Ключи от маминой квартиры всё ещё висели на старой связке с пластмассовым медвежонком — я купила его Лене на восьмилетие, когда сама была студенткой.
Медвежонок потерял один глаз, но я помнила, как сестра тогда прижимала его к груди и смеялась, откинув голову назад. До аварии она смеялась часто.
Я вставила ключ в замок. Он провернулся туго, с металлическим скрежетом, будто дверь не открывали неделями.
В прихожей пахло чужим — мужским одеколоном и сигаретным дымом. Мама не курила. Ленка тоже.
— Мам? — крикнула я, стягивая ботинки. — Лен?
Из кухни вышла мать в новом халате — шёлковом, персикового цвета. Таких у неё никогда не было. Она всю жизнь носила выцветшие байковые тряпки, которые стирала до дыр.
— Ты чего без звонка? — она поправила волосы, свежеокрашенные в какой-то рыжеватый оттенок. — Я бы прибралась.
— Где Лена?
Мама замерла. Всего на секунду, но я увидела — как дёрнулось веко, как пальцы сжались на поясе халата.
— У подруги. Уехала на неделю, к Свете. Помнишь Свету?
Я не помнила никакой Светы. У Лены после аварии друзей почти не осталось — кому нужна девушка на коляске, которая не может даже в кафе нормально сходить, потому что там ступеньки.
— Мам, какая Света? У Лены нет…
— Есть! — мать повысила голос. — Когда ты с ней в последний раз разговаривала? Вот именно. А у неё теперь своя жизнь есть, между прочим.
Я прошла в комнату сестры.
Дверь была приоткрыта. Я толкнула её ногой — и замерла.
Вместо Ленкиной кровати с розовым покрывалом стоял раскладной диван. Тёмно-коричневый, дешёвый. На подоконнике — пустые пивные банки.
На полу — мужские кроссовки, сорок четвёртого размера. Ленка носила тридцать шестой.
Запах был тот же, что в прихожей — терпкий, чужой, въевшийся в обои.
— Где её вещи?
Мама стояла в дверях. Руки скрестила на груди.
— Я сказала — у подруги. Зачем тебе это?
— Мебель, мам. Где её кровать? Где стол, на котором она рисовала?
Тишина. Потом мать выдохнула — долго, устало, будто я требовала от неё объяснений за что-то совершенно обыденное.
— Продала. Нужны были деньги. Ленка согласилась.
— Согласилась.
— Да! — мать шагнула ко мне. — Она взрослый человек, между прочим. Сама решает. И вообще, ты приехала устраивать допрос? Может, лучше помогла бы матери, а?
В коридоре хлопнула дверь. Послышались шаги — тяжёлые, мужские.
— Люсь, ты где? — голос был молодой, с лёгкой хрипотцой.
Из ванной вышел мужчина. Лет тридцати, не больше. Широкоплечий, в семейных трусах и майке. Волосы мокрые, на шее — свежая царапина.
Он увидел меня — и улыбнулся. Белозубо, нагло.
— О, это сестра? Люсь, ты говорила, она красивая, но я не думал, что настолько.
Мать хихикнула. По-девичьи, глупо.
— Серёж, не при ней.
Я смотрела на этого Серёжу. На его голые ноги, на то, как он запустил руку маме под халат, не стесняясь меня. На то, как она прижалась к нему, закрыв глаза.
— Где Лена? — я произнесла это тихо, но мать вздрогнула, будто я ударила её.
— Я же сказала…
— Где она!?
Серёжа отстранился. Посмотрел на меня уже без улыбки.
— Слышь, подруга, твоя сестра сама попросилась. Люся ей предложила — она согласилась. Мы взрослые люди, всё по-честному.
— Попросилась куда?
— В пансионат, — сказала мать. — Для инвалидов. Там за ними ухаживают, кормят, всё нормально. Ей там лучше.
Я не помню, как вышла из квартиры.
Помню только — как захлопнула дверь. Как мать крикнула мне вслед: «Ты вечно всё драматизируешь!» Как Серёжа сказал ей что-то, и она снова засмеялась.
Соседка Вера Ивановна открыла дверь на третий звонок.
— Девонька, — она смотрела на меня, не приглашая войти. — Ты за Леной?
Я кивнула.
— Она в «Надежде». Это за городом, на Заречной. Автобус ходит по вторникам и пятницам.
— Когда её забрали?
— Месяц назад. Приехала машина, увезли. Ленка плакала, но тихо. Люся, мать твоя сказала, что это временно, пока ремонт. — Вера Ивановна помолчала.
— Только ремонта никакого нет. Зато этот… Серёжа. Он в тот же день въехал. Мебель Ленкину на помойку выкинули. Я хотела забрать стол — так он на меня наорал, сказал, что чужое добро не трогают.
Я развернулась к лестнице.
— Девонька! — окликнула меня Вера Ивановна. — Ты её заберёшь?
Я не ответила.
«Надежда» оказалась одноэтажным зданием из серого кирпича, с облупившейся вывеской и покосившимся забором. Пахло хлоркой и мочой. В коридоре сидела женщина в грязном халате, курила, глядя в окно.
— Лена Соколова, — сказала я.
Женщина кивнула в сторону двери в конце коридора.
— Третья справа. Только долго не сиди, скоро ужин.
Лена сидела у окна, спиной ко мне. Коляска была старая, скрипучая, с ржавыми колёсами. Комната — на четверых. Три кровати пустые, застеленные серыми одеялами. Пахло застарелым потом и какой-то сладковатой гнилью.
— Лен.
Она обернулась. Лицо осунулось, под глазами — тёмные круги. Волосы немытые, стянутые резинкой.
Но она улыбнулась.
— Привет. Мама сказала?
Я опустилась на корточки перед ней. Взяла её руки — они были холодные, сухие.
— Лен, собирайся. Я тебя забираю.
Она покачала головой.
— Не надо.
— Что значит «не надо»? Ты посмотри, где ты находишься! Это же…
— Я знаю, где я.
Голос её был ровным. Спокойным. Будто она говорила о погоде.
— Я сама попросила, — продолжила она. — Мама предложила, и я согласилась.
— Почему?
Ленка отпустила мои руки. Откатилась к окну. Посмотрела на голые деревья за стеклом.
— Там я хотя бы не слышу, как она с ним спит на моей кровати.
Я замолчала.
— Каждую ночь, — тихо сказала Ленка. — Через стену. Она охала так громко, будто хотела, чтобы я услышала. А он… он смеялся. Говорил ей: «А инвалидка не мешает?» И она отвечала: «Да какая разница, она же всё равно никуда не денется».
Она обернулась ко мне. Глаза сухие.
— Когда он въехал, мама сказала: «Лен, ну подвинься в зал, ладно? На диване поспишь, это ненадолго». Я подвинулась. Потом он сказал, что ему нужно место для тренажёра. Я отдала комод. Потом что ему нужна тишина по утрам, а я, видишь ли, скриплю коляской. — Она усмехнулась.
— А потом мама просто сказала: «Лен, давай ты пока поживёшь в пансионате.
Там тебе будет лучше. У меня ведь тоже есть право на счастье, правда?»
— И ты согласилась.
— А что мне оставалось? — Ленка пожала плечами. — Орать? Плакать? Она всё равно бы меня выгнала. Так хотя бы я сама ушла. С достоинством.
Я села на пол. Прислонилась спиной к её коляске.
— Поедем ко мне, — сказала я. — У меня двушка, есть место.
— Не надо.
— Лен…
— Не хочу быть обузой.
— Ты не обуза.
— Для мамы была, — она сказала это просто, без горечи. — И для тебя буду.
Рано или поздно ты встретишь кого-то, и он спросит: «А это кто?» И ты скажешь: «Это моя сестра-инвалид, она у меня живёт». И он подумает: «Нафиг такую обузу». Тебе придётся выбирать.
Я молчала.
— Здесь проще, — сказала Ленка. — Тут все такие же. Никому не надо притворяться, что я не мешаю.
Она снова повернулась к окну.
— Иди. Скоро ужин, а я не люблю, когда на меня смотрят, пока я ем.
Я встала. Поцеловала её в макушку — она пахла дешёвым мылом и чем-то больничным.
У двери я обернулась.
— Я приеду на следующей неделе.
— Не надо, — сказала Ленка, не оборачиваясь. — Живи своей жизнью. Как мама.
Я вышла в коридор. Прошла мимо той женщины в грязном халате, мимо запаха хлорки, мимо покосившейся вывески.
На остановке я села на лавку и достала телефон. Набрала мамин номер.
Она не взяла трубку.
Написала эсэмэску: «Ты всё-таки мать или просто женщина, которой приспичило?»
Ответ пришёл через минуту: «Я имею право на счастье. Если бы ты была на моём месте сделала то же самое».
Я смотрела на эти слова. Потом стёрла переписку.
Автобус пришёл через полчаса. Я села у окна и всю дорогу смотрела на серые дома, голые деревья, грязный снег.
А перед глазами стояла Лена — у окна, спиной ко мне, в старой коляске.
И я не знала, что страшнее: то, что мать её предала, или то, что она это приняла.
Вопрос читателю:
А вы бы смогли простить мать, которая выбрала своё счастье ценой чужого достоинства? Или вы бы сделали то же самое, окажись на её месте?