Инна всегда стирала вещи мужа в тот же день, когда он их снимал. Не потому что была особенно придирчивой хозяйкой, а потому что ненавидела запах чужого одеколона, который иногда цеплялся к ткани после поздних «совещаний». В тот вечер, в конце октября, она машинально вывернула карманы тёмно-синих брюк, которые Сергей носил накануне. Из правого кармана выпали ключи, мелочь и смятый кассовый чек из кофейни. Из левого — два прямоугольных билета.
Она замерла.
«Московская филармония. Большой зал. 19 октября. 19:30. Рахманинов. Концерт № 2 для фортепиано с оркестром. Места: партер, 8-й ряд, 11–12».
Даты совпадали. Именно в тот вечер Сергей позвонил в половине девятого и сказал, что «задерживается на объекте, авария на линии, возможно, до полуночи». Инна тогда ответила «хорошо, не торопись», поставила телефон на зарядку и пошла смотреть сериал.
Она поднесла билеты ближе к свету настольной лампы. Бумага была плотной, с золотистым тиснением. Не электронные, не распечатанные на домашнем принтере. Настоящие, купленные в кассе. Два места рядом.
Инна аккуратно положила билеты на кухонный стол. Потом включила чайник — просто чтобы занять руки. В голове крутилось только одно: «Кто сидел на двенадцатом месте?»
Она не кричала, не плакала, не швыряла посуду. Просто сидела и смотрела, как закипает вода. В какой-то момент поймала себя на том, что считает секунды между щелчками реле в чайнике. Раз, два, три… на сорок седьмой секунде она наконец встала и пошла в спальню.
Сергей вернулся в половине первого. Пахло мокрым асфальтом и чуть-чуть виски — ровно столько, чтобы можно было сказать «выпили по чуть-чуть с ребятами после работы». Он поцеловал её в висок, привычно, почти автоматически.
— Устал? — спросила Инна ровным голосом.
— Смертельно. Думал, вообще не выберусь.
Она кивнула и пошла греть ему ужин. Сергей сел за стол, открыл ноутбук, начал что-то печатать. Инна поставила тарелку с макаронами и котлетами, которые он любил, и молча ушла в ванную. Там, за закрытой дверью, она долго смотрела на своё отражение и пыталась понять, какое лицо должно быть у женщины, которая только что узнала, что её муж уже месяц врёт ей каждый третий вечер.
На следующее утро она сделала то, чего никогда раньше не делала: открыла его ноутбук, пока он был в душе. Пароль не менялся уже четыре года — день рождения их сына. В почте ничего интересного не нашлось. В мессенджерах — тоже чисто, если не считать рабочего чата и группы родителей из футбольной секции. Тогда она полезла в галерею.
Там было фото. Одно-единственное, снятое в пол-оборота, видимо, тайком. Женщина в бордовом пальто, светлые волосы до плеч, смеётся, глядя куда-то вбок. На заднем плане — знакомый козырёк Большого зала филармонии и красная афиша с именем пианиста. Дата съёмки — 19 октября, 19:12.
Инна закрыла ноутбук. Ей вдруг стало очень холодно, хотя батареи грели на всю катушку.
Весь день она ходила по квартире как в замедленной съёмке. Стирала, гладила, готовила, отвечала на сообщения в родительском чате. Вечером, когда сын ушёл на тренировку, а Сергей ещё не вернулся, она набрала номер своей давней подруги Лены.
— Лен, мне нужен совет. Только без «бросай всё и уходи».
Лена молчала секунд десять.
— Ты узнала что муж изменяет?
— Да.
— Как?
— Билеты. Два. На Рахманинова. Он сказал, что был на аварии.
Лена вздохнула так громко, что Инна услышала это даже через трубку.
— И что ты хочешь сделать?
— Не знаю. Хочу понять, кто она. И… хочу, чтобы он сам мне сказал. Без скандала. Без криков. Просто чтобы сказал правду.
— А если не скажет?
— Тогда я скажу за него.
Они проговорили ещё минут сорок. Лена предлагала разные варианты: нанять детектива, подсунуть билеты обратно и посмотреть на реакцию, устроить «случайную» встречу. Инна слушала, но в голове уже сложился свой план. Простой и жестокий в своей честности.
Через три дня Сергей пришёл с огромным букетом бордовых роз. Не тех алых, которые он обычно брал на 8 Марта, а именно бордовых, глубоких, почти чёрных на изломе лепестков. Инна молча поставила их в вазу.
— Красивые, — сказала она. — От кого?
— От меня. Просто… соскучился.
Она посмотрела ему в глаза. Долго. Так долго, что он начал отводить взгляд.
— Сядь, пожалуйста.
Сергей сел. Инна достала из ящика кухонного стола два билета и положила их перед ним.
— Это твои?
Он побледнел мгновенно. Не покраснел, не начал оправдываться — именно побледнел, как будто из лица ушла вся кровь.
— Инн…
— Не надо. Просто ответь. Кто сидел рядом с тобой в тот вечер?
Он молчал секунд тридцать. Потом тихо сказал:
— Её зовут Анна. Она… коллега. Из питерского офиса. Приезжала на две недели в командировку.
— И вы пошли на концерт.
— Да.
— Вместе.
— Да.
Инна кивнула, словно подтверждая что-то для себя самой.
— Ты понимаешь, что я сейчас чувствую?
Он опустил голову.
— Понимаю.
— Нет, — голос у неё дрогнул впервые за весь разговор. — Не понимаешь. Потому что если бы понимал, ты бы не принёс мне сегодня эти чёртовы розы цвета её пальто.
Сергей вздрогнул. Видимо, даже не заметил, что выбрал именно такой оттенок.
— Я не хотел… — начал он.
— Хватит. Я не хочу слышать «не хотел». Я хочу услышать, что ты собираешься делать дальше.
Он поднял глаза. В них было всё сразу: страх, стыд, жалость, любовь — и ещё что-то, чему Инна не могла подобрать названия.
— Я её люблю, — сказал он тихо. — Но тебя я тоже люблю. И сына. И нашу жизнь. Я не знаю, как это совместить.
Инна почувствовала, как внутри что-то окончательно ломается. Не с треском, не с криком — тихо, как ломается сухая ветка под снегом.
— Тогда выбирай, — сказала она. — Прямо сейчас. Не завтра, не через неделю. Сейчас. Либо мы пытаемся это пережить — вместе, честно, без вранья. Либо ты уходишь. Сегодня же.
Сергей смотрел на неё, как будто видел впервые.
— Ты правда даёшь мне выбор?
— Да. Потому что я устала быть обманутой.
Он закрыл лицо руками. Сидел так долго, что Инна уже подумала — всё, сейчас встанет и начнёт собирать вещи. Но он вдруг опустил руки и сказал:
— Я останусь. Если ты меня простишь.
— Я не знаю, прощу ли, — честно ответила она. — Но я попробую. При одном условии.
— Каком?
— Ты никогда больше не увидишь Анну. Ни на работе, ни вне работы. Если она снова приедет в Москву — ты берёшь больничный, уезжаешь к родителям, подаёшь заявление на перевод в другой город. Что угодно. Но её в нашей жизни больше не будет.
Сергей кивнул.
— Хорошо.
Инна встала, подошла к раковине и долго мыла руки, хотя они были совершенно чистыми. Потом повернулась.
— И последнее. Эти билеты я оставлю здесь, на столе. Пусть лежат. Каждый раз, когда ты будешь проходить мимо, ты будешь помнить, что однажды ты выбрал не меня. И что я всё равно дала тебе второй шанс. Не потому что я слабая. А потому что я решила, что наша семья стоит того, чтобы за неё бороться. Даже после такого.
Сергей не ответил. Только подошёл и обнял её сзади — осторожно, словно боялся, что она оттолкнёт. Инна не оттолкнула. Но и не ответила на объятие.
Они стояли так долго. За окном шёл мокрый снег. В вазе медленно умирали бордовые розы.
Прошёл месяц. Потом два. Они ходили к психологу каждую неделю. Иногда молчали всю дорогу туда и обратно. Иногда ругались в машине так, что сын спрашивал: «Вы опять про работу?». Иногда Сергей просто брал её за руку на светофоре и держал, пока не загорится зелёный.
Анна уволилась из компании через три недели после того разговора. Сергей сам показал Инне приказ. Она прочитала и ничего не сказала. Только положила лист обратно в папку.
Билеты так и лежали на кухонном столе до середины декабря. Потом Инна однажды утром взяла их, аккуратно разорвала пополам и выбросила в мусорное ведро. Сергей увидел это, когда пришёл с работы. Он ничего не сказал. Только подошёл, поцеловал её в висок — уже не автоматически, а медленно, словно пробуя на вкус — и пошёл переодеваться.
В тот вечер они впервые за долгое время легли спать в одной позе — она спиной к нему, а он обнимал её сзади, как раньше. Никто из них не спал. Но оба притворялись, что спят.
Иногда Инна всё ещё просыпалась посреди ночи и смотрела на спящего мужа. В такие моменты она думала: «А что, если бы я тогда не постирала брюки? Что, если бы билеты остались в кармане до весны?»
И каждый раз отвечала себе одно и то же:
«Тогда бы я просто не знала. А незнание — это не счастье. Это просто отсрочка приговора».
А потом она поворачивалась на другой бок, прижималась лбом к его лопатке и засыпала снова. Не потому, что всё стало идеально. А потому, что решила: если уж бороться за семью, то до конца. Даже когда конец выглядит как два билета в мусорном ведре и запах чужих духов, который всё ещё иногда мерещится по утрам.