Я знал, что она мне изменяет, еще до того, как открыл дверь.
Это не мистика. Просто когда живешь с человеком семь лет, начинаешь чувствовать его отсутствие острее, чем присутствие. В тот вечер я сидел в машине под окнами и смотрел, как в спальне горит свет. Свет горел слишком долго. И шторы были задернуты слишком тщательно.
Я заглушил двигатель в двадцать три семнадцать. Вошел в подъезд в двадцать три двадцать два. Лифт ехал бесконечно, и в этом железном гробу я вдруг явственно осознал: еще три минуты назад у меня была жена. А через три минуты у меня будет только память о женщине, которая ею притворялась.
Ключ повернулся в замке с отвратительным скрежетом. Я специально не смазывал механизм уже полгода — все откладывал, думал, руки дойдут. Теперь уже не дойдут.
В прихожей пахло ее духами и чужим одеколоном. Дешевым, терпким, наглым. Этот запах въелся в мою кожу раньше, чем я сделал второй шаг. Алина не слышала, как я вошел. Она вообще перестала меня слышать задолго до этой ночи.
Я стоял в проеме спальни и смотрел на них. Она — на спине, с растрепанными волосами, запрокинув голову. Он — сверху, смутно знакомый силуэт, кажется, я видел его на корпоративе в прошлом году. Мужчина замер первым. Его рука дернулась, пытаясь прикрыть наготу, но куда там — голую правду не прикроешь ладонью.
Алина открыла глаза.
И вот тут случилось самое страшное. Не ее испуг. Не его поспешные, сбивчивые попытки что-то объяснить. Самое страшное случилось за секунду до того, как она меня узнала.
В ее глазах мелькнуло раздражение.
Ей было жаль, что ее прервали.
— Егор, — выдохнула она, и это имя прозвучало как упрек. — Ты же должен был вернуться завтра.
Я не нашелся, что ответить. Действительно должен был. Сорвался. Решил сделать сюрприз. Купил дурацкий букет пионов, которые она любила, и дурацкое шампанское, которое ненавидел. Оставил все это в машине. Теперь цветы завянут к утру.
— Оденетесь, — сказал я. Голос был чужой, глухой. — И уходите.
Я развернулся и пошел на кухню. Сел на табурет, уперся локтями в стол. У нас был хороший стол. Дубовый, массивный. Мы выбирали его вместе, спорили, смеялись. Алина хотела белый, я — темный. В итоге взяли темный. Я даже не помню, кому из нас он больше нравился. Кажется, нам обоим.
Она вышла через десять минут. Застегнутая на все пуговицы, с идеально уложенными волосами. Чудачка. Думает, если привести себя в порядок, можно сделать вид, что ничего не было.
— Егор, давай поговорим.
Я молчал. Смотрел на ее руки, которые она нервно теребила. Тонкие пальцы, обручальное кольцо. Она его не сняла.
— Ты не понимаешь, — начала она, и в голосе прорезались привычные нотки раздражения. — У нас с тобой… это давно не то. Ты вечно на работе. Мы как соседи. А он… с ним я чувствую себя живой.
Я поднял голову. Встретился с ней взглядом.
— Чувствуешь себя живой, — повторил я. — А с нашим сыном ты чувствуешь себя мертвой?
Алина побледнела. Ее губы дрогнули.
— Не смей. Не смей использовать Мишку.
— Я не использую. Я просто напоминаю, что ему четыре года. И он сегодня звал маму перед сном. А ты была занята. Чувствовала себя живой.
Она заплакала. Громко, навзрыд, размазывая тушь по щекам. Красиво, наверное. Я не смотрел.
— Прости меня, — шептала она. — Прости, прости…
— Собирай вещи, — сказал я. — Завтра подадим на развод.
Выключил свет и ушел в детскую. Мишка спал, раскинув руки, уткнувшись носом в плюшевого зайца. Я сел на край кроватки и просидел так до рассвета, слушая, как хлопает дверцами шкафов жена, которую я разлюбил ровно четыре часа назад.
За окном занимался серый, безнадежный ноябрь. В моем сердце тоже начиналась зима.
Глава 2. Восемнадцать граммов счастья
Утром я отвез Мишку к моей маме.
Сын всю дорогу молчал, только крутил в руках маленькую машинку и иногда поднимал на меня глаза — вопросительно, но без страха. Дети чувствуют катастрофу иначе, чем взрослые. Для них катастрофа — это когда сломалась любимая игрушка или закончились мультики. А когда папа странно молчит, а мама плачет в ванной — это просто погода. Переменится.
Мама вышла на крыльцо в старом растянутом свитере, который я помню с детства. Обняла Мишку, заглянула мне в лицо и ничего не спросила. Только кивнула, мол, иди. Разбирайся. Я здесь посторожу.
Я вернулся в пустую квартиру.
Алина уехала. Увезла чемодан, косметику, пару платьев и гордость. Оставила ключи на тумбочке и обручальное кольцо — рядом, на салфетке. Я взял его в ладонь. Тонкий ободок из белого золота, восемнадцать граммов. Внутри гравировка: «А+Е, 15.09.2015». Она просила тогда выгравировать что-нибудь романтичное, вроде «навеки вместе». Я сказал, что дата надежнее. Дата не врет.
Дата не соврала. Мы продержались семь лет.
Я сжал кольцо в кулаке и убрал в ящик стола. К гвоздям, шурупам и инструкциям от сломавшейся три года назад кофеварки. Туда, где место ненужным вещам.
Первые дни я существовал на автомате. Работа, сон, редкие звонки Мишке. Работа, сон, магазин, работа. Алина не звонила. Я тоже молчал. Мы словно заключили молчаливое перемирие: время лечит, расстояние стирает, вода точит камень. Чушь. Камень не точит. Камень привыкает.
На десятый день я вышел курить на лестничную клетку. Я бросил курить пять лет назад, когда узнал, что Алина беременна. А теперь вот снова начал. Странно: ради них бросаешь, без них — возвращаешься.
— Сосед, прикурить не найдется?
Я обернулся. На площадке стояла девушка из тридцать седьмой — мы сталкивались в лифте пару раз. Темные волосы, большие очки, в руках пачка дешевых сигарет и растерянность.
— Найдется, — я протянул зажигалку.
Она прикурила, закашлялась, выдохнула дым в сторону окна.
— Спасибо. Я вообще-то бросила. Полгода держалась. А сегодня… ну, вы понимаете.
Я не понимал. Но кивнул.
— Парень бросил, — сказала она просто. — За месяц до свадьбы. Сказал, что не готов. А готовил три года.
Я посмотрел на ее руки. Колец не было.
— Меня жена бросила, — ответил я. — Тоже, наверное, не готова была. К семье. Или к верности.
Мы замолчали. Дым от ее сигареты смешался с моим, поднялся к серому потолку и растворился в трещинах.
— Меня Лиза зовут, — сказала она.
— Егор.
Мы докурили и разошлись. Я вернулся в квартиру, открыл ноутбук и уставился в чертежи. Я архитектор, проектирую мосты. Раньше мне казалось, что соединять берега — благородная профессия. Теперь я думал, что мосты слишком похожи на людей: их строят годами, а рушатся они за секунду.
Вечером позвонила мама.
— Мишка спрашивает, когда вы с Алиной его заберете. Что мне ему сказать?
Я потер переносицу. Глаза болели от экрана.
— Скажи, что скоро.
— Егор, — мамин голос дрогнул. — Ты как?
— Живу.
— Это я слышу. Ты ешь?
— Ем.
— Врешь.
Я не ответил. В трубке повисла тяжелая, липкая тишина.
— Приезжай в субботу, — сказала мама. — Я борщ сварила. Твой любимый.
— Хорошо.
Я отключился и долго сидел в темноте. Потом встал, дошел до ящика стола, достал кольцо. Положил на ладонь, сжал пальцы. Восемнадцать граммов счастья.
Восемнадцать граммов боли.
Я заставил себя разжать руку. Убрал кольцо обратно, к гвоздям и инструкциям. Закрыл ящик.
Завтра я начну есть. Завтра перестану курить. Завтра позвоню адвокату и подам на развод. Завтра буду жить дальше.
Сегодня я просто сидел в темноте и учился дышать заново. Оказывается, без нее воздух стал другим. Более редким. И его вечно не хватало.
Глава 3. Чужие берега
Я все-таки подал на развод.
Алина не спорила. Пришла в загс с опухшими глазами, подписала все бумаги и ушла, даже не попрощавшись. Сотрудница, немолодая женщина с усталым лицом, посмотрела на нас с сочувствием и сказала: «Еще помиритесь, молодые». Я промолчал. Алина выбежала на улицу, и я видел в окно, как она курит у входа, прикрываясь ладонью от ветра. Она не курила раньше. Значит, и у нее что-то сломалось.
Мишка остался со мной. Алина сказала, что пока не готова, что ей нужно время, что она приезжает к сыну три раза в неделю, но каждый раз задерживается на работе. Я перестал ждать. Перестал считать. Перестал.
Декабрь выдался холодным, с пронизывающим ветром и мокрым снегом. Я водил Мишку в сад, ездил в офис, чертил мосты, пил растворимый кофе, который ненавидел, и медленно превращался в механизм. Утром — подъем, днем — работа, вечером — сон. Эмоции закончились, остались только обязанности.
В пятницу, тринадцатого, меня отправили на объект. Мост через реку, мелкое русло, но проект сложный. Нужно было проверить несущие конструкции. Я стоял на ветру, сверял чертежи, когда заметил ее.
Лиза из тридцать седьмой стояла на противоположном берегу, с фотоаппаратом наперевес, и снимала закат. Длинные волосы выбились из-под шапки, очки запотели, но она щелкала затвором с одержимостью человека, который нашел свое призвание.
Я не знаю, зачем перешел мост. Наверное, просто захотелось поговорить с кем-то, кто тоже остался на берегу один.
— Красивый закат, — сказал я.
Лиза обернулась, узнала, улыбнулась.
— Егор, да. Вы здесь работаете?
— Мост мой, — я кивнул на переправу. — Вернее, проект мой. Строили другие.
— Красивый, — сказала она серьезно. — Я все хотела спросить: почему вы выбрали такую форму арок? Они как крылья.
Я смотрел на свои арки, на плавные изгибы металла, на отражение в темной воде и вдруг вспомнил, как придумывал этот мост. Сидел в кафе с Алиной, рисовал на салфетке, объяснял, что каждая линия должна нести нагрузку, но выглядеть легко. Она слушала, положив подбородок на руки, и улыбалась.
— Не знаю, — ответил я. — Наверное, хотел, чтобы он не просто соединял, а парил.
Лиза сделала несколько кадров. Я смотрел, как она поправляет объектив, щурится, переступает с ноги на ногу — замерзла, но уходить не хочет.
— А вы кого снимаете? — спросил я.
— Всех, — она пожала плечами. — Город, людей, мосты. Я фотограф, свадебный. Но сейчас в отпуске. После той истории с женихом… не могу смотреть на счастливые пары.
— Понимаю.
Мы снова замолчали. Ветер стих, снег перестал, небо очистилось до звенящей прозрачности. Я смотрел на Лизу и вдруг заметил, что у нее усталые, очень светлые глаза. Не голубые, не серые. Просто светлые, как выгоревшее на солнце небо.
— Хотите кофе? — спросил я. — Тут рядом есть неплохое место.
Она помедлила. Потом кивнула.
— Хочу.
Мы сидели в маленькой кофейне у набережной, пили горький американо и говорили ни о чем. О погоде, о работе, о том, что в декабре всегда особенно одиноко. Лиза рассказала, что ее жених ушел к ее же подруге. Что это было не вдруг, что она догадывалась, но боялась признаться себе. Что теперь просыпается в пять утра и не может уснуть.
— Я тоже просыпаюсь, — сказал я. — Только у меня сын. С ним не полежишь.
— Вы справляетесь?
— Стараюсь.
Она посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Потом улыбнулась.
— Знаете, Егор, вы первый человек за полгода, с которым мне не хочется притворяться.
Я не нашелся, что ответить. Просто допил кофе и вышел на улицу. Лиза осталась сидеть у окна, смотрела на замерзшую реку. Я поймал такси и уехал.
Вечером я забирал Мишку от мамы. Сын забросал меня рисунками — синий мост, желтое солнце, две фигурки на берегу. «Это ты и я, папа. Мы идем по мосту». Я прижал его к себе, поцеловал в макушку и вдруг понял, что задыхаюсь. Не от горя. От чего-то другого, чему я пока боялся дать имя.
В тот вечер я достал из ящика Алинино кольцо, долго смотрел на него, а потом положил обратно.
Прошло два месяца. Я все еще не мог его выбросить.
Глава 4. Право на жизнь
Мишка заболел в середине января.
Началось с обычного насморка, а через два дня температура подскочила до сорока. Я сидел у его кроватки, менял холодные компрессы, давал лекарства и сходил с ума от бессилия. Сын метался в жару, звал маму, и каждый его всхлип резал меня без ножа.
Алина примчалась через час после моего звонка. Влетела в квартиру, оттолкнула меня плечом, прижала Мишку к груди и заплакала. Я стоял в дверях и смотрел, как ее руки гладят его взмокшие волосы, как она шепчет какие-то бессмысленные, ласковые слова, как сын прижимается к ней и перестает дрожать.
Врач сказал, что это вирус, нужен покой и антибиотики. Мы с Алиной дежурили посменно: я — ночью, она — днем. Почти не разговаривали, пересекаясь в дверях, передавая друг другу градусник и таблетки. От нее пахло чужими духами, незнакомыми, резкими. Я старался не вдыхать.
На четвертую ночь Мишке стало лучше. Температура спала, сын уснул спокойно, впервые за несколько суток. Я сидел в кресле, смотрел в темноту и не знал, куда девать руки. В комнату вошла Алина.
— Поспи, — сказала она тихо. — Я посижу.
— Не надо.
— Егор, ты сутками не спишь. Я поживу здесь несколько дней, пока он не поправится.
Я поднял голову. В тусклом свете ночника ее лицо казалось чужим — осунувшееся, бледное, с темными кругами под глазами. Красивая женщина, которую я когда-то любил. Или не когда-то. Или до сих пор. Я сам уже не понимал.
— А твой… — я запнулся. — Он не будет против?
Алина отвела взгляд.
— Мы расстались. Еще до Нового года.
Я промолчал. Не спросил почему. Не спросил, жалеет ли. Не спросил ничего, потому что ответы уже не имели значения.
— Я на диване посплю, — сказала она. — Не выгоняй меня, пожалуйста.
Я не выгнал.
Она прожила у нас три недели. Возвращалась в свою съемную квартиру только за вещами, готовила, убирала, возила Мишку на процедуры. Мы почти не разговаривали, но научились сосуществовать в одном пространстве, не раня друг друга. Иногда я ловил на себе ее взгляд — долгий, изучающий, будто она пыталась прочитать книгу на незнакомом языке.
В одну из таких ночей я проснулся от шума на кухне. Вышел — Алина стояла у окна, курила в форточку. Она вздрогнула, обернулась, виновато притушила сигарету.
— Не спится? — спросил я.
— Не спится, — эхом отозвалась она.
Я налил воды, сел напротив. Молчал, ждал.
— Я хотела сказать тебе… — начала она и запнулась. — Я хотела, чтобы ты знал. Тот мужчина. Он ничего для меня не значил. Это была ошибка. Глупая, мерзкая ошибка.
— Он значил достаточно, чтобы ты легла с ним в нашу постель, — сказал я спокойно. — Под наш семейный плед. В тот день, когда Мишка ждал тебя с утренника.
Алина закрыла лицо руками.
— Я не знаю, зачем я это сделала. Мне казалось, что я задыхаюсь. Что между нами все умерло. Что я тебе не нужна.
— И поэтому ты решила меня добить?
Она заплакала. Беззвучно, некрасиво, размазывая слезы ладонями.
— Прости меня, Егор. Я не прошу вернуть все назад. Я просто хочу, чтобы ты знал: я ненавижу себя за это. Каждую секунду.
Я смотрел на нее и чувствовал странную, тяжелую пустоту. Где-то глубоко внутри все еще болело, но эта боль уже не была острой. Она превратилась в тупой, ноющий шрам.
— Спасибо, — сказал я. — За Мишку. За эти дни. Но нам не по пути.
Алина кивнула. Поднялась, выбросила окурок, вымыла пепельницу. Утром ее уже не было.
Мишка проснулся здоровым, попросил кашу и мультики. Я сидел рядом, смотрел, как он улыбается, и думал о том, что мы оба выжили. Он — физически. Я — морально.
Вечером позвонила Лиза.
— Егор, я завтра еду на съемку в старый парк. Там заброшенная беседка, очень красивая. Не хотите с сыном прогуляться?
Я посмотрел на Мишку, который строил башню из конструктора, и вдруг улыбнулся.
— Хотим.
Впервые за долгое время я сказал это и не почувствовал вины.
Глава 5. Беседка в старом парке
В воскресенье было холодно, но солнечно. Мишка натянул свой любимый синий комбинезон с зайцами, я замотал шею шарфом, и мы поехали в парк.
Лиза ждала у входа с огромным рюкзаком и термосом. Она улыбнулась, присела на корточки перед Мишкой, протянула руку.
— Привет, меня зовут Лиза. Я слышала, ты любишь машинки?
Мишка настороженно посмотрел на нее, потом на меня. Я кивнул. Сын достал из кармана свой главный аргумент — красный пожарный грузовик.
— Это у тебя настоящая пожарная машина! — восхищенно выдохнула Лиза. — А можно посмотреть?
Через пять минут они уже сидели на скамейке и обсуждали, какие колеса лучше — резиновые или пластиковые. Я стоял в стороне, пил горячий чай из термоса и чувствовал, как внутри разжимается тугой узел, который я носил в себе три месяца.
Беседка и правда оказалась красивой. Старая, деревянная, с резными перилами и просевшей крышей. Лиза снимала ее со всех ракурсов, ловила свет, падающий сквозь ветки, и шептала что-то про идеальную текстуру.
— Ты фотограф? — Мишка сидел на ступеньке, болтал ногами.
— Да. А ты?
— Я строитель, — серьезно ответил сын. — Папа строит мосты. А я строю башни.
— Башни — это очень важно, — кивнула Лиза. — Без башен города не бывает.
Мишка подумал, слез со ступеньки и подошел к ней.
— А ты будешь нашей мамой?
У меня перехватило дыхание. Лиза замерла, опустила камеру. Я не видел ее лица, только сжатые на объективе пальцы.
— У Мишки есть мама, — сказал я тихо. — Она просто живет отдельно.
Сын нахмурился, но спорить не стал. Вернулся к своей машине, принялся загружать в кузов шишки.
Мы с Лизой молчали. Я смотрел на голые ветки, на серое небо, на свои руки, сжимающие пустой стаканчик.
— Прости, — сказала Лиза. — Я не должна была…
— Ты ни при чем. Он просто маленький.
— Это не делает его вопрос менее важным.
Я поднял голову. Лиза смотрела на меня в упор, и в ее светлых глазах было что-то, отчего мне захотелось провалиться сквозь землю. Не от стыда. От страха.
— Егор, — сказала она тихо. — Я не ищу замену. Не ищу отношений, чтобы залатать дыру. Я просто… мне хорошо с тобой. И с Мишкой. Если это когда-нибудь станет возможным — я буду рядом. Если нет — я пойму.
— Лиз…
— Ничего не говори, — она улыбнулась. — Просто знай.
Домой мы ехали втроем. Мишка уснул у меня на руках, уткнувшись носом в куртку. Лиза смотрела в окно, на проносящиеся мимо фонари.
— Знаешь, — сказал я вдруг. — Когда Алина ушла, я думал, что моя жизнь кончена. Что я никогда больше никого не смогу впустить. Что доверие — это ресурс, который не восстанавливается.
— А теперь?
Я помолчал.
— А теперь я не знаю. Может, восстанавливается. Очень медленно. Слипшимися кусками.
Лиза кивнула. Протянула руку и накрыла мою ладонь своей. Я не отдернул.
Вечером я уложил Мишку, достал из ящика кольцо. Долго держал на ладони, вспоминал день свадьбы, Алинину улыбку, ее дрожащие пальцы, когда она надевала его на мой безымянный.
— Прощай, — сказал я тихо.
И убрал кольцо обратно.
Не потому, что еще не отпустил. А потому, что напоминание о прошлом перестало быть болезненным. Оно стало просто фактом биографии.
Я позвонил Лизе.
— Спасибо за сегодня.
— Тебе спасибо, — в ее голосе улыбка. — Мишка сказал, что мы еще встретимся.
— Мишка много чего говорит.
— Но на этот раз он прав.
Я уснул в ту ночь без снотворного. Впервые за четырнадцать недель.
Глава 6. Доверие — это риск
Мы стали видеться часто.
Сначала раз в неделю, потом дважды, потом Лиза уже просто приезжала по вечерам, привозила продукты, помогала с Мишкой. Я не звал ее — она приходила сама. Не спрашивала разрешения — просто была рядом. И от этого было одновременно легко и страшно.
Однажды я застал ее в своей спальне. Она стояла у книжной полки, разглядывала корешки, и вдруг обернулась.
— Ты читал Экзюпери? «Цитадель»?
— Давно.
— Там есть фраза: «Любовь — это когда ничего не жаль, потому что все — твое». Ты согласен?
Я подошел ближе. Она смотрела на меня без кокетства, без игры, просто ждала ответа.
— Нет, — сказал я. — Любовь — это когда ничего не жаль отдать. И при этом боишься потерять то, что получил. Это не про обладание. Это про риск.
Лиза кивнула, медленно, будто соглашаясь с собой.
— Ты поэтому не решаешься? Боишься рискнуть?
Я мог бы соврать. Сказать, что еще не готов. Что нужно время. Что я не уверен. Но глядя в ее честные, открытые глаза, врать было невозможно.
— Боюсь, — ответил я. — Один раз я уже вложил всего себя в человека, и он меня предал. Не хочу снова оказаться в этой точке.
— А если я не предам?
— Ты не можешь этого знать. И я не могу.
Лиза улыбнулась. Грустно, понимающе.
— Значит, нам придется поверить друг другу без гарантий.
Она ушла, а я остался стоять у окна, глядя на темную улицу. Где-то там, в этом городе, жила Алина. Мы не развелись официально, только подали заявление — срок еще не истек. Бумажно я все еще был ее мужем. Морально — уже никем.
Позвонила мама.
— Ты когда Мишку привезешь? Я соскучилась.
— В субботу.
— Тот фотограф, она кто тебе?
Я вздохнул. Мама никогда не лезла в душу, но всегда все чувствовала первой.
— Пока никто. Подруга.
— Егор, — голос мамы стал мягче. — Ты имеешь право быть счастливым. Алина сделала свой выбор. Ты не обязан нести этот крест вечно.
— Я не несу. Я просто боюсь ошибиться.
— А если не ошибешься? Если это твой шанс?
Я молчал. Мама вздохнула.
— Ладно. Привози внука. Борщ сварила.
Мы попрощались. Я посмотрел на часы — половина двенадцатого. В квартире было тихо, Мишка спал, за окном мерцали огни ночного города.
Я набрал Лизу.
— Ты спишь?
— Нет, — голос сонный, но улыбающийся. — Фотки разбираю.
— Я подумал… — запнулся. — В субботу мы с Мишкой едем к маме. Если хочешь, поехали с нами.
Пауза. Я слышал, как она дышит.
— Ты серьезно?
— Да.
— Я боюсь знакомиться с родителями, — призналась Лиза. — Это так… ответственно.
— Я тоже боюсь. Но если не рискнуть, мы так и будем стоять на месте.
Она засмеялась. Коротко, нервно, счастливо.
— Договорились. В субботу.
Я положил трубку и долго смотрел в потолок. Сердце колотилось где-то в горле. Я не был готов. Я, наверное, никогда не буду готов полностью. Но, кажется, в этом и есть смысл — прыгать, не зная глубины.
Утром меня ждал сюрприз. В дверь позвонили, я открыл — на пороге стояла Лиза с огромным пакетом продуктов.
— Раз уж я еду знакомиться с твоей мамой, надо произвести впечатление, — сказала она деловито. — Буду учиться варить борщ. Если ты не против.
Я смотрел, как она выкладывает на стол свеклу, капусту, мясо, и чувствовал, как внутри оттаивает последний ледок.
— Я не против, — сказал я.
И, наверное, впервые за полгода сказал это честно.
Глава 7. Мамин борщ
Мама встретила нас на пороге с тем особенным выражением лица, которое я помнил с детства: одновременно радушным и изучающим.
— Здравствуйте, Елизавета, — она протянула руку. — Проходите, не стойте на холоде.
Лиза протянула ей банку с домашними заготовками — мы всю субботу варили борщ, переругались в процессе, перепачкали всю кухню и в итоге получили вполне съедобное, даже вкусное блюдо. Мама взяла банку, понюхала, приподняла бровь.
— Неплохо. Свеклу отдельно тушили?
— Отдельно, — выдохнула Лиза. — Егор сказал, что вы так делаете.
Мама коротко кивнула, но я заметил, как дрогнули уголки ее губ.
Мишка уже вовсю осваивал старый конструктор, который хранился у мамы с моего детства. Деревянные кубики, стертые, с выцветшими буквами. Я сидел на диване, пил чай и слушал, как женщины на кухне обсуждают рецепты. Обычно. Спокойно. Будто Лиза всегда здесь была.
— Он у тебя замороженный, — сказала мама, когда Лиза вышла в коридор. — Ты сама-то видишь?
— Вижу.
— Оттаивай. Она хорошая.
Я не ответил. Мама вздохнула, поправила скатерть.
— Я не лезу, Егор. Просто смотрю. Ты мой сын, я тебя знаю лучше, чем ты себя. Ты боишься не того, что тебя снова предадут. Ты боишься, что предашь сам.
Я замер.
— Ты все еще чувствуешь вину перед Алиной. Думаешь, что если будешь счастлив с другой, значит, окончательно признаешь поражение вашего брака. Но брак уже проигран. Не тобой — ею. Ты имеешь право жить дальше.
— А если я не смогу?
— Сможешь. — мама улыбнулась. — Ты мой сын. Мы, Соколовы, упрямые.
Мы уехали вечером. Мишка уснул в машине, привалившись к автокреслу. Лиза сидела рядом, смотрела в окно. Я видел, что она нервничает, но молчит.
— Ты понравилась маме, — сказал я.
— Правда? — выдохнула она. — А мне показалось, она меня сканировала.
— Сканировала. Одобрила.
Лиза улыбнулась. Осторожно, краем губ.
— А ты?
— Что — я?
— Ты одобряешь?
Я взял ее руку. Холодные пальцы, тонкое запястье. Посмотрел на профиль, освещенный фонарями.
— Я боюсь, Лиза. Очень боюсь. Но каждый раз, когда ты рядом, страх становится меньше. Это что-то значит?
Она повернулась ко мне. В ее глазах блестели слезы.
— Это значит все.
Мы долго сидели в машине у моего дома. Мишка спал, и я не хотел его будить. Лиза молчала, сжимая мою ладонь. За окном падал снег — крупный, пушистый, первый настоящий снег этой зимы.
— Я не умею обещать, — сказал я тихо. — После того, что случилось, я вообще разучился верить в завтрашний день. Но сегодня я хочу быть с тобой. И завтра, наверное, тоже.
— Этого достаточно, — ответила Лиза. — Начнем с сегодня.
Мы разошлись по квартирам в час ночи. Я уложил Мишку, постоял под душем, посмотрел в окно — у Лизы горел свет на кухне. Я взял телефон, написал: «Спасибо». Она ответила через минуту: «За что?» Я подумал и написал: «За сегодня».
«Всегда пожалуйста», — пришел ответ.
Я улыбнулся в темноту и впервые за долгое время уснул без снотворного. Мне снился мост, который я проектировал пять лет назад. Во сне он был достроен, и по нему шли люди. Я стоял на берегу и смотрел, как солнце отражается в металле арок.
Проснулся я от Мишкиного голоса: «Папа, а тетя Лиза придет сегодня?»
— Придет, — сказал я.
И понял, что больше не боюсь этого слова.
Глава 8. Алина
Она появилась неожиданно, как всегда.
Февраль выдался слякотным, снег таял и снова замерзал, превращая тротуары в каток. Я забирал Мишку из сада, когда увидел ее — сидела на лавочке у входа, курила, смотрела в одну точку.
— Привет, — сказала Алина. Голос сел, будто она простудилась.
— Привет. Ты чего здесь?
— Мишку хотела увидеть. Можно?
Я кивнул. Сын выбежал из раздевалки, увидел мать, замер. Потом бросился к ней, обхватил за шею. Алина прижала его к себе, закрыла глаза. Я стоял в стороне, смотрел, как дрожат ее плечи.
Мы сидели в кафе напротив сада. Мишка уплетал мороженое, болтал ногами, рассказывал про новый конструктор. Алина слушала, кивала, улыбалась. Она похудела. Под глазами залегли синие тени, волосы потускнели.
— Ты как? — спросил я, когда Мишка убежал к игровой зоне.
— Нормально. Работаю.
— Где?
— В банке. Кредитным специалистом.
Я помолчал. Она всегда ненавидела банки. Говорила, что это скучно, что она творческий человек, что не может сидеть в клетушке с утра до вечера.
— У тебя кто-то есть? — спросила Алина, не глядя на меня.
Я замялся. Она сразу поняла.
— Есть. Я так и думала. Кто?
— Ее Лиза зовут. Она фотограф.
— Красивая?
— Красивая.
Алина кивнула. Отвернулась к окну.
— Ты счастлив?
— Иногда, — честно ответил я. — Учусь.
— Прости меня, — сказала она тихо. — Я знаю, что ты не простишь. Но я должна была это сказать.
— Я простил, — ответил я. И удивился, потому что это была правда.
Она подняла на меня глаза, растерянные, недоверчивые.
— Как? Ты же… Я сделала тебе так больно.
— Я носил эту боль четыре месяца. А потом понял, что она не делает меня лучше. Не делает меня сильнее. Она просто лежит камнем внутри и мешает дышать. Я не хочу носить ее вечно.
— И что ты с ней сделал?
Я посмотрел на Мишку, который самозабвенно строил башню из пластиковых кубиков.
— Отпустил. Не сразу, кусками. Это как с ампутацией — сначала болит фантомно, потом привыкаешь. А потом учишься жить без конечности.
Алина заплакала. Беззвучно, некрасиво, размазывая слезы по щекам.
— Я дура, — прошептала она. — Я все разрушила.
— Да, — сказал я спокойно. — Разрушила. Но это уже неважно. Важно, что Мишка здоров, что у него есть мы оба. И что мы оба стараемся быть ему хорошими родителями.
— Ты не заберешь его у меня?
— Нет. Ты его мать.
Она долго молчала. Потом достала зеркальце, поправила макияж. Убрала пудру в сумку.
— Я тоже учусь жить заново, — сказала Алина. — Трудно.
— Научишься.
— Ты правда так думаешь?
— Правда. Ты сильная.
Она улыбнулась. Впервые за весь разговор.
— Спасибо. За Мишку. За эти слова. За все.
Мы распрощались у входа в сад. Алина поцеловала сына, долго смотрела на него, будто запоминала черты. Потом развернулась и ушла, не оборачиваясь.
Я смотрел ей вслед и не чувствовал ничего. Ни боли, ни обиды, ни сожаления. Только легкую, светлую грусть — как от закрытой книги, которую уже никогда не откроешь.
Вечером я рассказал Лизе о встрече. Она слушала молча, не перебивая, только гладила мою руку.
— Ты не ревнуешь? — спросил я.
— Нет. — Она покачала головой. — Ревнуют, когда боятся потерять. А я не боюсь. Ты сделал свой выбор.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю. — Лиза улыбнулась. — Ты со мной.
Ночью мне снова приснился мост. Только теперь я шел по нему, и рядом была Лиза. А на другом берегу нас ждал Мишка и махал рукой.
Я проснулся счастливым.
Глава 9. Развод
Двадцать третьего февраля я стал свободным человеком.
Формально, конечно. На деле чувство свободы пришло гораздо раньше, когда я перестал ждать от Алины покаяния, а от себя — прощения. Но штамп в паспорте — вещь символическая. Он чертит черту, после которой начинается новая жизнь.
Мы встретились в загсе вдвоем. Алина пришла в строгом сером пальто, с гладко зачесанными волосами, без косметики. Я — в той же куртке, в которой хожу на объекты. Сотрудница, пожилая женщина с усталым лицом, посмотрела на наши пустые пальцы, вздохнула и молча протянула документы.
— Распишитесь здесь и здесь.
Алина расписалась первой. Быстро, не глядя. Я задержал ручку на секунду, вспоминая, как семь лет назад мы сидели в этом же кабинете, держались за руки и не верили своему счастью. Тогда мне казалось, что мосты, которые я строю, — это главное дело моей жизни. А на самом деле главным мостом был тот, который мы пытались перекинуть друг к другу.
Не вышло.
Я поставил подпись.
На улице Алина достала сигареты, закурила, прикрываясь ладонью от ветра. Протянула пачку мне.
— Будешь?
— Я бросил, — ответил я. И только тут понял, что это правда. Не курил уже две недели.
Она кивнула, спрятала пачку.
— Егор, я хочу, чтобы ты знал. Я лечусь. Хожу к психологу. Разбираюсь в себе.
— Это хорошо.
— Ты, наверное, думаешь, что я оправдываюсь.
— Нет, — я покачал головой. — Я думаю, что ты делаешь то, что должна была сделать давно.
Алина горько усмехнулась.
— Ты всегда был справедливым. Даже когда меня ненавидел.
— Я тебя не ненавидел. Я ненавидел себя за то, что не заметил, как мы стали чужими.
— Это не твоя вина.
— Я знаю. Но это моя ответственность.
Мы помолчали. Ветер трепал ее волосы, срывал с губ дым.
— Я переезжаю, — сказала Алина. — В другой город. Мне предложили работу в Питере. Хорошую.
Я кивнул. Почему-то не удивился.
— Мишка?
— Я буду приезжать. Звонить каждый день. Ты не против?
— Нет. Он тебя любит.
— А ты? — она подняла на меня глаза. В них не было надежды, только усталость и тихая печаль.
— Я хочу, чтобы у тебя все было хорошо, — ответил я. — Честно. Чтобы ты нашла свое место. Своего человека. Чтобы была счастлива.
— Спасибо, — прошептала она.
— Это не великодушие, Алина. Это просто… я устал злиться. И я знаю, что ты не монстр. Ты просто запуталась.
Она заплакала. Тихо, почти беззвучно. Я протянул ей платок — она взяла, вытерла слезы.
— Знаешь, — сказала она, — ты был лучшим, что случилось в моей жизни. И я сама это испортила.
— Мы оба это испортили, — ответил я. — Просто по-разному.
Мы обнялись на прощание. Коротко, неловко, как чужие люди. Она села в такси и уехала, не оглядываясь.
Я остался стоять у загса, глядя вслед ускользающей машине. Вокруг кипела жизнь — спешили прохожие, сигналили автомобили, где-то играла музыка. Обычный день. Обычный город. Обычный человек, только что завершивший одну историю и еще не начавший другую.
Вечером я пришел к Лизе. Она открыла дверь в растянутом свитере, с кисточкой в руках — перекрашивала стены в гостиной. Всюду пахло краской и свежестью.
— Сделал? — спросила она.
— Сделал.
— Свободен?
— Свободен.
Она улыбнулась, протянула мне кисть.
— Поможешь? А то у меня одной руки не хватает.
Я взял кисть, закатал рукава.
— Какой цвет?
— Синий. Как твои мосты.
Мы красили стены до полуночи, перепачкались, смеялись, пили чай с бутербродами. Я смотрел, как она старательно выводит ровные полосы, высовывая язык от усердия, и думал о том, что счастье — это не когда все правильно и гладко. Счастье — это когда рядом тот, с кем даже ремонт в радость.
— Я люблю тебя, — сказал я.
Лиза замерла, опустила кисть. Повернулась медленно, будто боялась спугнуть.
— Что?
— Я люблю тебя, — повторил я. — И боюсь этого до чертиков. Но мне надоело бояться.
Она подошла близко, взяла мое лицо в ладони. В ее глазах стояли слезы.
— Ты правда готов?
— Нет. Но я хочу попробовать.
— Тогда попробуем вместе, — сказала Лиза.
И поцеловала меня.
Глава 10. Весна
В марте произошло сразу несколько событий.
Первое — мы с Лизой официально стали парой. Без громких заявлений, без переездов и совместных бюджетов. Просто однажды она оставила у меня зубную щетку, потом — халат, потом — фотоаппарат. Мои вещи тоже постепенно перекочевали к ней. Мы не договаривались — это случилось само.
Второе — я получил крупный заказ. Новый мост в соседнем районе, сложная конструкция, красивый проект. Я сидел ночами над чертежами, и Лиза сидела рядом — обрабатывала снимки, иногда заглядывала в монитор.
— Тут нагрузка неправильная, — сказала она однажды, ткнув пальцем в схему.
Я удивился, пересчитал. Она оказалась права.
— Откуда ты знаешь?
— Я же фотограф. У меня глазомер.
— У тебя талант, — сказал я.
— У нас, — поправила она.
Третье — Алина уехала в Питер. Перед отъездом мы встретились втроем — я, она и Мишка. Сын долго висел у нее на шее, шептал что-то на ухо, обещал хорошо себя вести. Алина плакала, гладила его по голове.
— Ты приедешь на лето? — спрашивал Мишка.
— Приеду, родной. Обязательно приеду.
Она уехала вечерним поездом. Я стоял на перроне, держал Мишку за руку, и смотрел, как уносятся в темноту красные огни последнего вагона.
— Мама вернется? — спросил сын.
— Вернется. Она всегда будет возвращаться.
Мишка подумал, кивнул и потянул меня к выходу.
— Пап, а тетя Лиза придет сегодня?
— Придет.
— Она будет наша?
— В смысле?
— Ну, — он запнулся, подбирая слова. — Жить с нами будет?
Я присел на корточки, посмотрел ему в глаза.
— А ты хочешь?
— Хочу, — серьезно ответил сын. — Она добрая. И фоткает красиво. И машинки мои не ломает.
Я улыбнулся. Встал, взял его за руку.
— Тогда договорились.
Апрель выдался теплым, ранним. Снег сошел за неделю, город наполнился влажным, пьянящим воздухом. Мы гуляли в парке, запускали с Мишкой кораблики в лужах, ели мороженое на скамейках. Лиза фотографировала все подряд: набухшие почки, суетливых воробьев, наши с сыном спины.
— Ты как будто коллекцию собираешь, — заметил я.
— Так и есть, — кивнула она. — Коллекцию счастья. Чтобы в плохие дни пересматривать и вспоминать, что жизнь все-таки прекрасна.
Я взял камеру, посмотрел на снимки. На них мы с Мишкой смеялись, бежали куда-то, замерли в нелепых позах. Обычные моменты. Ничего особенного.
— Почему ты нас снимаешь? — спросил я.
Лиза забрала камеру, улыбнулась.
— Потому что вы — самое красивое, что я видела в жизни.
Я не нашелся, что ответить. Просто обнял ее, уткнулся носом в волосы, вдохнул запах — яблоки и свежесть.
— Ты знаешь, — сказал я тихо. — Я ведь не верил, что такое бывает. После всего, что случилось, я думал — счастье это иллюзия. Его дают напрокат, чтобы потом больнее отобрать.
— А теперь?
— А теперь я каждый день просыпаюсь и боюсь, что это сон. Но ты рядом, и Мишка дышит в подушку, и за окном солнце. И я понимаю: это не сон. Это жизнь. Моя настоящая жизнь.
— Наша, — поправила Лиза. — Наша жизнь.
Вечером мы пили чай на кухне. Мишка уснул под мультики, я разбирал почту, Лиза листала ленту. Вдруг она подняла голову.
— Егор, ты когда-нибудь думал о том, чтобы снова жениться?
Я замер.
— Думал.
— И?
Я отложил ноутбук, посмотрел на нее. Она смущенно теребила салфетку, не поднимая глаз.
— Я думал о том, что у меня уже был неудачный брак. Что я, наверное, плохой муж. Что не умею быть достаточно внимательным, достаточно нежным, достаточно…
— Достаточно? — перебила Лиза. — Егор, ты самый цельный человек из всех, кого я знаю. Ты не ушел в запой, не озлобился, не перестал быть отцом. Ты просто взял и выжил. И меня научил.
— Я ничему тебя не учил.
— Учил. Своим примером. Тем, что не сдался.
Я взял ее руку. Тонкие пальцы, теплая кожа.
— Я не знаю, готов ли я снова сказать «да» перед алтарем. Но я точно готов говорить тебе «да» каждый день. Каждое утро. Каждую ночь.
— Этого достаточно, — улыбнулась Лиза. — Более чем.
Глава 11. Испытание
В мае приехала Алина.
Она позвонила за неделю, предупредила. Я сказал Лизе сразу, без утайки. Она выслушала, кивнула и спросила:
— Ты хочешь, чтобы я не приходила, пока она здесь?
— Нет. Я хочу, чтобы ты была рядом.
Алина приехала на три дня. Сняла гостиницу, гуляла с Мишкой в парке, водила его в зоопарк и планетарий. Я виделся с ней мельком, когда забирал сына. Она выглядела лучше — отдохнувшая, спокойная, с легким загаром.
— У меня все хорошо, — сказала она. — Работа нравится, коллектив хороший. Я даже сходила на свидание.
— Нормальный человек?
— Нормальный. Инженер.
— Это хорошо.
— Да, — она улыбнулась. — Это хорошо.
На третий день она попросила о встрече. Вдвоем, без Мишки. Мы сидели в том же кафе, где год назад я узнал о ее измене. Я заказал черный чай, она — капучино.
— Я хочу извиниться, — сказала Алина. — Не за то, что ушла. А за то, как я это сделала. За ту ночь. За тот год, когда я делала вид, что все в порядке, и медленно убивала наш брак. За то, что не сказала тебе раньше, что мне плохо. За то, что боялась говорить правду.
— Ты уже извинялась.
— Я знаю. Но мне нужно было сказать это еще раз. Потому что я наконец поняла, что произошло. Я не просто изменила тебе. Я предала нас. И себя тоже.
Я молчал, слушал.
— Я долго искала причину в тебе, — продолжала Алина. — Думала, ты слишком много работаешь, мало говоришь, не замечаешь меня. А потом поняла: дело было не в тебе. Дело было во мне. В моей пустоте, которую я пыталась заполнить чужими руками. И это никогда не работает.
— Да, — сказал я. — Не работает.
— Я не прошу вернуться. Я знаю, что это невозможно. И ты счастлив с другой. Я вижу это по твоим глазам.
— Счастлив, — подтвердил я.
— Тогда просто знай: я рада за тебя. Честно. И если когда-нибудь я смогу что-то для тебя сделать — скажи.
Я кивнул. Мы допили кофе, распрощались. У выхода она обернулась.
— Егор, твоя Лиза… она очень красивая. И Мишка о ней говорит с такой теплотой… Береги их.
— Буду.
Она ушла. Я остался сидеть, глядя в окно. За стеклом шумел весенний город, цвели каштаны, люди спешили по своим делам.
Вечером я пришел к Лизе. Она сидела на полу среди фотографий — готовила портфолио для выставки. Я сел рядом, взял в руки один снимок. На нем мы с Мишкой запускали кораблик в парке.
— Я люблю тебя, — сказал я.
Лиза подняла голову.
— Я знаю. Я тоже тебя люблю.
— Выходи за меня.
Она замерла. Фотография выскользнула из пальцев.
— Что?
— Выходи за меня замуж, — повторил я. — Я не умею красиво предлагать. У меня нет кольца. Но есть я. И Мишка. И этот город. И мосты, которые я строю. И все это будет твоим, если ты согласишься.
Лиза смотрела на меня долго, очень долго. В ее глазах блестели слезы.
— Ты серьезно?
— Никогда не был серьезнее.
Она засмеялась. Заплакала. Снова засмеялась.
— Дурак, — сказала она. — Конечно, да.
Мы сидели на полу среди фотографий, обнявшись, и молчали. За окном темнело, зажигались фонари, город готовился к ночи. А у нас внутри было светло, как днем.
— Знаешь, — прошептала Лиза. — Я ведь тоже боялась. Думала, что после того, как меня бросили, я уже никогда не смогу поверить. А потом увидела тебя на лестничной клетке. Ты стоял с сигаретой и смотрел в никуда. И я вдруг подумала: вот человек, который понимает.
— Понимал, — поправил я. — Теперь я ничего не понимаю. Кроме одного: я хочу быть с тобой.
— Будешь, — ответила она. — Мы будем.
Ночью я достал из ящика Алинино кольцо. Долго держал на ладони. Восемнадцать граммов прошлого.
А потом закрыл ладонь и убрал кольцо обратно.
Не сейчас. Когда-нибудь потом. Или никогда. Но это уже не имело значения.
Я позвонил маме. Сказал: «Мам, я женюсь». Она молчала секунду, потом выдохнула: «Наконец-то».
Мы с Лизой решили не откладывать. Распишемся летом, скромно, без гостей. Потом поедем втроем на море.
— А медовый месяц? — спросила Лиза.
— Медовый месяц будет у нас каждый день, — ответил я. — Обещаю.
Глава 12. Мост
Свадьба была в июне.
Мы не хотели торжеств, но мама настояла: «Хоть красивый платок купите». Лиза купила платок — легкий, шелковый, с вышитыми васильками. Я надел светлый льняной костюм, в котором было жарко и неуютно, но Лиза сказала, что я красивый, и я перестал обращать внимание на духоту.
Мишка был шафером. Он нес подушечку с кольцами — простыми, серебряными, без камней. Лиза сказала, что камни ей не нужны, ей нужен я. Я сказал, что мне нужна она. Сотрудница загса, уже другая, молодая, смотрела на нас и улыбалась.
— Можете поцеловать невесту.
Я поцеловал. Легко, осторожно, будто впервые.
Мы вышли на улицу, и я увидел мост.
Он висел в небе, сотканный из солнечного света и воздуха. Нет, конечно, это была просто оптическая иллюзия — отражение в стеклах соседнего небоскреба. Но в тот момент мне показалось: наши мосты всегда с нами. Даже те, которые мы еще не построили.
— Смотри, — сказала Лиза. — Это твой.
— Наш, — ответил я. — Все наши.
Мы поехали в парк, туда, где стояла старая беседка. Лиза хотела сделать свадебные фотографии именно здесь. Мишка бегал вокруг, собирал одуванчики, пытался сплести венок. У него плохо получалось, стебли ломались.
— Папа, помоги!
Я присел на корточки, взял в руки одуванчики. Мои пальцы, привыкшие к чертежным карандашам и калькуляторам, неуклюже сплетали стебли. Лиза снимала. Мама сидела на скамейке и смотрела на нас с тихой, удовлетворенной улыбкой.
— Получилось! — закричал Мишка, когда я наконец замкнул круг. — Мама Лиза, примерь!
Он надел венок ей на голову. Одуванчики рассыпались, осыпали плечи желтой пыльцой. Лиза смеялась, пыталась стряхнуть, но пыльца прилипала к волосам, к платку, к светлому платью.
— Теперь ты настоящая принцесса, — сказал Мишка серьезно.
— Я и есть настоящая, — ответила Лиза. — У меня есть вы.
Мы гуляли до вечера. Ели мороженое, катались на лодке, кормили уток. Обычное воскресенье обычной семьи. Ничего особенного. И вместе с тем — все.
Когда стемнело, мы поехали домой. Мишка уснул у меня на руках, Лиза сидела рядом, держала за руку. Я смотрел в окно на убегающие огни и думал о том, что год назад в этот же день я стоял на пороге спальни и смотрел, как рушится моя жизнь.
Я не знал тогда, что из обломков можно построить новую. Более прочную. Более честную.
— О чем ты думаешь? — спросила Лиза.
— О мостах, — ответил я. — О том, что каждый мост начинается с берега. И чтобы дойти до другого, нужно сделать первый шаг.
— Ты его сделал.
— Мы, — поправил я. — Мы сделали.
Она улыбнулась и прижалась к моему плечу.
Ночью, когда все уснули, я вышел на балкон. Город дышал, переливался огнями, шумел далекой музыкой. Где-то там, за рекой, стоял мой первый мост. Я не видел его отсюда, но знал, что он есть. Стоит, держит нагрузку, соединяет берега.
Я достал из кармана обручальное кольцо Алины. Восемнадцать граммов белого золота. Семь лет жизни. Одна большая любовь, которая не выдержала испытания временем.
Я сжал кольцо в кулаке, разжал. Подумал о том, что можно оставить его на память. Можно выбросить. Можно переплавить и сделать новое, для Лизы.
Но Лиза не хотела кольцо из чужого прошлого.
Я положил кольцо на перила и ушел в комнату.
Утром его не было. Может, унес ветер. Может, забрала сорока. Может, просто исчезло, растворилось в утреннем тумане. Я не искал.
— Папа, — Мишка дергал меня за рукав. — Папа, просыпайся! Мы сегодня едем на море?
Я открыл глаза. Лиза стояла в дверях спальни, сонная, взлохмаченная, в моей футболке. На подоконнике грелся кот — мы взяли его из приюта неделю назад, Мишка назвал Ватсоном. За окном сияло солнце, обещая жаркий, длинный день.
— Едем, — сказал я. — Сейчас позавтракаем и поедем.
— Ура! — Мишка умчался собирать рюкзак.
Лиза подошла, села на край кровати.
— Доброе утро, муж.
— Доброе утро, жена.
— Ты чего не спишь?
— Думаю.
— О чем?
Я посмотрел на нее. На ее светлые глаза, в которых отражалось небо. На руки, пахнущие выпечкой и солнцем. На улыбку, которую я ловил каждое утро и никак не мог наловиться.
— О том, — сказал я, — что счастье — это не отсутствие боли. Это умение замечать свет даже в самые темные дни. Это способность прощать себя и других. Это вера в то, что после зимы всегда приходит весна.
— Ты стал философом, — улыбнулась Лиза.
— Нет. Я просто стал счастливым.
Она наклонилась и поцеловала меня.
За окном шумел город, просыпались дома, начинался новый день. Где-то на другом конце реки мой мост встречал первые лучи солнца. Где-то в Питере Алина пила утренний кофе и собиралась на работу. Где-то на перроне мама ждала электричку, чтобы приехать к нам на выходные.
А здесь, в этой комнате, в этом городе, в этой жизни, начиналась моя настоящая история.
История человека, который умел строить мосты.
И наконец научился по ним ходить.