Отец никогда не повышал голоса. Это было страшнее любого крика.
— Через неделю знакомишься с будущей женой, — сказал он спокойно, разворачивая утреннюю газету. — Я договорился с Воронцовыми. Их дочь тебя устроит.
Марат поперхнулся кофе.
— Пап, ты серьезно? Из-за какой-то царапины на «Гелике»?
Отец даже не поднял глаз.
— Из-за тридцати семи эпизодов, Марат. Тридцать семь раз я платил, закрывал, договаривался. Последний раз — когда ты сбил зеркало у участкового и уехал. Ты даже не заметил, что ему семьдесят два и он полгода копил на эту машину.
Марат хмыкнул и откинулся на спинку стула. Подумаешь, старик. Ему бы на «буханке» ездить.
— И женитьба всё решит?
— Женитьба решит, будешь ты получать содержание или пойдешь работать курьером. Воронцова — девочка тихая, из хорошей семьи. Ты её не обидишь, и она займёт твоё время. Вопрос закрыт.
Вопрос был закрыт ровно на шесть дней.
А на седьмой Марат влетел в отцовский кабинет, таща за руку тоненькую девушку в дешёвом пальто.
— Знакомься. Катя. Моя невеста.
Он почти кричал, чувствуя свою маленькую, жалкую победу. Не дождутся они послушной овечки! Он сам выберет. С улицы, из общаги, без рода и племени. Пусть отец подавится своими Воронцовыми.
Отец поднял глаза.
И оцепенел.
Газета выскользнула из пальцев, лицо медленно наливалось серой бледностью. Марат даже растерялся — он ожидал гнева, крика, угроз лишить карманных денег. Но не этого.
— Ты… — голос отца сел. Он смотрел не на сына. Он смотрел на девушку.
Катя стояла, вцепившись в рукав Марата, и, кажется, сейчас провалится сквозь паркет. Ей не должны были здесь кричать. Ей обещали просто «познакомить папу, он строгий, но потом мы поедем в ресторан».
— Откуда у тебя это пальто? — спросил отец.
Катя подняла испуганные глаза.
— Это… мамино.
— Ваше отчество? — голос отца дрогнул.
— Елизаровна. Елизаровна, — поправилась она, теребя пуговицу. — Мама говорила, меня назвали в честь папы, но его не стало, когда я родилась. Елизар…
Отец медленно поднялся из-за стола.
— Двадцать третий год, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Седьмой цех. Пожар. Я вытаскивал людей, но Елизара… Мы вместе пошли в разведку, а вышли без него.
Катя смотрела на него, и в её глазах что-то менялось. Растерянность уходила, уступая место странному, взрослому пониманию.
— Мама ждала его три года, — тихо сказала она. — Всё шила это пальто, думала, он вернется к зиме. А потом сказала, что пальто теперь моё. Чтобы я помнила: папа нас любил.
В кабинете повисла тишина.
Марат переводил взгляд с отца на Катю и обратно. Он хотел сказать что-то язвительное, разрядить обстановку, но слова застревали в горле. Он видел отца впервые таким — не железным магнатом, не ледяным переговорщиком, а старым мужчиной, который смотрит на чужое пальто и не может сдержать дрожь в руках.
— Я не знал, — выдохнул отец. — Я искал его семью. Давал объявления, наводил справки. Мне сказали — уехали, адреса не оставили.
— Мы уехали к бабушке в Томск, — Катя наконец отпустила рукав Марата. — А потом мама заболела. Денег не было. Она не хотела просить.
Отец шагнул к ней.
— Девочка моя… Елизар был мне братом. Не по крови — по огню.
Он осторожно, будто боясь спугнуть, коснулся её плеча. Пальто было старым, вытертым на локтях, но каждая пуговица сияла — их годами начищали дрожащими материнскими пальцами.
Марат смотрел на эту сцену и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Он привёл её назло. Выбрал самую «неподходящую», чтобы ткнуть отца носом в его снобизм. А оказалось, что он привёл в дом дочь человека, которого отец носил на руках из горящего цеха.
Катя робко улыбнулась.
— А Марат сказал, вы строгий. Но хороший.
Отец перевёл взгляд на сына. Впервые за много лет в этом взгляде не было разочарования.
— Ну что ж, — голос его просел, но выровнялся. — Значит, через неделю мы всё организуем как положено. Свадьба, венчание, если захочешь. Елизар бы хотел.
— Пап, мы вообще-то просто… — начал Марат.
— Ты будешь молчать, — мягко оборвал его отец. — Ты сегодня единственное правильное решение в своей жизни принял. Не мешай ему.
Катя опустила глаза, пряча улыбку.
А Марат вдруг понял, что ему совершенно не хочется спорить. Потому что Катя всё ещё стояла рядом, тёплая и живая, и пальто на ней пахло старым домом и мамиными духами. И это пальто теперь навсегда станет частью их истории.
Вечером отец долго сидел в кабинете один. А когда вышел, Марат впервые увидел на его столе не отчёты, а открытую фотографию — двое молодых парней в промасленных робах, обнявшись, смотрят в объектив. Один — его отец. Второй — улыбчивый крепыш с вымазанным сажей носом.
Елизар.
— Ты её не бросай, — сказал отец, не оборачиваясь. — Она из хорошего корня.
Марат кивнул. Впервые ему хотелось, чтобы этот корень прижился в их доме. Не назло. По-настоящему.
Они поженились через месяц.
Катя настояла на скромной росписи — «папа бы не хотел пафоса», — но отец всё равно снял целый ресторан. Просто потому, что Елизаровна должна войти в их дом с достоинством.
Марат стоял у алтаря и чувствовал себя самозванцем.
Катя шла к нему в том самом пальто. Сверху накинули фату, но оно всё равно виднелось из-под кружев. Отец, ведущий её под руку, смотрел только прямо перед собой, чтобы не смахнуть слезу. Когда он передавал руку невесты сыну, его пальцы дрожали.
— Береги, — сказал он тихо. — Елизар смотрит.
Марат кивнул.
Первый месяц был странным.
Они жили в отцовском доме — отдельное крыло, никто не мешал, но Катя всё равно чувствовала себя гостьей. Она боялась трогать антикварные вазы, мыла руки перед тем, как прикоснуться к мебели, и просыпалась раньше всех, чтобы приготовить завтрак.
Марат сначала не замечал. Он привык, что за ним убирают, подают, стирают. Но однажды зашёл на кухню в шесть утра и застал Катю, которая счищала жир с его вчерашней тарелки. Пальцы её покраснели от холодной воды.
— Ты чего? — спросил он. — Посудомойка есть.
— Я умею руками, — улыбнулась она. — Привычка.
Он смотрел на её тонкие руки с облупившимся лаком и вдруг остро, до боли, понял: она не привыкла к посудомойкам. Она привыкла выживать.
В тот вечер он впервые за долгое время сам загрузил посуду.
— Не надо, — сказал он, перехватывая губку. — Ты теперь не сама по себе. Ты со мной.
Катя подняла на него глаза.
— А ты со мной?
Марат не знал, что ответить.
К декабрю Марат вдруг обнаружил, что перестал пить.
Нет, он не давал зароков и не лечился. Просто однажды, глядя, как Катя сворачивает гирлянду в аккуратный круг — мама так учила, — он понял, что ему не хочется вчерашнего виски. Хочется сидеть рядом и смотреть, как двигаются её пальцы.
Отец замечал. Молчал. Только однажды, проходя мимо, коротко бросил:
— Растёшь.
Катя ждала ребёнка.
Узнали случайно — она потеряла сознание в супермаркете. Марат в тот момент выбирал кофе в отделе «премиум» и услышал глухой стук. Обернулся. Катя лежала на кафельном полу, а вокруг уже собиралась толпа.
Он подхватил её на руки и впервые в жизни не подумал, во сколько ему обойдётся эта скорая, эти врачи, эти анализы. Он просто нёс её, чувствуя, как пульсирует жилка на её шее.
В машине она пришла в себя и слабо улыбнулась:
— Я, кажется, не одна.
— Что? — не понял он.
— Мы. У нас будет ребёнок.
Марат молчал всю дорогу до клиники. А потом сидел в коридоре, сжимая в пальцах чек из супермаркета, и смотрел в одну точку. У него будет семья. Не игра, не назло отцу, не авантюра на час.
Настоящая.
Отец примчался через двадцать минут. Без охраны, без водителя — сам сел за руль, чего не делал лет десять.
— Ну что там? — спросил он, запыхавшись.
— Всё хорошо, — Марат поднял на него глаза. — Пап, я боюсь.
Отец сел рядом. Помолчал.
— Я тоже боялся. Когда твоя мама носила тебя. Думал, не справлюсь. Что я понимаю в детях? У меня завод, рабочие, кредиты. А тут — маленький, орать будет, слёзы…
Марат смотрел на отца и впервые видел не магната, а обычного мужика, который когда-то так же сидел в больничном коридоре и боялся дышать.
— И что ты сделал?
— Ничего, — усмехнулся отец. — Просто был рядом. Этого достаточно.
Катю выписали через три дня.
Дома она долго сидела у окна, глядя на снег. Марат подошёл, накинул плед.
— Не мёрзни.
— Я думаю, как назвать, — тихо сказала она. — Если мальчик — Елизаром.
Марат кивнул.
— Хорошее имя.
Она повернулась.
— Ты не против?
— Я — нет. Но ты спроси папу. Он обрадуется.
Катя улыбнулась и прижалась к его плечу. Пальто висело на вешалке у двери — она больше не носила его каждый день, но убрать не решалась. Словно без него потеряет связь с тем, кто так и не узнал свою дочь.
В марте Марат поехал с отцом на завод.
Впервые за тридцать два года.
Он ходил по цехам, смотрел на станки, на рабочих, на пламя в печах. Отец шёл рядом, коротко объясняя, но не давя.
— Седьмой цех, — остановился он у входа. — Тот самый.
Марат замер. За стеклом кипела работа — новые станки, молодые лица. Ничего не напоминало о трагедии двадцатитрёхлетней давности.
— Хочу поставить здесь табличку, — сказал отец. — В честь Елизара. И других ребят, кто не вышел.
— Давно пора, — ответил Марат.
Отец посмотрел на него долгим взглядом.
— Ты изменился.
— Да, — просто сказал Марат. — Наверное, потому что мне есть что терять.
Он думал о Кате. О маленьком Елизаре, который ещё не родился, но уже требовал от него быть взрослым. О том, что впервые в жизни он не хочет подвести тех, кто верит.
К лету Марат сам предложил Кате переехать в отдельную квартиру.
— Здесь большая, — растерялась она. — И папе одному…
— Папа не один, — перебил Марат. — У него завод. А у меня — ты и сын. Я должен сам.
Отец не возражал. Он долго смотрел на сына, потом коротко кивнул.
— Ключи дадите, — сказал он сухо. — Внука навещать.
Квартиру выбирала Катя — светлую, с большими окнами и парком во дворе. Марат удивлялся её вкусу: она обходила стороной золото и бархат, выбирала простую мебель, живые цветы, мягкий свет.
— Как в пальто, — улыбнулась она. — Ничего лишнего. Только тепло.
Свадьбу не играли, но стол накрыли. Отец приехал с конвертом.
— Это от Елизара, — сказал он, протягивая Кате. — Я положил проценты за все годы. Воспитай сына достойно.
Катя разрыдалась.
Марат обнял её и вдруг понял, что в этой комнате собрались все, кого он любит. И что он больше не хочет никуда бежать.
Елизар Елизарович родился в августе.
Крикливым, красным, сжатым в крошечный кулачок. Катя устало улыбалась, Марат стоял у окна роддома и сжимал в кармане пачку сигарет, которые не курил уже полгода.
Отец приехал вечером. Долго смотрел на внука через стекло, потом отвернулся.
— Похож, — сказал он глухо. — Вылитый Елизар.
— Пап, ты чего? — Марат положил руку ему на плечо.
— Ничего. Всё хорошо.
Он достал платок и отошёл к окну.
Дома Катя кормила сына, напевая старую колыбельную. Ту самую, что пела ей мама. Марат сидел рядом и смотрел, как двигаются её губы.
— Знаешь, — вдруг сказала Катя. — Я благодарна тебе.
— За что?
— За то, что выбрал меня тогда. Назло.
Марат усмехнулся.
— Я думал, это был мой бунт. А оказалось — судьба.
Катя взяла его руку и приложила к своей щеке.
— Значит, это была хорошая судьба.
В соседней комнате отец всё ещё стоял у окна. В руке он сжимал старую фотографию — двое парней в промасленных робах обнимают друг друга за плечи.
— Справились, Елизар, — сказал он тихо. — Дочь твою вырастили. Внука теперь поднимем.
За окном падал первый августовский лист.
А в доме, где когда-то не было места теплу, теперь горел свет.
Маленький Елизар сделал первый шаг в марте.
Катя замерла у дивана, не смея дышать. Марат, присевший на корточки в двух метрах от сына, раскинул руки и смотрел на крошечные босые пятки.
— Иди сюда, малыш. Давай.
Елизар Елизарович постоял, покачиваясь, удивлённо глядя на мир с новой высоты, и шагнул. Раз. Второй. Третий.
Он упал на третьем, но не заплакал — засмеялся.
Марат подхватил его, подкинул к потолку. Катя выдохнула и уткнулась мужу в плечо. Сын тут же вцепился пухлой ладошкой в её волосы.
— Ну всё, — сказал Марат. — Теперь не остановишь.
Вечером приехал отец.
Он садился на пол всё тяжелее, колени уже не те, но ради правнука был готов хоть на карачки. Елизар топал к нему через всю комнату, уже увереннее, уже без падений.
— Молодец, — дед поймал его и посадил на колено. — В рабочего пошёл. Цеховик.
Катя с Маратом переглянулись. Никто не сказал вслух, но оба знали: завод, который когда-то отнял у Кати отца, теперь станет наследством её сына.
Отец словно прочитал их мысли.
— Я составил завещание, — сказал он, не глядя. — Всё отходит Елизару. Ты, — кивнул на Марата, — будешь управлять, пока не вырастет. А Катя… — он запнулся, подбирая слово. — Катя — хозяйка. По праву крови.
Катя молчала. В её глазах блестели слёзы, но она не позволяла им упасть.
— Пап, — тихо сказал Марат. — Ты сам ещё…
— Я старый, — перебил отец. — Хочу знать, что дело не пропадёт. Что имя Елизара не сотрётся.
Елизар тем временем сполз с дедова колена и потянулся к вешалке у двери. Там висело то самое пальто — теперь уже начисто вычищенное, отремонтированное, с новой подкладкой.
Малыш ухватился за полу и потянул.
— Не трогай, — встрепенулась Катя. — Это память.
— Пусть, — остановил её отец. — Пусть трогает.
Елизар прижался щекой к старой ткани и замер. Или просто устал, или правда что-то почувствовал — кто разберёт этих младенцев. Но Катя вдруг всхлипнула и отвернулась к окну.
Марат обнял её.
— Он знает, — прошептал он. — Чувствует.
— Я никогда его не видела, — сказала Катя. — Ни разу. Даже на фото. У мамы не осталось.
Отец медленно поднялся, держась за поясницу. Достал бумажник, потёртый, старый, с которым не расставался тридцать лет. Из потайного отделения вынул маленький пожелтевший снимок.
— Это мы за неделю до пожара, — сказал он. — Я отдал фотографу три рубля, думал, Елизар женится — пригодится.
Катя взяла фото дрожащими пальцами.
С пыльной чёрно-белой бумаги на неё смотрел молодой парень с вымазанным сажей носом. Широкоплечий, улыбчивый, с очень добрыми глазами. Он обнимал за шею такого же молодого отца — тогда ещё просто Петра, не Петра Сергеевича, не магната.
— Папа, — выдохнула Катя.
И впервые заплакала навзрыд, по-детски, не стесняясь.
Елизар, оставив пальто, подковылял к матери и обхватил её ногу. Снизу вверх смотрел серьёзно, по-взрослому.
— Мама, — сказал он. — Не плакать.
Это было его первое осмысленное слово.
Через пять лет Марат сам вёл переговоры с корейцами.
Он сидел в отцовском кабинете — уже своём кабинете, хотя официально отец числился консультантом, — и спокойно, без гонора, объяснял условия контракта. Корейцы слушали, переглядывались.
— Ваш батюшка был жёстче, — сказал переводчик после паузы.
— Я мягче, — ответил Марат. — Но у меня есть три дня, чтобы вас убедить. У отца было три часа. Выбирайте.
Контракт подписали.
Вечером он вернулся домой, устало стянул пиджак. Катя возилась на кухне — пекла пироги, как научила мама, по тому самому рецепту, записанному на вырванном из тетради листке.
— Подписали? — спросила она, не оборачиваясь.
— Ага.
— Молодец.
Он подошёл сзади, обнял, уткнулся носом в макушку. Пахло яблоками и корицей.
— Елизар спит? — спросил он.
— Уснул, пока сказку читала. Просил про деда Петю и деду Елизара.
— И что ты рассказала?
— Что они были героями. Что один спас много людей, а другой… — она запнулась. — Другой стал ангелом. Ему понравилось.
Марат долго молчал.
— Знаешь, о чём я жалею? — сказал он наконец. — Что не познакомился с тобой раньше. Не в тот дурацкий день, когда я хотел насолить отцу. А когда ты ещё в общаге жила, дошираком питалась и верила, что всё наладится.
Катя повернулась.
— Если бы мы встретились раньше, я бы тебя испугалась. Ты был другим.
— Я был идиотом.
— Ты был мальчиком, который не знал, зачем просыпается по утрам. — Она коснулась его щеки мукой. — Теперь знаешь.
Марат перехватил её руку, поцеловал запястье.
— Знаю.
В спальне тихо посапывал Елизар. На стене над его кроватью висела старая фотография — двое парней в промасленных робах. Катя настояла, чтобы снимок увеличили и вставили в рамку.
— Пусть помнит, — сказала она тогда.
Отец умер тихо, во сне, когда Елизару было семь.
Марат нашёл его утром в кресле, с газетой на коленях. Лицо было спокойным, будто он просто задремал и забыл проснуться.
На столе лежала записка, выведенная твёрдой старческой рукой:
«Сыну.
Я гордился тобой только один раз в жизни — когда ты привёл её. Всё остальное ты сделал сам. Не сломай.
Невестке.
Ты вернула мне брата. Спасибо.
Внуку.
Делай добро. Оно возвращается.
P.S. В сейфе код — 0708. День, когда я узнал, что ты, Катя, — дочь Елизара. Я никогда его не забывал».
Похороны были скромными. Отец не любил пафоса при жизни, при смерти и подавно.
Марат стоял у свежей могилы и смотрел на гранит. Рядом — Катя, держащая за руку всхлипывающего Елизара.
— Деда теперь с твоим папой, — тихо сказал Марат. — Встретились там, наверное.
— Обнимаются, — кивнула Катя. — И спорят, кто кого переработал.
Елизар шмыгнул носом.
— А деда Петя теперь тоже ангел?
— Тоже, — ответил Марат. — Самый строгий ангел на заводе.
Мальчик подумал и улыбнулся сквозь слёзы.
— Значит, они теперь вместе следят за нами. Им весело.
Катя с Маратом переглянулись. Сын смотрел на мир проще и чище, чем они когда-либо умели.
Через двенадцать лет Елизар поступил в Бауманку.
Катя плакала, Марат молчал и хлопал сына по плечу, чувствуя, как деревянеют мышцы. Он хотел сказать что-то важное, но все слова казались слишком мелкими.
— Деда бы гордился, — выдавил он наконец.
— Оба деда, — поправил Елизар.
Он вытянулся, раздался в плечах, но глаза остались те же — мамины, добрые. И нос, на котором теперь не сажа, а веснушки, но всё так же чуть вздёрнутый, как у того парня с пожелтевшей фотографии.
— Я на завод пойду, — сказал Елизар. — Не сразу, сначала опыта наберусь. Но вернусь.
— Знаю, — ответил Марат. — Никогда не сомневался.
Катя смотрела на мужа и сына и вдруг улыбнулась той самой улыбкой, какой улыбалась в день знакомства — робкой, но тёплой.
— Я в магазин, — сказала она. — Пироги печь.
— С яблоками? — спросил Елизар.
— С яблоками. Как бабушка учила.
Она накинула пальто.
То самое. Старое, вытертое на локтях, с начищенными пуговицами. Она надевала его только по праздникам и в важные дни. Сегодня был важный день.
— Мам, — окликнул Елизар. — Ты же новое купила. Вон в шкафу висит, красивое.
Катя остановилась в дверях.
— Это пальто меня с вашим папой познакомило, — сказала она просто. — И с твоим дедом. Оно наше.
Елизар подошёл, осторожно коснулся лацкана.
— Оно старое.
— В нём вся история, — ответила Катя. — Без истории мы просто люди. А с историей — семья.
Она вышла, прикрыв дверь.
Елизар повернулся к отцу.
— А у меня будет своя история? — спросил он.
Марат посмотрел на сына — взрослого, серьёзного, с отцовским упрямством в подбородке и маминой добротой в глазах.
— Уже есть, — сказал он. — Просто ты её пока не дописал.
За окном падал снег.
Такой же, как тридцать лет назад, когда молодая девушка в старом пальто впервые вошла в этот дом, держа за руку избалованного мажора с пустыми глазами.
Теперь глаза у мажора были другими. Теперь он сам стоял у окна и смотрел, как идёт по двору его жена в пальто, которое пережило две войны, одну любовь и целую жизнь.
Она обернулась у калитки, поймала его взгляд и улыбнулась.
Марат улыбнулся в ответ.
Елизар, глядя на родителей, вдруг подумал: «Когда-нибудь я приведу в этот дом свою невесту. И расскажу ей про пальто. Про деда, которого не видел. Про бабушку, которая ждала три года. Про отца, который не верил в судьбу, пока она не стукнула его по голове дешёвым пальто из маминого сундука».
Он усмехнулся и пошёл собирать книги.
Жизнь продолжалась.
А пальто висело в прихожей, ждало новой зимы.