Долго я думала, зачем они каждую субботу ко мне заявляются. С тортиком, с улыбками, с расспросами о здоровье. А потом решила проверить — разложила по квартире несколько вещей и стала наблюдать. То, что произошло дальше, раскрыло мне глаза.
Сестра звонила в пятницу вечером. Всегда в одно время, всегда с одной просьбой — можно завтра заедем, давно не виделись.
Виделись неделю назад. И неделей раньше. И до этого.
Я накрывала стол, доставала хорошую посуду, пекла пироги. Они приходили часам к двенадцати, садились, ели. Сестра Марина щебетала про работу, про детский сад племянника. Муж ее, Вадим, кивал, жевал, разглядывал стены.
Всегда разглядывал стены.
Потом Марина вставала, шла в ванную. Или на балкон — покурить, хотя она бросила три года назад. Вадим оставался на кухне, но взгляд его блуждал. По полкам, по углам, по шкафу с документами.
Я заметила это месяц назад. Случайно. Подняла голову от чайника — а он стоит у комода, рука на ручке верхнего ящика. Сказал, что салфетки ищет. Салфетки лежали на столе.
С тех пор я начала смотреть. Не в упор, краем глаза. Как Марина задерживается в коридоре, где висят ключи. Как Вадим выходит якобы позвонить, а сам заглядывает в комнату. Как оба они слишком долго моют руки в ванной, где на полочке лежит моя записная книжка с паролями.
Они что-то искали.
Не деньги — я не держала наличных дома. Не украшения — у меня их не было, кроме маминого кольца, которое всегда на пальце. Что тогда?
Квартира. Двушка в центре, после мамы. Оформлена на меня восемь лет назад, когда Марина была замужем за первым мужем и жила в его однушке. Тогда ей было все равно. А теперь, видимо, не все равно.
Вадим работал в агентстве недвижимости. Это я выяснила случайно, через соцсети. Он выкладывал фотографии квартир, писал про сделки. Про то, как важно правильно оформлять наследство. Про то, что завещание лучше дарственной.
А Марина в последний раз обмолвилась — ты одна живешь в такой квартире, не страшно ли. А если заболеешь. Кто поможет.
Я сказала, что скорую вызову. Она поджала губы. Вадим посмотрел на нее быстро, жестко.
Неделю я обдумывала план. Потом достала из шкафа старую папку с документами. Положила туда чистый лист бумаги, сверху написала шариковой ручкой: "Завещание. Черновик". Ниже размашисто: "Квартиру по адресу... оставляю сестре Марине". Дата — два месяца назад. Подпись — неразборчивая.
Липовая бумажка. Но выглядела правдоподобно.
Положила папку в комод, в верхний ящик. Не спрятала глубоко, просто прикрыла сверху старыми квитанциями. Чтобы было видно, если искать.
В субботу они позвонили в десять утра. Стандартный набор слов про творожный торт и встречу.
Я накрыла на стол. Села ждать. Руки были влажные, вытерла о фартук.
Пришли без пятнадцати двенадцать. Марина обняла меня крепко, пахла новыми духами, дорогими. Вадим кивнул, прошел на кухню, огляделся. Как всегда.
Чай, торт, разговоры. Марина рассказывала про племянника Кирюшу, про конкурс рисунка, про воспитательницу-грубиянку. Я слушала вполуха, наблюдала.
Вадим допил чай, достал телефон. Кивнул на экран — мол, звонят. Вышел в комнату. Дверь не закрыл до конца.
Марина встала следом. Буркнула что-то про балкон и сигареты. Вышла в коридор.
Я встала, осторожно подошла к двери комнаты. Вадим стоял у комода. Выдвинул верхний ящик. Перебирал бумаги аккуратно, чтобы не шуршало.
Пальцы его замерли. Вытащил папку. Открыл.
Лицо дернулось — едва заметно, но я видела. Скулы напряглись. Он достал телефон, сфотографировал лист. Быстро, без вспышки. Проверил, четко ли вышло. Сунул папку обратно, прикрыл квитанциями. Закрыл ящик.
Я отступила на кухню. Села. Руки не дрожали — странно, я думала, что будут. Сердце колотилось где-то в горле, но снаружи я была спокойной.
Марина вернулась с балкона. Вадим вышел из комнаты, лицо обычное, спокойное. Только глаза блестели.
Они досидели еще минут двадцать. Марина была оживленной, говорила много, смеялась. Теребила салфетку, крошила ее на мелкие кусочки. Вадим молчал, пил чай, смотрел в окно.
Уходя, Марина обняла меня еще крепче. Прошептала — ты если что, звони всегда, мы же семья.
Дверь закрылась. Я прислонилась к косяку, выдохнула. Прошла в комнату, открыла комод. Папка лежала чуть криво. Квитанции сдвинуты. Он старался, но следы остались.
Через три дня Марина позвонила. Голос был серьезный, официальный. Сказала, что надо поговорить. Срочно.
Я спросила о чем. Она не ответила, сказала — приеду, обсудим.
Она приехала одна. Села напротив, руки сложила на коленях. Помолчала, подбирая слова. Потом начала издалека — про завещание, про то, что Вадим случайно увидел черновик. Про то, что она тронута. Что не знает, что сказать.
Я молчала. Смотрела на нее. На новое кольцо с камнем. На свежий маникюр. На сумку, которая стоила больше моей месячной зарплаты.
Марина спросила, давно ли я об этом думаю. Зачем мне в моем возрасте составлять завещание.
Я сказала — может, болею.
Лицо ее дрогнуло. Глаза расширились. Она спросила что именно, какие анализы, что говорят врачи.
Я ответила — ничего конкретного, просто хотела заранее все решить. На всякий случай.
Марина кивала. Глаза влажные, но за влагой я видела расчет. Она прикидывала. Сколько мне осталось. Как долго ждать. Что делать дальше. Потом она заговорила про нотариуса. Про то, что черновик — это не документ. Что надо оформить правильно. Что она поможет, найдет хорошего специалиста, съездит со мной, все организует.
Голос ее был мягкий, участливый. Руки тянулись ко мне через стол. Но глаза смотрели мимо. Куда-то в сторону окна, за которым виднелись крыши центральных домов, дорогих, старинных.
Я налила ей чай. Подвинула сахарницу. Дала ей досказать. Она разошлась — про то, как это важно, как это правильно, как нельзя откладывать такие вещи. Про то, что родные должны быть уверены. Что документы должны быть в порядке.
А потом я сказала, что передумала.
Марина замерла с чашкой в руке.
Я повторила медленно — передумала насчет завещания. Квартиру продам. Куплю что-то поменьше, однушку на окраине. А на остальные деньги поживу. Может, попутешествую. Давно хотела в Италию. И в Грузию. И вообще посмотреть мир, пока здоровье позволяет.
Чашка дрогнула в ее руках. Чай плеснул на блюдце.
Лицо Марины стало белым. Потом красным. Потом снова белым. Она поставила чашку, промокнула стол салфеткой. Руки тряслись.
Она начала говорить. Быстро, сбивчиво. Что продавать глупо. Что я пожалею. Что квартира в центре — это капитал, это надежность. Что на окраине опасно, одной женщине, в моем возрасте. Что путешествия — это деньги на ветер. Что надо думать о будущем.
Я кивала. Говорила — подумаю еще. Марина успокоилась немного. Выдохнула. Попыталась улыбнуться.
Она ушла быстро. Забыла шарф на вешалке. Я смотрела в окно, как она идет к машине. Вадим сидел за рулем, ждал. Марина села, захлопнула дверь. Он обернулся к ней. Лица не видно, но по движениям понятно — спрашивает, что случилось. Марина замахала руками. Резко, нервно. Он ударил ладонью по рулю.
Машина сорвалась с места.
Следующие две недели они не звонили. Ни разу. Тишина была непривычной, почти пугающей. Я проснулась в первую субботу, поставила чайник, накрыла стол по привычке. Потом посмотрела на пустые тарелки и убрала все обратно.
Во вторую субботу чайник даже не доставала.
На третьей неделе позвонила мамина двоюродная сестра, тетя Вера. Говорила долго, путано. Про то, что Марина ей жаловалась. Что я черствая. Что родную сестру не ценю. Что Марина столько для меня делала, заботилась, приезжала, а я теперь отворачиваюсь.
Я слушала молча. Потом сказала, что Марина всегда может приехать. Двери открыты.
Тетя Вера хмыкнула и положила трубку.
Потом позвонила соседка снизу, Галина Петровна. Спросила, все ли в порядке. Сказала, что видела Марину в подъезде неделю назад. Марина стояла возле почтовых ящиков, смотрела на мою дверь. Долго стояла. Потом развернулась и ушла.
Я вспомнила о бумажке в комоде. Достала папку, вытащила поддельный черновик. Порвала на мелкие кусочки. Смыла в унитаз.
Легче не стало. Но и тяжелее тоже.
В агентстве недвижимости, куда я зашла через месяц, мне сказали, что кто-то уже наводил справки о моей квартире. Интересовался, не выставлена ли она на продажу. Спрашивал, нет ли совладельцев. Описание подходило под Вадима.
Я не стала продавать. Зачем? Живу здесь, мне удобно. Центр, магазины рядом, работа в двадцати минутах. Путешествия — это красиво звучит, но я люблю свою квартиру. Свою тишину. Свои субботы без гостей.
По вечерам иногда смотрю в окно. Думаю о том, что Марина знает про завещание. Верит, что оно существует. Думает, что если подождать, если набраться терпения, если не ссориться окончательно — все достанется ей.
Может, так и будет. Может, нет. Я еще не решила.
Но визиты прекратились. Звонки тоже. И это, как ни странно, оказалось приятнее, чем творожные торты по субботам.
Догадываетесь, чем закончилась эта история?
Тетя Вера больше не звонит, но через общих знакомых передает — что же я за человек, сестру родную бросила. Мамина подруга перестала здороваться в магазине, отворачивается демонстративно. Соседка Галина Петровна, наоборот, стала заходить на чай, говорит — правильно, что границы поставила. А Марина, говорят, жалуется подругам: меня настроили против родни, испортили характер, сделали жестокой. Вадим написал мне одно сообщение месяц назад: "Надо поговорить о квартире". Я не ответила. Он больше не писал.