Когда они зашумели в прихожей, у меня еще пахло ванилью и жареным луком. Духовка только что сбросила остаточное тепло, и кухня была как маленькая печка: тепло, свет от лампы желтоватый, на столе — салфетки, тарелки, аккуратно разложенные ложки, даже маленькие вилочки для пирожных. Я ходила по квартире, прислушиваясь к собственным шагам, и повторяла про себя, что всё не зря, что семья — это важно, что надо держаться вместе.
Дверь хлопнула, и в коридор вкатился шум голосов, запахи чужих духов, дорогих, резких, те самые, от которых у меня начинала болеть голова. Тётя Надя, как всегда, прошлась взглядом по моим обоям, по старенькому дивану, по цветку на подоконнике.
— Ой, всё по-старому, — вздохнула она. — Зато у тебя уютно, да, ребята?
Я уже знала этот тон. Слова будто добрые, а внутри колет.
Пока они разувались, я докладывала салат в миску, поправляла запечённую курицу, которую мариновала с вечера. На подоконнике остывал большой противень картофеля с розмарином; я специально купила свежую зелень на рынке, хотя в кошельке после этого осталась почти пустота. Но мне хотелось, чтобы в этот раз всё было «как у людей», как они говорят.
— Ого, да у нас тут пир, — воскликнул двоюродный брат Лёша, влетая на кухню. — Ты что, собрание устроила?
Они садились, шумно отодвигая стулья, стуча тарелками, словно не в гостях, а у себя дома. Я разливала горячее, пододвигала хлеб, масло, соленья. Через несколько минут посуда загремела ещё громче: вилки стучали по краю тарелок, ложки в салатнице звякали, как будто бились.
Запах жареной корочки, чеснока, приправ смешался с их громким смехом и разлитым по воздуху раздражением. Они спорили о чём-то своём, почти не обращаясь ко мне. Только иногда:
— Дай ещё того, с грибами… Как называется? Ну, неважно, просто побольше закинь.
Я вставала, наливала, подносила. Мои пальцы пахли чесноком и зеленью. В какой-то момент я поймала себя на том, что даже не ем — просто слежу, чтобы им всего хватало. В тарелках на столе мелькали косточки, пустые салатные листья, размазанный соус.
— Слушай, а где тот торт, про который ты говорила? — спросила сестра Ира, уже вытирая рот салфеткой.
Торт стоял в холодильнике, завёрнутый в плёнку. Я делала его ночью, намешивая крем, пока за окном уже давно стихли звуки двора. Торт был для всех, но кусочек в голове я уже отложила отдельно — для себя, как маленькую награду за все хлопоты.
Когда я вынесла торт, они загалдели ещё громче. Нож входил в мягкий бисквит с глухим звуком, крем чуть покачивался на краях. Я разложила куски, и за считанные минуты тарелки опустели. На зубах у меня скрипнул сахар, но я почти не чувствовала вкуса.
— Ну что, посидели хорошо, — сказала тётя Надя, поглядывая на часы. — Надо уже собираться.
Я посмотрела на стол. На белой скатерти — пятна соуса, крошки, брызги салата. Миска почти пустая, от курицы остались только обглоданные кости, картофель — два одиноких ломтика, прижавшихся к борту противня. В комнате стояла тяжёлая, тёплая духота, пропитанная запахом еды и чужих тел.
Я уже тянулась за тряпкой, чтобы вытереть стол, когда тётя вдруг сказала своим обычным уверенным голосом:
— Стол был пустой, так что собирай нам еду в контейнеры!
Она произнесла это как распоряжение, даже не просьбу. Я замерла с тряпкой в руке.
— В какие… контейнеры? — переспросила я, хотя прекрасно поняла.
— Ну в эти твои… судочки. Пластиковые коробки. Ты же наверняка наготовила ещё, просто не вынесла. Мы детям домой отвезём, им тоже праздник нужен. Не смотри так, мы же родня.
Лёша усмехнулся, ковыряя зубочисткой.
— Да, Марин, давай, не жадничай. Видишь, стол уже пустой, мы всё тут подчистили. Собирай в дорогу.
Стол и правда был почти пустой. Остатки, объедки, несколько кусков чёрного хлеба в уголке блюда. Я смотрела на это опустошение и вдруг очень остро ощутила, как оно похоже на меня. Я тоже была как этот стол: до них — полная сил, терпения, надежды, после — обглоданные кости и крошки.
— У меня больше нет, — выдохнула я. И сама удивилась, как тихо это прозвучало.
— Да брось, — тётя Надя щёлкнула ногтем по тарелке. — Не придумывай. Ты всегда всё припрятываешь. У тебя же морозилка забита, я знаю. Там катлеты, суп какой-то. Собирай. Мы же не каждый день приезжаем.
Её голос был уже не просто уверенным — он стал холодным. В нём звучало нечто такое, что я много лет путала с заботой. Будто она имеет право распоряжаться моими запасами, моим временем, моими силами.
Я открыла рот, чтобы сказать: «Хорошо», как говорила всегда. И вдруг услышала, как в комнате скрипнула табуретка — это я сама нервно переступила. Посуда на полке чуть звякнула от этого движения. В этом тихом звоне что-то щёлкнуло и во мне.
Я вспомнила, как в прошлый раз они уезжали с двумя пакетами моих банок с заготовками, а потом смеялись по телефону, что «ну хоть раз поели нормально». Вспомнила, как после их прихода я неделю ела остатки, которые они не успели доесть, и ходила по магазину, считая каждую купюру. Вспомнила, как тётя говорила маме: «Марина у нас хозяйка, она для своей семьи не пожалеет». Мама тогда кивала, не замечая, как с каждым разом я всё сильнее устаю.
Запах ванили в комнате вдруг стал приторным, тяжёлым. Я почувствовала, как в горле поднимается ком.
— У меня. Больше. Нет, — повторила я. На этот раз чётче, медленнее, словно вырезая каждое слово из себя.
Тётя прищурилась.
— Это что сейчас было? — её голос стал тише, но от этого ещё опаснее. — Ты чего, обиделась? Мы же семейные.
Я посмотрела на пустой противень, на тарелки с липкими следами крема, на их сытые лица. Глаза Иры блестели так, будто она только что посмотрела трогательный фильм. Лёша лениво потягивал чай, даже не глядя на меня.
— Я устала, — сказала я. — И у меня правда нет. Всё, что было, вы уже съели.
В комнате повисла пауза. В этой тишине я вдруг услышала, как тихо гудит холодильник, как за стеной сосед включает воду, как где-то в далёком дворе сигналит машина. Мир продолжал жить, и никто, кроме меня, не замечал этой маленькой войны вокруг пустого стола.
— Знаешь, Марин, — протянула тётя, поднимаясь, — неблагодарность до добра не доводит. Мы к тебе с душой, а ты…
Она не договорила, но в воздухе повисло: «а ты жадная». Я почувствовала, как это слово, не произнесённое, но ощутимое, цепляется за меня, как репейник за одежду.
Они начали собираться. Стулья заскрипели по полу, ложки с глухим стуком опустились в раковину. Ира, проходя мимо, шепнула с показной жалостью:
— Чего ты так? Мы же для тебя стараемся, приезжаем, компанию составляем…
Дверь захлопнулась, и в коридоре стало тихо. Звон их голосов ещё какое-то время дрожал в воздухе, как эхо в пустой комнате. Я стояла посреди кухни, прислушиваясь к запахам: остывшая еда, ваниль, дешёвое моющее средство от тарелок в раковине.
Стол был пустой. Скатерть испачкана, но посуды на ней почти не осталось. Я медленно провела пальцами по столу, ощущая подушечками шероховатость высохших крошек. Потом пошла к холодильнику и открыла дверцу. Внутри действительно было почти пусто: кусок сыра, полбанки варенья, пару яблок. Морозилка — несколько пакетиков с замороженными овощами и тоненький пласт свиного сала, который я берегла на суп.
Я стояла перед этой почти пустой белой коробкой и вдруг поняла, что это не только про еду. Они всегда так делали. Заходили в мою жизнь, садились к моему столу — не только настоящему, но и тому невидимому, где лежали мои силы, время, тишина. И каждый раз уходили сытыми, довольными, а я оставалась с крошками.
Я закрыла холодильник, и резиновый уплотнитель щёлкнул так громко, что я вздрогнула. Села на табурет, обхватила руками колени и некоторое время просто дышала. В груди было больно, но в этой боли вдруг появилась странная ясность.
Никто, кроме меня, не обязан наполнять этот стол. И уж точно никто не имеет права уносить из моего дома то, чего у меня самой почти нет.
Я взяла тряпку и стала медленно стирать пятна со скатерти. Запах чистоты смешался с остаточным ароматом специй, и этот новый запах показался мне неожиданно приятным. Каждый проведённый по столу круг тряпкой был как маленькое «нет» тем, кто привык брать без спроса.
Когда я закончила, стол сверкал пустотой, но в этой пустоте было что-то успокаивающее. Я наложила себе на маленькую тарелку те два одиноких ломтика картофеля, разогрела их в духовке и села есть, слушая, как тихо потрескивает нагревательный элемент. Картофель был чуть суховат, но я ела его медленно, смакуя, как самое главное блюдо.
Потом налила себе сладкого чая, села у окна и смотрела на тёмный двор. В стекло время от времени стучали редкие капли — начинался мелкий дождь. Я слушала этот тихий стук и думала о том, как часто позволяла другим опустошать свой дом и себя. И о том, что, наверное, пришло время закрыть не только дверь, но и этот незримый вход к моему «столу».
Мне было одиноко, обидно, горько. Но где-то под этой горечью я впервые за долгое время ощутила странное, едва заметное чувство — будто я наконец-то встала из-за чужого пира и села за свой собственный, пусть пока и почти пустой, стол.