Тюремные и лагерные истории в сборнике рассказов
"Тюремный ликёр":
В статье "Подследственный и осуждённый: найти десять отличий...":
- я рассказал о том, в каком неравном, практически противоположном положении оказываются те, кто находится под следствием, и те, кто признан виновным по приговору суда.
Вспоминаю, как через два с половиной года мытарств по камерам СИЗО, ИВС, автозакам, столыпинским вагонам, изоляторам, клеткам, решкам, стаканам, отстойникам, сборкам ступил я, наконец, на обычную земную поверхность. От долгого ненавистного житья на тюремном бетоне, асфальте и железе было охота встать на колени и поцеловать эту настоящую, живую землю. Я не кривлю душой, это истинная правда.
сборки, отстойники, стаканы, решки – глухие или зарешёченные тесные помещения – изоляторы в зданиях судов, следственных органов, приемно-передаточных отделениях СИЗО и т.д. (жарг.)
Нас, этапируемых, тогда вывели из вагонзака на платформу железнодорожного полотна, “приковали” наручниками к длинной цепи и повели гуськом по тропинке. После вагонной вони и духоты, беспросветного специфического тюремного смрада воздух казался таким душистым и густым, будто не дышишь, а пьёшь! Благоухала июньская свежесть. Зелёная молодая травка искрилась росой в свете прожекторов вдоль тропочки, по которой мы шли, как поётся в песне “скованные одной цепью, связанные одной целью”.
Было около полуночи. Небо оказалось чистым и таким звёздным, что захватывало дух. Я не видел звёздного неба много месяцев, а казалось, что полжизни. Даже забыл, какое оно… Всё вокруг предстало таким очаровательно чудным, словно происходило не наяву, а то ли в сказке, то ли во сне. Но самое главное, что было до странности непривычным, почти забытым – это ощущение почвы под ногами.
Надо полагать, что в полной мере это смогли бы понять только древние мореплаватели и современные нам космонавты. Вернее, это я теперь могу понять, что чувствовали те и другие, сошедши на твёрдую землю после многомесячных плаваний и, соответственно, полетов. Для меня тогда земля эта не казалась, а действительно была живой. Она пела, и я слышал это пение. Душа моя ликовала и пела вместе с ней. И всё вокруг тоже пело…
Ничто не смущало: ни автоматчики из охраны, растянувшиеся вдоль перрона шеренгой, ни кинологи с собаками, ни кандальный звон нашей цепи, ничто…
Провели нас по тропинке до автозака недолго, минут пять, чтобы затем доставить в зону строгого режима. Казалось, есть о чём волноваться. Ведь неизвестно, что там ожидает, как встретят… Но почему-то будущее меня в тот момент мало волновало. Я шёл и пил тот сладкий, душистый воздух. Как заворожённый, впал в состояние блаженного восторга.
Однако, с другой стороны, и небосвод, и земная ширь после долгого моего пребывания в тесных замкнутых “каменных мешках” немного пугали своей необъятностью и беспредельностью. Наверное, подобное сублимированное чувство восхищения и страха бывает у людей, впервые попавших на берег бушующего океана или водопада, или к подножию гор. Нечто похожее явно испытывали пассажиры “Титаника”, всходя на его палубу, или, например, античные воины при виде боевых слонов, а, быть может, и советские эмигранты, очутившись в оживлённом центре, скажем, Нью-Йорка.
Вся эта востороженность отпускала меня не меньше двух суток. Так странно теперь это вспоминать. Неба сейчас – сколько угодно, хоть обсмотрись, земли – хоть завались, свежего воздуха – хоть отбавляй, особенно зимой, в снегопад, когда часов двенадцать кряду лопату из рук не выпускаешь…
Когда всего в избытке, ценишь это, естественно, меньше. Но память о том пятиминутном счастьи, когда просто прошёлся летней ночью по живой твёрдой земле, умрёт только вместе со мной…
По прибытии в лагерь нас поместили в этапное помещение, тоже с решётками, но уже совсем другими – в такую крупную клетку, что едва голова не пролезет. Входную дверь вообще распахнули настежь – для доступа свежего воздуха. Такая лояльность была столь непривычной, что добавляла ощущения некоей полусвободы.
Ребята разлеглись по лавкам, подложив под голову свои сумки. Среди этапников только трое были новенькими, в том числе и я. Остальные отбывали на время по различным поводам: на лечение, в суды и так далее. Их было семеро. Все угомонились, кто-то уснул, кто-то молча полёживал, стараясь задремать. А мне было не до сна. Хотелось продлить это сказочное, волшебное ощущение. И я просидел остаток ночи, положив голову на толстую перекладину решётки, и любовался через крупную её ячейку, как в окошко, сквозь дверной проём, на звёздное небо, деревья, на ухоженный лагерный пейзаж.
– Очарован? – поинтересовался один из “возвратчиков” – молодой парень, отбывавший срок в этой колонии и вернувшийся из областной тюремной больницы.
– Это не то слово. Я так отвык от жизни, ты себе не представляешь, – ответил я, – как это всё бес-по-доб-но!
– Ничего, привыкнешь. Да я тоже поначалу был очарован, пока не разобрался, что к чему. А очарование пройдёт. Главное, чтобы разочарование не наступило. Как у меня. Потом сам поймёшь, радоваться тут особо нечему…
Но я радовался. И сейчас радуюсь. Без этого нельзя. Надо самому искать случай и повод для радости, не бездействовать...
А тогда главным поводом радоваться было то, что, наконец, закончилась зловещая чёрная полоса – период строжайшей подследственной изоляции. И не только изоляции от гражданского общества, но и от всего внешнего мира: от общения с людьми, от солнца, неба, земли, от информационного пространства.
Словом, изоляция не только от цивилизации, но и от "субцивилизации", в которую я уже был запрятан, но она от меня, тем не менее, была скрыта. Я её ощущал, но не видел, не понимал, будто находился в самой её заднице. Судя по всему, так оно и было…
Возвращаясь к началу этой статьи, полагаю, что несложно понять причины моего безудержного восторга, который я испытал, покинув обитель для невиновных по Конституции и прибыв в обитель для злодеев-преступников…
Благодарю за внимание!
С уважением,
Ваш покорный слуга, Александр Игоревич
КНИГИ О ТЮРЬМЕ И ЗОНЕ
в бумажном и электронном формате: