— Подтверждаете согласие на расторжение брака?
Судья, грузная женщина с потухшим взглядом, перекладывала папки, даже не глядя на нас. Ей было всё равно. Очередной конвейер.
Я вцепилась пальцами в край казённого стола. Левый бок ныл — там всегда ныло перед дождём. Пустое место под рёбрами напоминало о себе.
— Подтверждаю, — мой голос прозвучал глухо, будто из бочки.
Справа сидел Андрей. Мой Андрей. Или уже не мой? Он выглядел как картинка из журнала про успешную жизнь: румянец во всю щёку, плечи раздались, новый костюм сидит как влитой. От него пахло дорогим парфюмом и нетерпением. Он ни разу не повернул голову в мою сторону.
Я смотрела на его шею, чисто выбритую, крепкую. И вспоминала, как целовала эту же шею три года назад. Тогда она была тонкой, с серой, пергаментной кожей, а сам Андрей лежал под капельницей, отёкший, жёлтый, и пахло от него безнадёгой и лекарствами.
Помню, как он сжимал мою руку своими ледяными пальцами и шептал:
— Ленка, если выберусь... я тебя на руках носить буду. Всю жизнь. Ты мой ангел, Ленка.
Я вытащила его. Я буквально отдала ему часть себя. А он, получив эту новую жизнь, решил, что ангел в ней — лишняя деталь интерьера. Ангел слишком много помнит о том, каким жалким он был.
Всё началось внезапно. Андрей всегда был здоровым лосем, а тут — стал уставать, отекать по утрам. Потом скорая, реанимация и приговор: терминальная стадия почечной недостаточности. Почки всё. Отказали.
Гемодиализ три раза в неделю. Жизнь, привязанная к аппарату «искусственной почки». Очередь на трупную пересадку — годы, а у него редкая группа крови. Шансов почти ноль.
Он угасал стремительно. Из уверенного в себе мужика превращался в капризного старика. Характер испортился напрочь. Он орал на меня, швырял тарелки с диетической едой:
— Брось меня! Зачем тебе этот цирк? Найди себе здорового, я же инвалид!
Я ревела в ванной, глотала успокоительные и искала варианты. Вариант был только один — родственный донор. Его родители давно умерли, сестра сразу сказала: «Извини, Андрюш, у меня двое мелких, я не могу рисковать».
Я пошла сдавать анализы тайком. Врачи назвали это чудом: у супругов такая совместимость — один случай на миллион. Мы совпали идеально.
Когда я принесла ему результаты, он разрыдался. Взрослый мужик выл в голос, целовал мои колени, руки.
— Ленка, ты с ума сошла... Не надо... Это же операция, риск...
— Мы всё преодолеем, — сказала я тогда. — Мы же одно целое.
Я действительно так думала.
Операция была тяжёлой. Но Андрей восстановился мгновенно. Его организм принял мою почку как родную. Через две недели он уже носился по коридору больницы, глаза горели, жизнь вернулась в его тело.
А я сломалась. Что-то пошло не так. Инфекция, осложнения, долгая, мучительная реабилитация. Меня уволили с работы — кому нужен сотрудник, который не вылезает из больничных. Я стала бледной, худой тенью самой себя, с огромным багровым шрамом через весь бок. Я ходила, согнувшись вопросительным знаком.
Андрей вернулся к жизни с жадностью голодного зверя. Спортзал, баня с друзьями, командировки, новые проекты. У него была «вторая молодость». А я ждала его дома с горстью таблеток.
— Андрюш, тебе нельзя солёное и пиво. Врачи же сказали.
— Да ладно тебе, Лен! — он морщился, как от зубной боли. — Я здоров! Хватит меня хоронить, достала своим нытьём.
Он стал раздражительным. Когда я просила помочь донести сумку из магазина — мне нельзя было поднимать больше трёх килограммов, — он закатывал глаза:
— Опять ты со своей болячкой. Сколько можно? Я же то же самое перенёс, но не ною!
Он забыл главное. Он перенёс это, чтобы жить. А я — чтобы дать ему жизнь. Это была разная боль.
Развязка наступила в ноябре, через полгода после операции. Он пришёл за полночь. От него пахло чужими, резкими духами и дорогим коньяком.
Я не стала истерить. Сил не было. Просто спросила, сидя на кухне в халате:
— У тебя кто-то есть?
Он сел напротив, налил воды дрожащей рукой. Посмотрел на меня. Взгляд был стеклянный, чужой.
— Есть. Её зовут Вика. Она здоровая, весёлая. С ней я не чувствую себя... должником.
Я перестала дышать.
— Должником?
— Да, Лена! — его прорвало, он вскочил и начал мерить шагами кухню. — Ты думаешь, это легко? Жить с женщиной, которая смотрит на тебя глазами святой мученицы? Каждый раз, когда я вижу твой шрам, когда ты пьёшь свои горсти таблеток, я чувствую себя виноватым. Твоя жертва... она меня душит. Я не могу расслабиться. Я с тобой чувствую себя вечным пациентом. А с ней я — просто Андрей. Сильный, успешный мужик. Я хочу забыть этот кошмар с диализом, а ты — живое напоминание.
Я слушала и чувствовала, как внутри, там, где осталась одна почка, разливается могильный холод. Он говорил правду. Свою звериную, эгоистичную правду. Он взял мою жизнь, выпил её до дна, набрался сил и теперь выбрасывал пустую оболочку. Никто не любит своих кредиторов. Кредиторов боятся, терпят, а когда долг становится неподъёмным — их кидают.
— Суд удаляется в совещательную комнату.
Мы вышли на крыльцо. Дождь всё-таки ливанул. Андрей замялся у своей новой машины, купленной уже без меня.
— Лен... — он не смотрел в глаза. — Тебе, может, деньгами помочь? На реабилитацию там, лекарства...
— Не надо, — сказала я, раскрывая зонт. — Ты мне ничего не должен. Почка — это подарок. А подарки назад не требуют.
Он быстро юркнул в салон и дал по газам.
Я осталась стоять под дождём. Бок горел огнём. Я знала, что будет дальше. Я буду долго лечиться, искать новую работу, учиться жить одна с половиной своего здоровья. А он будет счастлив с Викой. Какое-то время. Пока мой орган внутри него работает как часы.
Но я знала ещё кое-что.
Однажды ночью он проснётся. Посмотрит на спящую рядом здоровую, весёлую Вику. И почувствует липкий страх. Потому что Вика любит его успешного, румяного и на новой машине.
Трансплантат не вечен. Если завтра его почки снова откажут, Вика не ляжет под нож. Она скажет: «Извини, милый, я не нанималась быть сиделкой», и упорхнёт. И тогда он вспомнит меня. Единственного человека, который любил его не за успех, а вопреки смерти.
Но будет поздно. Я больше не донор. Я отдала всё, что у меня было.