Когда Сергей в тот день натягивал на себя рубашку, пуговица на животе едва не отстрелилась. Он чертыхнулся себе под нос, втянул пузо, повернулся ко мне боком и сказал вроде бы шутливо:
— Тебе бы тоже, Маш, не мешало… подсобраться. А то разнесло после родов. Женщина должна за собой следить.
Слово «разнесло» будто физически ударило. Я стояла у плиты, жарила ему яичницу, запах поджаривающегося масла, шипение, уютное утро… и вдруг эта фраза. Я машинально тронула бок, где, да, остались складочки. Но он ли мне об этом говорит? Человек, у которого ремень уже живет собственной жизнью поверх брюха?
Я промолчала. Только пододвинула ему тарелку. Он чавкал, смотрел на новости, ронял крошки на живот, а я стояла рядом и думала, как легко близкий человек может одним словом перечеркнуть все: бессонные ночи с детьми, мои попытки готовить вкусно, чтобы ему было хорошо дома, его же пироги по вечерам.
На следующий день я случайно увидела в его телефоне переписку с коллегой Леной. Искала фотографию для бабушки, а всплыло это:
«Ты у нас как тростинка, — писал он, — на тебя приятно смотреть. Не то что моя, расплылась».
Меня бросило в жар. Перед глазами встал наш общий отпуск, где он гордо ходил с голым пузом по пляжу, а я стеснялась надеть купальник. Оказывается, он тогда смотрел не на меня, а мимо — на чужие тонкие спины.
Я закрыла телефон. Скандалить не стала. Было не то чтобы больно — как-то липко, унизительно, будто я сама виновата, что верила в его «ты у меня самая красивая, какая бы ни была».
Вечером, пока он в комнате щелкал пультом, я стояла на кухне и смотрела на пустую сковороду. Мне вдруг стало ясно: я не буду устраивать сцен, выть и бросаться кружками. Я заставлю его почувствовать на себе, что значит жить по чужим правилам тела.
Утром я объявила:
— Всё. С сегодняшнего дня у нас здоровое питание. Врач сказала, надо всем разгрузиться.
Я врача не видела, конечно, но это было удобное прикрытие.
— Это как? — насторожился Сергей, пытаясь застегнуть ту самую злосчастную пуговицу.
— Варёная капуста. Без соли. На завтрак, обед и ужин. На пару дней. Потом посмотрим.
Он расхохотался:
— Да ладно тебе, Маш, ты что, с ума сошла? Я на одной капусте не проживу.
— Женщина должна за собой следить, — мягко напомнила я. — И мужчина тоже. Ты же сам говорил. Вместе легче.
Он замолчал. Видимо, услышал в моем голосе что-то, что не хотелось слышать.
Первый день пах капустой. Вся квартира — как столовая в старой детской поликлинике. Сладковатый, тяжёлый запах, который въедается в шторы и мысли. В кастрюле булькали бледные листы, я ловко выкладывала их на тарелки, дети морщили носы.
— Мам, а можно хоть хлеба? — просил сын.
— Можно, — сказала я. — Но немного. Нам же надо… подсобраться.
Сергей хмурился, ел, громко вздыхая. Ночью я услышала, как он встал. Пол скрипнул, холодильник загудел. Я лежала и улыбалась: там его ждали только кастрюля с капустой да вчерашняя овсянка.
Утром второй капустный день начался с урчания. Живот у Сергея пел свою собственную грустную песню. На кухне он сел, уставился в свою тарелку.
— Маш, ну серьёзно. Ты что устроила? Я на работе в обморок упаду.
— Терпи, — ответила я. — Красота требует жертв. Ты сам это любишь повторять, когда я каблуки целый день таскаю.
Он бросил на меня быстрый взгляд, но ничего не сказал. Видимо, начал что-то понимать, но ещё надеялся, что это мой каприз на пару дней.
Вечером второго дня он пришёл домой измотанный. Запах капусты встретил его у двери, словно живое существо.
— Снова это? — голос у него сорвался. — Маш, ты издеваешься?
— Мы же хотим стать лучше, правда? — я аккуратно мешала капусту в кастрюле, пар бил мне в лицо, очки запотели. — Я вот уже чувствую легкость. Ты не чувствуешь?
Он промолчал. Ему действительно было тяжело. Я видела, как он смотрит на сковороду, где по привычке ждёт котлета, а там лишь пустой жирный круг от прежней жизни.
На третий день он сдался. Даже не на ночь, раньше. Часов к позднему ужину он подошёл ко мне на кухне, встал сзади и осторожно обнял. Его большой живот прижался к моему пояснице, как доказательство всей этой истории.
— Маш, — тихо сказал он, — пожарь, пожалуйста, котлет. Я тебя умоляю. Я целый день думал только о твоих котлетах. Я всё что хочешь сделаю. Ходи, куда мечтала, купи себе что надо. Только… давай не будем больше этой капустной пытки.
Я выключила газ, поставила крышку на кастрюлю. Пахло тушёной капустой и усталостью. Я обернулась и впервые за эти дни посмотрела ему прямо в глаза.
— А я вот целый день думала о другом, — сказала я. — О том, как ты пишешь Лене, что я расплылась. Как тебя, значит, стыдно со мной где-то появиться. А котлеты, выходит, мои — вспоминаешь.
Он отпрянул, как от кипятка.
— Ты… видела?
— Видела. И слышала твое «разнесло». Знаешь, Серёж, обидно не то, что я толще, чем была двадцать лет. Обидно, что ты своё пузо не замечаешь, а мое тело обсуждаешь с чужой женщиной.
В кухне стало тише, чем ночью. Только часы на стене тикали, капля с крышки упала в кастрюлю.
Он сел на табурет, уткнулся ладонями в лицо.
— Я… дурак, — только и выдохнул. — Мне правда стыдно. Я вообще не думал. Просто балагурил. Хотел казаться веселым, молодым. А вышло… Я и сам на себя смотреть не могу, если честно. Но ты же рядом, ты как будто не замечаешь. Я как привык.
— Я замечаю, — сказала я. — Просто я тебя люблю. Или любила. До этих слов. Понимаешь, я готова худеть, поправляться, седеть, что угодно — если рядом человек, который за меня, а не против. Но я не готова быть «расплывшейся» в чужих разговорах.
Он долго молчал. Потом поднял голову, глаза красные.
— Давай так, — сказал он. — Никаких больше Лен. Никаких шуточек про твое тело. Если хочешь — вместе будем капусту есть, гулять вечерами, приседать в коридоре. Только не из мести, ладно? А потому что нам обоим пора. Я… я правда перегнул. Прости.
Я смотрела на него и понимала: вот она, правда. Никакие котлеты не заглушат эту трещину, но, может быть, склеят, если обе стороны захотят.
Я достала с полки сковороду. Плеснула немного масла, оно радостно зашипело. Запах жарящегося мяса разошёлся по кухне, дети радостно закричали из комнаты.
— Котлеты будут, — сказала я. — Но запомни, Серёж: в следующий раз, когда тебе захочется обсудить мою фигуру с кем-то ещё, ты вспомни эту капусту. И свой живот, который ты так долго не замечал.
Он кивнул, опустив глаза на ремень, который всё ещё упирался в плоть.
Мы ели котлеты молча. За хрустящей корочкой, за мягкой серединкой, за паром от тарелок скрывались мои обиды и его вина. Но где-то под этим всем теплилась надежда, что, может быть, мы научимся говорить друг с другом до того, как доведём друг друга до варёной капусты без соли.