Утро не задалось с самого начала. Валентина опоздала на паром — она ещё издалека видела, как сходни убрали, как «Хуан де ла Коса» тяжело отвалил от причала, и её коллеги, столпившись у поручней, дружно отвели взгляды в сторону горизонта. Кто-то, кажется, махнул рукой — то ли «прощай», то ли «сделайте что-нибудь с этой девушкой и её пунктуальностью».
Следующий паром был только через час. Валентина сидела на скамейке, слушала крики чаек (которые звучали подозрительно насмешливо) и перебирала в голове возможные объяснения для начальницы. Ни одно не звучало убедительно. Даже вариант с «меня похитили инопланетяне, но, увидев мой отчёт, вернули обратно».
Когда она наконец вошла в офис — старый особняк с выцветшими ставнями на улице Сакраменто, — начальница уже стояла в дверях своего кабинета. Сеньора Монсеррат никогда не повышала голос. Это и было страшно.
— Валентина, — сказала она спокойно, — в десять у нас был видеозвонок с партнёрами из Севильи. Вы должны были презентовать отчёт. Ваш компьютер заблокирован, ваши пароли никому не известны. Они прождали пятнадцать минут и отключились.
Валентина молчала. Она думала о том, что отчёт был готов ещё вчера, что она проверяла каждую цифру, что ей нравилась эта работа — архив старых морских карт, реставрация, запах пыльной бумаги и остывшего кофе.
И ещё она подумала: «Почему я использую схему „имя любимого кота + год рождения вымышленного персонажа“? У меня же нет кота!»
— Заберите трудовую, — сеньора Монсеррат протянула ей конверт. — Расчёт сегодня же переведут на карту.
На прощание никто не дарил ей сувениров. В этом офисе не дарили сувениров. Валентина вышла на улицу, подумала: «Ну вот, теперь у меня есть целый день свободы» — и поняла, что понятия не имеет, что с этой свободой делать. Раньше свобода означала «вечер пятницы». Сейчас — «бескрайнее море безработицы».
Она пошла в порт. Потому что куда ещё идти человеку, у которого только что отняли смысл жизни? В порту хотя бы есть чайки, и они достаточно злые, чтобы соответствовать её настроению.
Кошка Лола поселилась в порту три года назад.
Её привезли из Уэльвы в клетке, потом выпустили в квартире на втором этаже, а когда семья вернулась обратно в Испанию, Лолу просто оставили. Не потому, что злые люди, объясняла себе кошка поначалу. Просто так получилось. И вообще, она всегда мечтала жить у моря.
Она быстро освоилась. Порт — место суровое, но справедливое. Рыбаки кидали ей обрезки тунца, старик из таверны «Эль-Фаро» наливал в блюдце остатки молока, туристы иногда щёлкали фотоаппаратами и пытались погладить. Лола позволяла, но без особого удовольствия.
Котята у неё случались дважды. Первый помёт не выжил — слишком сырая была зима. Второй раз она принесла четверых, но волонтёры из общества защиты животных успели забрать троих, пока Лола охотилась на крыс у старого пакгауза. Остался только один — рыжий, как апельсиновая корка, с белыми носочками и зелёными глазами.
Она назвала его Соли. Потому что ветер с океана приносил соль, и шёрстка котёнка пахла так же — йодом и свободой.
Сентябрь в этом году выдался ветреным. Лола не разрешала Соли выходить из убежища — старого ящика из-под оливкового масла, который она облюбовала за штабелями пустых бочек. Котёнок слушался, но каждое утро просовывал нос в щель и смотрел, как над морем поднимается рыжее солнце.
В тот вторник Лола и Соли грелись на солнце у стены пакгауза. Они только что поели — повар из «Эль-Фаро» вынес вчерашнюю мерлузу, — и Лола вылизывала сыну белые носочки, когда сзади раздались шаги.
— Глянь, лисёнок! — заорал мальчишеский голос. — Точно лисёнок!
Лола обернулась. Трое пацанов, лет по двенадцать, спрыгнули с парапета набережной. Тот, что бежал первым, уже тянул руки.
— Мамочка, — тоненько пискнул Соли.
Кошка прыгнула. Она вцепилась в джинсовую штанину, зашипела, выпустила когти, но мальчишка только отбрыкнул её ногой. Соли болтался в его руках, беспомощный, лёгкий, как пучок сухих водорослей.
— Ща проверим, умеют ли лисы летать!
— ¡Alto! — крикнула Валентина, но мальчишка уже размахнулся, и маленький рыжий комок мелькнул в воздухе, исчезнув в сухой прибрежной траве.
Валентина свернула с набережной в порт случайно.
Она не знала, зачем сюда пошла. Квартира пустовала, в голове было пусто, и ноги сами принесли её к старому городу, мимо рыбного рынка, мимо причалов, к пакгаузам, где пахло смолой и солью.
Крики она услышала сразу.
То, что она увидела, длилось, наверное, секунд пять. Трое пацанов, один держит над головой что-то маленькое и рыжее, а вторая кошка — трёхцветная, отчаянная — мечется вокруг, пытаясь допрыгнуть, и мяукает так, что у Валентины заложило уши.
— Стой! — крикнула она.
Но мальчишка уже размахнулся, и рыжий комочек описал дугу над пыльной землёй.
Валентина не помнила, как побежала. Она только видела, куда упал котёнок, и нырнула в сухую колючую траву, на четвереньки, не чувствуя, как стебли хлещут по лицу. Нашарила руками что-то тёплое, дрожащее, прижала к груди.
— Ты с ума сошла? — крикнул кто-то сверху. — Это просто кошак!
Валентина поднялась. Она всё ещё прижимала котёнка к свитеру, и её руки дрожали.
— Просто кошак? — переспросила она. — Ты только что бросил живое существо в кусты. Просто так. Для развлечения. И ты говоришь мне, что это просто кошак?
Мальчишки попятились. Тот, что бросал, явно не ожидал, что какая-то тётка будет так убиваться из-за бездомного котёнка.
— Вы чего, señora, мы ж пошутили…
— Шутка — это когда всем смешно, — сказала Валентина. — Коту не смешно. Мне не смешно. Валите.
Они побежали.
— Вы целы?
Валентина обернулась. Рядом стоял мужчина — высокий, с сединой на висках, в свитере крупной вязки и парусиновых штанах. Из-под рукава виднелся край старой татуировки — якорь, кажется.
— Я увидел из окна, — он кивнул на пакгауз, переоборудованный под мастерские. — Бегом сюда, но не успел. Вы молодец.
— Я не молодец, — Валентина всё ещё держала котёнка. Он затих, только сердце колотилось быстро-быстро под рыжей шёрсткой. — Я просто…
Она не договорила. Трёхцветная кошка тёрлась о её щиколотки, и когда Валентина опустила котёнка на землю, Лола тут же накрыла его собой, принялась лизать в уши, в нос, в перепачканные белые лапки.
— Это ваши? — спросил мужчина.
— Нет. Я вообще здесь случайно.
Валентина посмотрела на свои ладони. Трава порезала кожу, на пальцах выступила кровь, смешанная с рыжей шерстью.
— Я сегодня работу потеряла, — сказала она вдруг. — На паром опоздала, и начальница на меня кричала, точнее – нет, она тихо говорила, а это ещё хуже. И я даже не знаю, зачем сюда пошла, потому что я здесь никогда не хожу, я живу в Сан-Фернандо, и у меня нет никого, и…
Она замолчала. Мужчина слушал, не перебивая.
— Меня Хавьер зовут, — сказал он. — Я восстанавливаю старые лодки. Вон в той мастерской.
Он показал рукой на пакгауз. Валентина посмотрела — и впервые заметила, что дверь открыта, внутри виден деревянный корпус, пахнет олифой и стружкой.
— А вы, простите, кем работали?
— Реставратором. Карты старинные. Морские.
Хавьер улыбнулся. У него были светлые глаза, почти прозрачные, как вода в заливе в безветренный день.
— Знаете, — сказал он, — у нас в мастерской завал с документацией. Навигационные карты прошлого века, схемы такелажа, чертежи — всё это надо разобрать и оцифровать. Я ищу человека, который понимает в старых бумагах.
Он помолчал.
— И который не боится нырять в траву за котёнком.
Через две недели Валентина переехала.
Квартира на втором этаже, окна выходят в порт, по утрам слышно, как рыбаки перекликаются на причале. До мастерской — три минуты пешком.
Она оформила договор, получила свой угол в помещении, где пахнет деревом и морем, и каждое утро начинает с того, что насыпает корм в две миски. Лола научилась царапать дверь, когда хочет внутрь. Соли вырос, белые носочки так и остались белыми, и когда он сидит на подоконнике, рыжая шерсть вспыхивает на солнце, как маленький маяк.
Хавьер приходит каждый вечер. Они пьют кофе, и Лола трётся о его штанины, а Соли запрыгивает на колени и мурлычет так громко, что заглушает даже чаек.
— Кошки тебя одобряют, — говорит Валентина.
— А ты? — спрашивает Хавьер.
Валентина смотрит в окно. Там, за крышами пакгаузов, за мачтами рыбацких лодок, над горизонтом поднимается солнце.
Рыжее, как её кот.
— Я — да, — говорит она. — Я тоже.