. Что можно просто сидеть на кухне, пить чай и никуда не бежать.
Прошло ещё три недели. Оксана стала бывать у них часто, почти каждый вечер. Она приносила то пирожные, то домашний салатик, то просто хорошее настроение. Тамара с ней подружилась, они вместе готовили, обсуждали сериалы. Димка расцвёл на глазах, перестал пить, даже бросил курить — Оксана попросила.
Сергей тоже был на подъёме. Болезнь, казалось, отступила или просто затаилась. Он меньше кашлял, лучше ел, даже начал выходить гулять во двор, знакомиться с соседями. Тамара иногда смотрела на него и думала: «А может, и правда, не зря мы сошлись? Может, это судьба даёт второй шанс?»
Но тишина, как часто бывает, была затишьем перед бурей.
Всё началось с пустяка. В субботу утром Сергей собрался в магазин за продуктами. Он оделся, взял пакеты и уже в дверях обернулся к Тамаре:
— Том, а ты деньги дашь? У меня свои кончились.
Тамара удивилась. Сергей регулярно получал пенсию и всегда докладывал в общий бюджет, даже больше, чем она просила.
— А твои где? Ты ж вроде на прошлой неделе получил?
— Получил, — Сергей помялся. — Так... разошлись. Игорю на куртку дал, Димке занял до зарплаты, ну и по мелочи.
Тамара нахмурилась. Димка про долг ничего не говорил, а Игорь про куртку молчал. Но спорить не стала, дала денег.
Вечером того же дня она зашла в комнату к Игорб и, между прочим, спросила:
— Игорек, куртку-то покажи.
Парень удивлённо поднял брови:
— Какую куртку, мам?
— Ну, которую тебе отец купил.
— Мне батя ничего не покупал. — Игорь пожал плечами. — У меня куртка нормальная.
У Тамары внутри что-то ёкнуло. Неприятно, тревожно.
— А Димке он занимал?
— Димке? Не знаю. Димка вроде ни про какой долг не говорил. Они с Оксаной сами сейчас копят на что-то.
Тамара промолчала, но осадок остался. Куда делись деньги? Не мог же он их просто потерять? Надо будет спросить аккуратно.
Не успела. На следующий день, когда Сергей ушёл в аптеку, а Тамара убиралась в его комнате, она случайно задела старую спортивную сумку, стоявшую в углу шкафа. Сумка была расстёгнута, и из неё вывалился пустой бумажник и... несколько чеков из ломбарда.
Тамара замерла, руки похолодели. Она подняла чеки, разобрала корявые цифры. Серебряная цепочка, часы. Ещё часы. Обручальное кольцо. И несколько квитанций на мелкие суммы — от 500 до 2000 рублей. Даты — регулярные, чуть ли не каждую неделю.
Она стояла посреди комнаты, сжимая в руках эти бумажки, и чувствовала, как внутри всё обрывается. Ломбард. Он сносил туда все, что оставалось. А на что уходили деньги? В голове пронеслись мысли одна страшнее другой. Лекарства? Долги? Какие у него могли быть долги? Или... или вернулось старое? То, из-за чего он ушёл в первый раз?
Эти чеки... эти регулярные походы в ломбард. Там закладывают, чтобы выкупить потом, или продают, если прижало. Он продавал вещи. Свои, чужие? А что он уже успел продать из их дома?
Она сунула чеки в карман халата, вышла из комнаты, закрыла дверь. Руки дрожали, но внутри поднималась знакомая злость. Та самая, которая помогала ей выживать все эти годы. Та, что поднимала её по утрам и тащила на работу, когда сил не было. Та, что шептала: «Никому нельзя верить. Никому. Сама справлялась — и дальше справишься».
Она решила пока молчать. Надо было понять, прежде чем бить посуду. Может, объяснение есть. Может, правда, лекарства дорогие, а он не хотел её беспокоить. Глупо, конечно. Глупо и по-дурацки. Врать про сыновей — это последнее дело. Но она даст ему шанс.
Вечером Сергей вернулся с пакетом. Прошёл на кухню, поставил чайник. Тамара сидела за столом, чистила картошку, не поднимала головы.
— Том, Димка звонил, — спросил он буднично. — Сказал, может, с Оксаной придут.
Тамара быстро кивнула, не отрываясь от картошки.
Сергей помолчал, повозился у плиты. Потом подошёл, сел напротив.
— Ты чего такая? Устала?
— Нормальная, — буркнула Тамара. — А ты чего такой довольный?
— С чего мне быть недовольным? — он улыбнулся, но улыбка вышла натянутая. — Всё хорошо. Лекарства взял. Погода вон какая.
— Ага, погода, — Тамара отложила нож, вытерла руки о халат. Подняла на него глаза. — Слушай, Серёж, а ты Димке сколько занял?
Сергей моргнул, будто его ударили по лицу мокрой тряпкой.
— Чего?
— Я спрашиваю: сколько ты Димке денег дал на прошлой неделе. Ты ж говорил, занял ему.
— А... — он замялся, отвёл взгляд. — Ну, тысяч пять, или шесть. Я уж не помню точно. А что?
— А Игорю на куртку сколько?
— Тысячи три, наверное. — Он уже не смотрел на неё, вертел в руках пустую чашку. — Том, ты чего? Проверяешь меня?
— Проверяю, — жёстко сказала Тамара. — Потому что Игорь говорит, ты ему никакой куртки не покупал. И Димка про долг не знает. Я у него спросила, когда он звонил.
Сергей побледнел. Не сильно, но Тамара заметила, как дёрнулась щека, как пальцы сжали чашку.
— Том, ты не так поняла... — начал он.
— А как надо понимать? — перебила она. — Ты врёшь мне про детей? Ты что, деньги эти пропиваешь? Ты запил, Серёжа? Ты поэтому ушёл тогда? Не из-за бабы, а из-за этого?
— Да нет же! — он вскочил, чашка упала на пол, разбилась. — Не пью я! Ты что! Я даже в рот не беру, ты же видишь!
— А что тогда?! — заорала Тамара, тоже вскакивая. — Куда ты деваешь деньги? Ты в ломбард таскаешься, я чеки нашла! Вещи свои закладываешь! А врёшь, что детям отдал! Ты что, играешь? В игровые автоматы? В казино? Говори, сволочь, пока я тебе голову не разбила!
Он стоял перед ней, бледный, растерянный, и вдруг Тамара увидела, как глаза его наполняются стыдом.
— Тома... — выдохнул он, садясь обратно на табуретку, обхватывая голову руками. — Тома, прости... Я не хотел... Я дурак...
— Да что ты сделал, идиот?! — она трясла его за плечо, не давая спрятаться. — Говори, ну!
Он поднял голову, и она увидела в его глазах слёзы. Мужик, который не плакал никогда, на её памяти, сидел и плакал, размазывая слёзы по щекам.
— Я... я должен, Тома. Много должен. Ещё с тех времён, когда с Наташкой жил. Она бизнес открыть хотела, я влез в долги, кредиты брал на себя. А она прогорела, меня кинула, а долги моими остались. Я думал, расплачусь... Проценты, пени... Они как снежный ком. Я не говорил тебе, думал, сам выкручусь. Деньги с пенсии уходили, я вещи таскал, чтобы хоть немного закрыть. А тебе врал, потому что стыдно. Думал, вот ещё немного, закрою дыру, и всё. А оно не закрывается. Оно растёт. Тома, прости. Я не хотел тебя втягивать. Я уйду, честное слово, уйду, только не кричи на меня... Я козёл, я знаю...
Он говорил, захлёбываясь словами, и Тамара слушала, и внутри боролись два чувства. Первое — жалость. Он сидел перед ней, старый, больной, раздавленный, и каялся, как мальчишка. Второе — ярость. Он опять врал. Пришёл с проблемами, втянул её в свои долги.
— Сколько? — спросила она тихо, страшно.
— Чего?
— Сколько ты должен? Сумму назови.
Он помолчал, вытер лицо рукавом.
— Триста двадцать тысяч.
У Тамары подкосились ноги. Она опустилась на табуретку, будто её мешком по голове ударили.
— Триста... тысяч? — переспросила она осипшим голосом. — Ты с ума сошёл? Где я тебе возьму триста тысяч? Ты что, Серёжа? Ты зачем пришёл? Ты зачем вернулся? Чтоб меня в могилу свести?
— Я не за этим! — закричал он. — Я не прошу у тебя денег! Я сам! Я как-нибудь... Я устроюсь, сторожем, дворником... Я отработаю! Только не гони, Тома! Я без вас пропаду!
— А с нами ты не пропадёшь? — она смотрела на него пустыми глазами. — Ты нас подставишь. Придут эти, коллекторы? В дверь начнут ломиться? Димку с работы попрут? Игоря в институте опозорят? Ты об этом подумал, идиот старый?
Он молчал, только сопел, размазывая слёзы.
Тамара сидела долго. Потом встала, налила себе воды, выпила залпом. Поставила стакан и повернулась к нему.
— Слушай меня, — сказала она ровно, без эмоций. — Завтра идём к приставам. Узнавать, что там за долги, как реструктуризировать. Потом идём в банк, будем договариваться. Я продам золото своё, бабушкино. Там тысяч на пятьдесят, может. Димка поможет, он сейчас при деньгах. Вместе вылезем. Но если ты ещё раз... хоть раз... соврёшь мне или детям, я тебя своими руками убью. Понял?
Он поднял на неё глаза.
— Тома... Ты... ты прощаешь?
— Не прощаю, — отрезала она. — Терплю. Но учти, это последний шанс. Больше не будет. Иди умойся.
Он ушёл в ванную, а Тамара осталась на кухне. Думала: «Господи, за что мне это? Опять тащить на горбу. И откуда силы брать? И почему я опять согласилась? Почему не выгнала? Потому что жалко, что боюсь остаться одна? Или потому что надеюсь, что хоть под старость будет у меня семья? Глупая, глупая баба. Сколько можно наступать на одни и те же грабли?»
Но решение было принято. Она не умела по-другому. Она привыкла тащить.
На следующий день они пошли к приставам. Сергей, понурый, в мятом пальто, стоял в коридоре, пока Тамара разговаривала с женщиной в форме. Женщина смотрела сочувственно, объясняла, как подать заявление, как рассрочку просить. Тамара кивала, записывала, а внутри всё кипело.
— А если не платить? — спросила она вдруг. — Что будет?
— Ну, опись имущества, — пожала плечами женщина. — Если есть что описывать. Счета арестуют. С работы могут удержания посылать. Но если пенсия — её не тронут, прожиточный минимум останется. Только коллекторы, конечно, достанут.
Коллекторов Тамара боялась. Наслушалась историй про то, как людей из квартир выживали, как двери выбивали, как соседям житья не давали. Нет, этого допустить нельзя.
От приставов пошли в банк. Там долго сидели в очереди, потом разговаривали с менеджером. Менеджер, молодой, модно подстриженный, в дорогом костюме, смотрел на Сергея, как на пустое место. Говорил с Тамарой, как с вменяемой.
— Реструктуризация возможна. Но нужен хороший первый взнос, хотя бы процентов тридцать от суммы. Тогда спишем пени, пересчитаем проценты. И поручители нужны.
— Поручители? — переспросила Тамара. — Какие поручители?
— Желательно с официальным доходом и хорошей кредитной историей. Можно детей привлечь, если они работают.
Детей. Димку. Тамара представила, как скажет Димке, что отец должен кучу денег, и тот, только-только начавший нормальную жизнь с Оксаной, должен теперь впрягаться за батю-козла. Представила и похолодела. Но другого выхода не было.
Вечером она собрала семейный совет. Пришли Димка с Оксаной, Игорь сидел в углу, набычившись. Сергей не поднимал глаз. Тамара разложила на столе бумаги, чеки из ломбарда, справку от приставов.
— Смотрите, — начала она без предисловий. — Батя ваш в дерьме по уши. Долгов у него — триста двадцать тысяч. И это ещё не всё, проценты могут набежать. Я решила помогать. Золото своё продам. Но одной не вытянуть. Надо вместе.
Димка слушал, и лицо его каменело. Оксана сидела тихо, сжав его руку. Игорь молчал, но в глазах его зажглось что-то нехорошее.
— И давно ты, батя, молчал? — спросил Димка глухо. — Месяц? Два? Ты когда к нам пришёл, уже должен был?
— Давно, — выдавил Сергей. — Ещё с Наташкой.
— С Наташкой, — передразнил Димка. — А мы тут при чём? Мы тебя не звали, ты сам припёрся. Мы начали привыкать, что отец есть. А ты опять... С деньгами проблемы, с долгами, с коллекторами? Ты нас подставить решил? Мать подставить?
— Дим, — тихо сказала Тамара. — Не надо так. Он же не специально.
— А как, мам? — взорвался Димка, вскакивая. — Как ещё? Он нам всю жизнь сломал, когда ушёл! Ты одна пахала! Мы безотцовщиной росли! А теперь он приходит умирать, и мы должны его долги отдавать? Да пошёл он!
— Дима! — Оксана дёрнула его за руку. — Прекрати. Сядь.
Он сел, тяжело дыша, уставился в пол. Сергей молчал, только пальцы теребил край стола.
— Дим, — Тамара говорила устало, без нажима. — Я понимаю твою злость. Я сама злая. Но если мы его сейчас выкинем, он пропадёт. И совесть потом нас заест. И потом... это ж не чужой человек. Это отец твой, как ни крути. Ошибался, дурак, но не чужой.
— А мне не жалко, — вдруг подал голос Игорь. Все повернулись к нему. Он сидел, вжавшись в угол дивана, но глаза горели зло, по-взрослому. — Мне не жалко, мам. Он для нас никто. Он появился, когда ему плохо стало. А если б не заболел? Так бы и жил где-то с бабами своими, и не вспомнил бы. А теперь мы виноваты, что ли? Я не буду отдавать. Я на учёбе, мне стипендия нужна.
— Игорь! — одёрнула Тамара.
— А что Игорь? — вступился Димка. — Брат прав. Я тоже не буду. Я с Оксаной жить собираюсь, нам на квартиру копить. А тут батин долг. Нет, мам. Это ты как хочешь, а мы не помощники.
Сергей поднял голову. Посмотрел на сыновей долгим, тяжёлым взглядом. Встал, опираясь на стол.
— Всё правильно, пацаны, — сказал он тихо. — Я не в обиде. Вы правы. Я вам никто и матери никто, по большому счёту. Прости, Тома. Зря я влез в вашу жизнь. Зря надеялся, что простите. Не за что прощать. Пойду я.
— Куда пойдёшь? — Тамара вскочила. — Ночь на дворе! Куда?
— Найду куда. Не впервой..
Он пошёл в прихожую, надел пальто, взял свою старую сумку. Димка и Игорь сидели, не шелохнувшись, уставившись в пол. Оксана кусала губы, но молчала. Тамара стояла как вкопанная, смотрела, как муж возится с замком на двери.
— Серёжа, — позвала она. Голос сорвался. — Не уходи. Останься. Мы разберёмся.
Он обернулся с тоской в глазах.
— Не могу, Тома. Не имею права. Вы без меня как-то жили, и дальше проживёте. А я только мешаю. Всё, прощай. Спасибо за эти месяцы. Я их запомню.
Дверь за ним закрылась. Тамара стояла в прихожей и смотрела на дверь. Потом медленно повернулась и пошла на кухню. Села за стол, уронила голову на руки. Плечи её затряслись. Она плакала впервые за много лет.
Димка заглянул в кухню, хотел подойти, но Оксана остановила его, покачала головой, утащила в комнату. Игорь ушёл к себе, включил музыку погромче, чтобы не слышать плача матери.
Прошло два дня. Сергей не звонил, не появлялся. Тамара ходила сама не своя, молчала, почти не ела. На третий день она не выдержала, оделась и поехала по адресу, где он снимал комнату до того, как вернулся к ним. Хозяин квартиры, пожилой мужик в майке-алкоголичке, открыл дверь, посмотрел на неё равнодушно.
— А, этот? Съехал он. Дня три назад пришёл, вещи забрал и съехал. Сказал, уезжает куда-то. Не сказал куда.
— А вещи? — спросила Тамара. — Вещи какие остались?
— Никаких. Всё забрал. Сказал, рассчитаемся потом, но я не надеюсь. Должен за месяц, между прочим.
Тамара поехала на вокзал. Оббила все справочные, всех дежурных. Никто не видел, никто не помнил. Как сквозь землю провалился. Вернулась домой поздно вечером, разбитая. Димка встретил её, попытался обнять, она отстранилась.
— Не надо, Дим. Не надо...
Прошёл месяц. Жизнь вошла в свою колею, но колея эта была какой-то выщербленной, неудобной. Тамара работала, приходила домой, готовила, смотрела телевизор. Димка с Оксаной почти не появлялись — они сняли квартиру и съехались, только звонили иногда. Игорь целыми днями пропадал в институте и на своей мелкой подработке, домой приходил только ночевать. Тамара оставалась одна в пустой квартире.
Она часто сидела на кухне, смотрела на дверь, за которой в последний раз стоял Сергей. И думала. Думала о том, как легко она его отпустила. Как не побежала за ним, не остановила. Как дала сыновьям решать, хотя понимала, что они правы, но и он тоже... он же не со зла. Он по глупости, по слабости. А кто из нас не слаб? Кто не ошибался?
— Дурак ты, Серёжа, — шептала Тамара в пустоту. — Дурак старый. И я дура.
Она ждала, сама не зная чего. Может, звонка или письма. Может, того, что он объявится на пороге, как тогда, с тростью и больными глазами, и скажет: «Тома, прости, я вернулся». И она откроет дверь. Обязательно откроет!
Но шли дни, недели, месяц. Телефон молчал.
Как-то вечером, в воскресенье, Тамара смотрела телевизор. Зашёл Игорь.
— Мам, ты чего не ужинала? Я голодный.
— Сейчас разогрею, — она прошла на кухню, открыла холодильник, достала кастрюлю. Поставила на плиту, зажгла газ. Стояла, смотрела на синий огонёк.
— Мам, — позвал сын. Она обернулась. Он сидел, ссутулившись, и смотрел в телефон, но пальцы не двигались по экрану. Просто смотрел в одну точку.
— Чего тебе?
— Да ничего, — буркнул он. Добавил, не поднимая глаз: — Ты это... не переживай. Найдётся он.... если захочет.
Тамара ничего не ответила. Сын поел и женщина осталась на кухне одна. Сидела долго, пока не погасли окна в соседнем доме. Она смотрела в одну точку на стене, где старые обои отошли от угла и висели некрасивым пузырём. Надо бы подклеить, да всё руки не доходят. Сергей бы сделал....
Она думала о том, как быстро всё развалилось. Как опять осталась одна. Как сыновья, которых она тащила, которым посвятила жизнь, смотрят на неё теперь, как на чужую. У них своя дорога. А у неё? У неё дорога кончилась. Дальше только доживание.
Потом мысли перекинулись на Сергея. Где он сейчас? В каком-нибудь подвале? На вокзале? Или уехал в другой город, чтобы не мешать? Жив ли вообще? Сердце сжималось от этих мыслей.
Она встала, побрела в свою комнату, не зажигая света. Легла на кровать, поверх покрывала, уставилась в потолок. Под утро она задремала. Сон был тяжёлый, полный обрывков разговоров, лиц, каких-то дверей, которые открывались и закрывались, не впуская её внутрь. Проснулась от резкого звонка в дверь. Сердце подпрыгнуло, ухнуло куда-то вниз. Вскочила, накинула халат, побежала открывать.
На пороге стоял не Сергей. Стоял незнакомый мужчина в форме курьера, с большим жёлтым конвертом в руках.
— Тамара Игнатьевна? — спросил он официально.
— Да.
— Вам заказное письмо. Распишитесь.
Она расписалась, взяла конверт, закрыла дверь. Прислонилась спиной к стене, разорвала бумагу. Внутри лежал официальный бланк, гербовая печать, казённые фразы. Она читала и не понимала. Потом до сознания дошло: «Сергей Иванович... скоропостижно скончался... тело обнаружено... в номере гостиницы... причина смерти... для опознания и организации похорон просим явиться...»
Конверт выпал из рук, бумаги разлетелись по полу. Тамара сползла по стене, горло сдавило спазмом, в груди жгло, но слёзы не шли. Только стучало в висках: «Ушёл. Совсем. Насовсем. Даже не попрощался».
Хоронить бывшего мужа пришлось Тамаре. Похороны были тихие, скромные. Димка с Оксаной приехали, Игорь ходил чёрный, злой, молчал всё время. Тамара стояла у гроба, смотрела на его лицо — спокойное, чуть осунувшееся, будто он просто спал и наконец-то перестал мучиться болезнью, долгами, виной и своим одиночеством.
Она не плакала. Только когда гроб стали закрывать, положила ему на грудь закладную из ломбарда, на его обручальное кольцо. Сунула тихо, чтобы никто не видел.
— Носи, — прошептала одними губами. — Теперь твоё.
На следующее утро начинался новый день. Обычный, серый, ничем не примечательный день её обычной, серой, ничем не примечательной жизни, в которой больше не будет ни надежды, ни отчаяния, ни любви, ни ненависти. Только стены. Только обои, которые никто никогда не приклеит.
Она встала, налила себе кофе. Обхватила чашку ладонями, чувствуя тепло, которое хоть как-то согревало озябшие руки.
— Ну вот, Серёжа, — сказала она тихо в пустоту. — Осталась я опять одна. Наши дети оказались нам чужие. Тебе теперь всё равно. А мне... А мне жить дальше. Как-нибудь...