– Ты сегодня опять через Ленинскую? – спросила Ольга, даже не поздоровавшись.
Я только завела машину. Восемь ноль пять утра. За окном октябрь, небо серое, как затёртый асфальт, и холод такой, что стёкла запотели изнутри ещё до того, как я успела нажать на обдув.
– Через Ленинскую, – сказала я.
– Тогда нас забери. Миша на секцию в половину десятого, мне на работу к девяти. Выезжай пораньше.
Она уже повесила трубку.
Не «не против?». Не «удобно ли». Не «спасибо». Просто – выезжай.
Я посмотрела на навигатор. Прямо до работы – двадцать минут. Через их двор – сорок, плюс ещё объезд обратно. Итого лишних сорок минут. Только в одну сторону.
Каждый день.
Но это же дети. Это же сестра.
Я развернулась и поехала к ним.
***
Это было шесть лет назад. Мне было тридцать два, Ольге – тридцать семь. Миша только пошёл во второй класс – восемь лет, шустрый, смешливый, всегда с рюкзаком набок. Катя ещё ходила в сад – четыре года, тихая, любила держать меня за руку.
Ольга завела разговор тем летом – тихо, по-семейному, за чаем у мамы на кухне. Мама только что убрала посуду, за окном был тёплый вечер, и всё казалось очень мирным.
– Марин, ты всё равно каждый день мимо едешь. Подвози детей иногда. Им удобно, и мне спокойно.
«Иногда». Это слово – «иногда» – я потом долго вспоминала. Как будто это важно: именно «иногда». Не «всегда», не «каждый день». Иногда.
Я согласилась. Кто откажет детям? Да даже родной сестре.
«Иногда» превратилось в «когда нужно». «Когда нужно» – в «обычно». «Обычно» – в стандарт. К концу первого месяца Ольга уже звонила не с вопросом, а с расписанием. Как диспетчер, которому не нужно согласовывать маршруты – только передавать данные.
Миша – к школе в восемь тридцать. Катя – в сад в восемь пятнадцать. Ольга – к девяти на Садовую. Обратно – смотри по ситуации, кто из детей, когда заканчивает.
Я смотрела по ситуации.
Маршрут знала наизусть: мой двор, потом их улица – три остановки в другую сторону, разворот у магазина, пробка у светофора на Кольцевой, которая стоит одинаково в любой день недели, и только потом – прямо к работе. Навигатор через месяц перестал предлагать оптимальный путь. Он запомнил мой.
Сорок минут крюка каждый день. Пять дней в неделю. Сорок восемь рабочих недель в году.
Я посчитала однажды ночью, в конце первого года, когда не спалось. Взяла блокнот и посчитала по-честному: сорок минут умножить на пять дней умножить на сорок восемь недель – девятьсот шестьдесят часов за год. 40 дней моей жизни – в одну только сторону за год.
Записала. Закрыла блокнот. Убрала в ящик стола.
И на следующее утро поехала за детьми.
Потому что это же дети. Потому что это же сестра. Так у нас говорили.
***
Первые два года я почти не замечала, как именно Ольга разговаривает в машине. Может быть, старалась не замечать. Может быть, на самом деле не замечала – она всегда была такой: громкой, торопливой, с этой привычкой выставлять ладонь, когда хотела что-то сказать первой. Мы вместе росли, конечно я привыкла.
Но на третьем году что-то изменилось. Не в ней – в том, как я её слышала.
Может быть, это усталость накопилась. Может быть, просто стала внимательнее.
«Марин, ты опять через центр? Там же вечно стоит».
«Включи нормальную музыку, дети не должны слушать такое».
«Осторожнее на повороте, ты всегда слишком широко закладываешь».
«Медленнее ехать уже некуда, тебя справа уже обогнали».
Каждая поездка. Каждый раз. Не крик, не скандал – просто поток замечаний, ровный и непрекращающийся. Как тихий дождь, который не промочит насквозь, но к вечеру обнаруживаешь, что давно сырая.
Дети слышали всё.
Миша к тому времени научился смотреть в окно – тот способ, которым смотрят не потому что интересно, а потому что так проще не быть здесь. Катя иногда повторяла за мамой – шесть лет, она просто повторяла за взрослыми, как дети и делают. «Тётя Марина едет медленно». Спокойно так, без злобы. Просто факт.
Я не отвечала ни Кате, ни Ольге. Что отвечать.
Привезу – и хорошо.
Первый раз что-то сдвинулось в ноябре, в конце второго года.
Я везла Мишу из секции – поздно, уже темно, пробки, я вымоталась после длинного рабочего дня с отчётом, который переделывала трижды. Миша сидел сзади молча, и я уже выдохнула – спокойная поездка, тихо.
Потом позвонила Ольга.
– Долго ещё? Я ужин жду.
– Минут двадцать, пробка.
– Ты же знаешь, что у него в семь ужин по режиму.
– Оля, я в пробке.
– Могла бы заранее выехать пораньше.
Я покосилась в зеркало. Миша смотрел в окно с тем самым видом – старательно никуда. Ему было девять лет. Он слышал каждое слово.
– Я выехала, как только он вышел из секции, – сказала я ровно. – Пробку не я создала.
– Ладно, ладно. – Она уже теряла интерес. – Ну, побыстрее там как-нибудь.
Трубка замолчала.
Миша молчал. Я не стала ничего говорить. Что скажешь ребёнку в такой ситуации?
Приехали в семь двенадцать. Ольга открыла дверь и посмотрела на меня так, будто я привезла его из другого города.
– Наконец-то.
Я сказала «пока, Миша», дождалась, пока он войдёт, и уехала.
Домой добралась ближе к девяти. Игорь уже поужинал, сидел с книгой.
– Опять задержалась? – спросил он, не поднимая взгляда.
– Пробки.
Он не стал развивать тему. Умный человек – понимает, когда не надо.
Я разогрела тарелку и ела стоя у плиты, потому что уже не было сил садиться.
Назавтра утром Ольга позвонила как ни в чём не бывало. Миша – в восемь сорок к школе, Катя – в восемь пятнадцать в сад.
– Хорошо, – сказала я.
И поехала.
***
На третий год я решилась сказать «нет» – первый раз по-настоящему.
Не грубо, не со скандалом. Просто: «Оля, сегодня не могу, у меня встреча с клиентом в восемь тридцать, не успею объехать».
Пауза. Долгая.
– А дети?
– Там автобус ходит. Маршрут удобный, прямо до школы.
– Марина. – Она произнесла моё имя так, как произносят, когда хотят, чтобы ты почувствовала себя виноватой уже от звука. – Это дети. Им зимой на автобусе?
– Оль, им восемь и пять. Не два года. Миша сам доедет, ты можешь проводить Катю.
– Значит, тебе твоя встреча важнее племянников.
Это не был вопрос. Это было утверждение с нажимом.
Я помолчала. Потом сказала:
– Постараюсь успеть к тебе к восьми пятнадцати.
– Ну, смотри.
Я успела. Встречу перенесла. Клиент был недоволен – он ждал в конференц-зале, пил холодный кофе, когда я примчалась с сумкой. Я не объясняла. Что объяснять.
Вечером за ужином думала: и зачем вообще пробовала? Всё равно поехала. Всё равно согнулась. Чтобы не обидеть сестру. Чтобы не портить отношения.
Только вот ощущение осталось – что-то маленькое, тихое. Как занозу почувствовала. Совсем небольшую.
Я начала замечать одну вещь. Ольга никогда не говорила «спасибо» при детях. Ни разу за три года – ни одного «спасибо, тётя Марина». Она говорила «наконец-то», «долго что-то», «могла бы побыстрее». Дети слышали это всё. И Миша, и Катя учились у неё тому, как называть мою помощь – нормой, само собой разумеющимся, чем-то, что всегда будет, и за что не надо благодарить.
Однажды Катя, когда я довезла их и уже разворачивалась уехать, крикнула из подъезда: «Тётя Марина, спасибо!» Ольга что-то сказала ей вполголоса. Катя замолчала.
Я не знаю, что именно Оля сказала. Но Катя больше не кричала «спасибо».
Может, совпадение. Я не знаю.
Но я это запомнила.
Прошёл ещё год. Дети росли, расписание усложнялось. Миша перешёл в секцию в другой конец города – теперь два раза в неделю специальный маршрут. Катя пошла в первый класс, потом во второй, появился репетитор по математике по средам. Ольга звонила уже не раз в утро, а два-три. «Заедь сначала к школе, потом через час к кружку, потом можешь домой». Я заезжала.
Однажды в феврале, пятый год, я попробовала снова – осторожно, без конфликта:
– Оль, завтра у меня отчётный день, могу только утром, обратный рейс не получится.
– Обратный – это Катю с репетитора забрать.
– Да, именно. Завтра не смогу.
– А как она доберётся?
– Ну... – Я посмотрела в потолок. – Там остановка прямо у дома Натальи Сергеевны. Двенадцатый маршрут идёт мимо вашей улицы.
Пауза.
– Марина, – сказала Ольга – снова тем же голосом, медленно, – она второклассница.
– Оль. Ей восемь лет. Она хорошо знает маршрут. Ты можешь встретить её на остановке.
– Я работаю до семи.
– Тогда попроси маму или соседку, кто-нибудь встретит.
Тишина. Долгая.
– Ты серьёзно предлагаешь мне ребёнка на автобусе?
– Оль, я предлагаю один раз найти другое решение, потому что завтра у меня нет возможности.
– Ладно. – Голос холодный, как в морозильнике. – Разберусь.
Она разобралась – позвонила маме, та пришла встретить Катю. Всё получилось.
Следующим утром Ольга позвонила как обычно. Утренний рейс.
– Хорошо, – сказала я.
И поехала.
***
На пятом году у нас с Ольгой случился первый настоящий разговор – не скандал, не жалобы маме, а именно разговор. Или попытка разговора.
Она прокомментировала мой манёвр при параллельной парковке – громко, при обоих детях:
– Господи, ну как можно так парковаться. Три попытки с первого ряда. Учись ездить, что ли.
Миша дёрнул плечом. Катя захихикала.
Я остановила машину. Не там, где надо было, – просто у обочины, нажала на тормоз и остановилась.
– Оля.
– Что? – Она удивилась – такой остановки не ждала.
– Ещё раз скажешь что-то про то, как я вожу – выйдешь здесь.
Она моргнула. Посмотрела на меня так, будто я заговорила на незнакомом языке. Потом поджала губы:
– Марина, я просто...
– Ты меня услышала.
Она замолчала. Сзади – тишина. Катя перестала смеяться. Миша снова нашёл в окне что-то очень интересное.
Я тронулась. Довезла детей до школы – Миша выскочил с явным облегчением. Потом Ольгу до работы. Молча.
У её офиса она вышла, захлопнула дверь и пошла к подъезду, не оборачиваясь. Спина прямая и очень недовольная.
Я смотрела ей вслед несколько секунд. Потом поехала на работу.
В этот вечер я ехала домой прямо – двадцать минут. Без крюков.
Поставила машину, зашла, поставила чайник. Игорь был в комнате, читал.
– Ты рано, – удивился он.
– Прямо поехала.
Он посмотрел на меня. Что-то прочитал. Ничего не спросил.
– Хорошо, – сказал только.
Я думала, что поставила точку. Что теперь будет иначе.
На следующий день Ольга позвонила маме.
***
Мама звонила в тот же вечер.
– Марина, что происходит?
Я стояла у плиты, помешивала суп.
– В каком смысле?
– Оля говорит, ты угрожаешь детей бросить посреди дороги.
Я выключила огонь. Отложила ложку. Медленно.
– Мам, я сказала, что если она будет критиковать моё вождение – пусть выходит. Дети в разговор не включались.
– Но ты так сказала при них.
– При них она критикует меня при каждой поездке. Уже несколько лет.
– Ну, она же не со зла.
– Мам. – Я нашла табурет и села. – Я хочу сказать тебе одну вещь, и прошу услышать её. Шесть лет. Сорок минут крюка каждый день. Пять дней в неделю. Это больше пяти тысяч часов. Двести сорок дней моей жизни. Добровольно, потому что племянники, потому что сестра. За шесть лет Оля ни разу не сказала спасибо. Зато замечания по вождению – каждую поездку.
Мама молчала долго. Я слышала в трубке её дыхание.
– Ты преувеличиваешь, – сказала она наконец.
– Двести сорок дней, – повторила я. – Это арифметика, не преувеличение.
– Марина, она мать-одиночка. Ей трудно.
– Я знаю, что ей трудно. Но это не значит, что в моей машине можно говорить всё что угодно.
– Вы сестры. Сестры должны помогать.
– Я помогаю. Шесть лет.
Разговор закончился ничем.
Мама не согласилась, я не отступила, мы сделали вид, что поговорили, и повесили трубки.
Три дня тишины. Потом Ольга позвонила как обычно – Миша к секции, Катя к репетитору.
– Хорошо, – сказала я.
Потому что дети. Потому что сестра. Потому что иначе – как?
***
Шестой год. Весна.
Дети выросли. Миша уже в восьмом классе – высокий, молчаливый, ездит в машине с наушниками, иногда кивает в ответ на «как дела?», иногда только приподнимает подбородок. Катя – в четвёртом, болтливая, любит рассказывать про школу, про подруг, про учительницу по рисованию. Я их любила. По-настоящему – не потому что обязана, а потому что за шесть лет привыкаешь. Видишь человека каждое утро, год за годом, они становятся частью твоего дня. Ты знаешь, как Миша закидывает рюкзак на плечо, когда выходит. Как Катя говорит «спасибо, тётя Марина» каждый раз, не забывая, – это от неё самой, не от Ольги.
Но Ольга не менялась.
Я считала. Семь раз за последние три месяца – семь раз в машине она сказала что-то такое, от чего хотелось остановить машину и выйти самой.
«Марин, ты опять через центр? Ну кто так ездит».
«Зачем притормозила? Там зелёный был».
«Говорила же – левее, ты никогда не слушаешь».
«Посмотри, как тебя обходят – все уже проехали».
«Ты что, не видишь разметку?»
Я молчала. Отвечать не имело смысла – пробовала, знаю. Замечание на замечание, голос чуть выше, потом обида, потом звонок маме. Лучше молчать.
Миша молчал тоже. Катя иногда повторяла за мамой.
Однажды в марте Игорь сказал вечером, без предисловий:
– Ты замечаешь, что каждый раз, когда возвращаешься от них, у тебя другое лицо?
– Какое другое?
– Напряжённое. Как будто зубы сжаты всё время.
Я потрогала челюсть. Он был прав.
– Скоро лето, – сказала я. – Каникулы, меньше подвозок.
– Марин. – Он посмотрел на меня серьёзно. – Это уже шесть лет.
– Знаю.
– Я не говорю – прекрати. Я говорю: что-то должно измениться.
– Что именно?
Он помолчал. Пожал плечами.
– Не знаю. Но что-то. Не до старости же так.
Я думала об этом всю ночь. И утром снова поехала за детьми.
***
Это случилось в среду. Обычная среда, середина апреля. Ничего особенного – такой же вечер, как сотни других.
Я забирала Мишу из секции в семь. Ольга ехала с нами – она была в том районе по делам, попросила подвезти заодно. Всё стандартно.
Влезли в пробку сразу после поворота с Заводской – не страшную, минут на пятнадцать. Я молчала, Миша молчал в наушниках, за окном тянулся ряд одинаковых пятиэтажек.
Ольга продержалась десять минут. Потом не выдержала.
– Ты опять не тот поворот взяла. Надо было левее, там объезд есть.
– Оля, там стоят так же, я знаю этот маршрут.
– Откуда ты знаешь? Ты проверяла?
– Я каждый день здесь езжу, – сказала я. Ровно. Без интонации.
– Ну и что, что каждый день. Надо голову включать, а не по привычке рулить.
Сзади зашуршало. Миша сдвинул наушники на шею. Посмотрел в окно с видом человека, который очень хочет оказаться в другом месте.
– Тётя Марина, – сказал он тихо, почти себе под нос, – не обращай внимания.
Ольга обернулась к нему.
– Что ты сказал?
– Ничего, – буркнул он и надел наушники обратно.
Ольга повернулась ко мне. В голосе – что-то новое. Не просто раздражение – что-то острее.
– Видишь? Это ты его настраиваешь. Каждый раз с этим видом едешь – вот он и перенимает. Мой ребёнок начинает грубить из-за тебя.
Я почувствовала, как что-то у меня внутри очень тихо и очень чётко щёлкнуло. Не взорвалось. Не рвануло с криком. Именно – щёлкнуло. Как замок, который давно скрипел и наконец встал на место.
– Ты берёшь своего ребёнка в свидетели, – сказала я.
– Что?
– Ты берёшь своего четырнадцатилетнего ребёнка и делаешь его свидетелем того, как ты разговариваешь со мной в моей же машине. Каждый день.
– Я не хамлю. Я говорю правду.
– Ты сказала, что я не включаю голову.
Она открыла рот. Закрыла. Потом – тем особым голосом, медленным, с расстановкой, каким говорят с людьми, которых считают неразумными:
– Марина. Я устала сегодня. Просто хочу домой после длинного дня. Если тебе тяжело нас везти – так и скажи прямо, не надо с видом мученицы.
– Хорошо, – сказала я.
Она не ожидала этого слова.
– Что «хорошо»?
– Хорошо. Выходите.
Впереди была конечная двенадцатого автобуса. Я знала эту остановку – проезжаю мимо каждый день шесть лет уже. Небольшой пятачок, навес, расписание на столбе. Двенадцатый маршрут идёт до их улицы, семь минут езды. В это время суток ходит каждые десять-двенадцать минут.
Я прижала машину к бордюру. Остановилась.
– Это что? – Голос у Ольги стал другим. Не злым – растерянным.
– Конечная двенадцатого маршрута, – сказала я. – До вашей остановки семь минут. Следующий автобус через восемь-десять.
– Ты... серьёзно?
Я не ответила. Смотрела прямо перед собой на дорогу.
Секунда. Две. Три.
– Миша, выходим, – сказала Ольга.
Сзади – звук расстёгиваемого ремня. Открылась дверь. Потом другая – Ольга вышла со своей стороны.
Дверь захлопнулась.
Я смотрела в зеркало заднего вида. Ольга стояла у остановки и смотрела на меня. Прямо, неподвижно. Миша стоял рядом, руки в карманах, взгляд вниз.
Я тронулась.
***
До дома двадцать минут. Прямо.
Я ехала и думала, что сейчас должна что-то чувствовать. Вину – это было бы понятно. Или страх: сейчас позвонит Ольга, потом мама, потом начнётся. Или облегчение.
Я чувствовала тишину.
Не пустую. Другую. Ту, которая бывает, когда долго работает монотонный шум – вентилятор, телевизор в соседней комнате, что-то фоновое – и вдруг выключается. Первые секунды не веришь, что тихо. Ждёшь, что снова зашумит. Потом понимаешь – нет.
Я не думала о том, правильно ли сделала. Это пришло позже. Сейчас – только дорога и двадцать минут без крюков.
Припарковалась. Зашла домой. Игорь был на кухне с газетой.
– Ты рано, – удивился он.
– Прямо поехала.
Он поднял взгляд. Что-то прочитал на моём лице. Положил газету.
– Всё в порядке?
– Да, – сказала я. – Нормально.
Поставила чайник. Заметила, что руки не дрожат. Я ждала – не дрожат. Спокойные.
Телефон зазвонил через сорок минут. Ольга. Я смотрела, пока он не замолчал.
Потом мама. Не взяла.
Пришло сообщение: «Ты понимаешь, что это было? Ты высадила нас в чужом районе при ребёнке! Ты нормальная вообще?»
Я прочитала. Положила телефон экраном вниз.
Игорь не спрашивал. Принёс мне чай, сел напротив. Мы сидели молча, за окном уже стемнело, на кухне горела одна лампа.
Я думала про Мишу. Четырнадцать лет. Автобус семь минут. Не в лес высадила, не ночью, не в незнакомом районе – в трёх остановках от дома, у конечной с расписанием и навесом. Я это знала, когда останавливалась.
Но я возила его шесть лет. Каждое утро. Он уже умеет смотреть в окно так, как умеют люди, которые давно привыкли, что рядом говорят о них как о причине.
Я думала: он сказал «не обращай внимания». Четырнадцатилетний мальчик сказал это мне. Значит, он видел. Всё это время видел и понимал больше, чем Ольга думала.
Это меня и не отпускало ночью.
Не то, что я его высадила. То, что он должен был это видеть всё эти годы – и молчать, и прятаться в наушники, и говорить мне «не обращай внимания» вместо того, чтобы кто-то взрослый сказал это Ольге.
***
Прошло три недели.
Ольга не звонит. Не пишет. Молчит.
Мама звонила дважды. Первый раз – я снова объяснила: шесть лет, сорок минут, двести сорок дней. Она слушала и молчала, потом сказала: «Ну ты же понимаешь, что Оля расстроилась». Я сказала: «Да, понимаю». Второй раз она позвонила, помолчала в трубку секунд десять и положила.
Больше не перезванивала.
Игорь как-то за завтраком спросил – осторожно, без давления:
– Как ты?
– Нормально, – сказала я.
– Не жалеешь?
Я подумала. По-честному подумала, потому что он заслуживает честного ответа.
– Жалею про Мишу, – сказала я. – Что он был там. Что видел. Но про само решение – нет.
Он кивнул. Больше не спрашивал.
Каждое утро я езжу на работу за двадцать минут. Прямо. Без разворота на их улицу, без пробки у светофора на Кольцевой, без чужого расписания, к которому надо успеть.
Это странно – привыкаешь к тому, что дорога длиннее, и когда она возвращается к нормальной, первое время кажется, что ты что-то упустила. Ждёшь какого-то поворота, который должен быть. Но его нет.
Миша написал мне однажды – просто в мессенджере, сам, без повода: «Тёть Марин, всё нормально». Я ответила: «Знаю. Ты молодец». Он поставил лайк. Больше не писал.
Катя – тишина.
Я не знаю, что Ольга говорит детям. Не знаю, что она рассказывает маме или подругам. Не знаю, придёт ли она когда-нибудь и скажет что-то – или так и будет тишина навсегда.
Знаю одно: шесть лет. Сорок минут крюка каждый день. Больше пяти тысяч часов. Двести сорок дней, которые я провела в чужом маршруте вместо своего.
Конечная. Двенадцатый маршрут. Семь минут.
Спать я стала лучше. Это правда, и я не буду делать вид, что это ничего не значит.
Вот и вся история.
Иногда вечером я достаю тот блокнот из ящика стола. Смотрю на цифры, которые записала в конце первого года. Думаю: тогда ещё можно было всё повернуть иначе. Поговорить. Объяснить. Попросить об уважении – не тихо, у плиты, а прямо и всерьёз.
Но я не сделала этого. И Ольга – тоже.
А теперь порой думаю жестоко я поступила с детьми, или сестра сама их подставила, когда решила, что в моей машине можно говорить что угодно..