У меня был разряжен телефон, две тысячи в кармане и паника. Я стояла на перроне Самары вместо Казани и не знала, что через пять минут на меня налетит лохматый пёс, который решит мою судьбу лучше любого гороскопа.
Когда проводница с усталой улыбкой сказала: «Самара, конечная, просьба освободить вагоны», я решила, что это такая шутка железнодорожников.
Несмешная, глупая шутка. Я поправила очки, посмотрела на неё строго, как смотрю на своих бухгалтеров, когда у них дебет с кредитом не сходится, и твердо произнесла:
— Какая Самара? У меня командировка в Казань. У меня отчетность. У меня, в конце концов, билет!
***
Зовут меня Ольга Николаевна. Мне пятьдесят четыре года, и я главный аудитор в крупной фирме. Вся моя жизнь расписана по графам, как в экселевской таблице.
Встаю в 6:30, овсянка на воде, кофе без сахара, работа до 19:00, вечером звонок взрослой дочери и сериал про следователей. Всё четко, всё проверено. Ошибок я не допускаю. Никогда.
В ту пятницу всё пошло наперекосяк. Сначала сломался каблук на любимых «рабочих» туфлях. Потом такси застряло в пробке так надолго, что я выскочила из машины и бежала по перрону, прижимая к груди ноутбук и пакет с запасными туфлями.
Очки запотели, в громкоговорителе бубнили что-то неразборчивое, а передо мной стояли два поезда. Оба красивые, оба новые.
Я заскочила в тот, что справа. Упала на своё место, выдохнула и, кажется, сразу отключилась. Неделя была такая, что хоть волком вой. И вот я просыпаюсь, предвкушая вид на Казанский кремль и строгий номер в гостинице, а мне говорят — Самара.
***
— Женщина, ну что вы на меня смотрите, как Ленин на буржуазию? — вздохнула проводница. — Вышли мы в Самаре. Вы билет-то свой посмотрите.
Я достала телефон. Экран был черен, как моя будущая карьера после этого опоздания. Сел.
— Билет в телефоне, — прошептала я. — А телефон умер.
Я вышла на перрон. Ветер с Волги дунул мне в лицо так, что прическа «волосок к волоску» мгновенно превратилась в «я упала с сеновала». Я стояла посреди чужого города в деловом костюме, с ноутбуком, разряженным телефоном и пакетом, в котором лежал один туфель (второй я, кажется, выронила, когда бежала по вагону).
В кармане было две тысячи рублей наличными. Карточка в чехле телефона, а пин-код от неё я, конечно же, не помню, потому что привыкла платить лицом. Ну, то есть, фейс-айди.
Паника накатывала волнами. Я Ольга Николаевна, человек-функция, человек-кремень стояла и чувствовала, как к горлу подступает ком. Не литературный, а вполне реальный, горький. Что делать? Искать зарядку? Бежать в кассу?
— Дамочка, вы чего посреди дороги встали? Тут люди с баулами ходят, а она застыла, как памятник! — рявкнул кто-то сзади.
Я отскочила и наступила… нет, не в лужу. Я наступила на лапу огромной, лохматой собаке. Собака взвизгнула. Я охнула. Хозяин собаки, мужчина в потертой кожаной куртке и кепке, развернулся ко мне.
— Вы что, ослепли? — начал он грозно, но, увидев мое перекошенное ужасом лицо и один глаз, который начал нервно дергаться, осекся.
— Эй, вы чего? Я ж не кусаюсь. И Граф не кусается. Вы чего побледнели-то так
— Я не в том городе, — сказала я и, к своему стыду, всхлипнула. — Я в Казани должна быть. У меня аудит. У меня директор зверь.
— А, — протянул мужчина, и лицо его вдруг стало простым и даже каким-то уютным, как старый диван. — Ну, с кем не бывает. Топографический кретинизм это не болезнь, это приключение.
Он почесал собаку за ухом.
— Я Паша. А это Граф. Пошли, горе-путешественница. Тут у вокзала есть ларёк, там кофе варят — смерть сердцу, зато мозги вправляет. И розетка там есть.
— Я не пойду с незнакомым мужчиной, — автоматически выдала я фразу, которую говорила дочери двадцать лет назад.
Паша рассмеялся. Смех у него был хриплый, прокуренный, но какой-то… настоящий.
— Да кому вы нужны, красть вас? У вас из ценного только ноутбук, да и тот, поди, запаролен. Пошли, говорю. А то Граф голодный, он сейчас ваш пакет с туфлей сжует.
И я пошла. Сама не знаю почему. Наверное, потому что быть «железной леди» сил больше не было.
В ларьке действительно пахло горелыми зернами и пирожками с капустой. Паша купил мне кофе и беляш.
— Ешьте, — приказал он. — А то вы тощая, ветром сдует обратно в Казань.
— Я не ем жирное, — возразила я, глядя на масляный бок беляша с ужасом и вожделением одновременно.
— Сегодня едите. В Самаре диеты не работают, тут воздух калорийный.
Пока телефон заряжался, выяснилось, что следующий поезд в Казань только поздно вечером. Автобусы не вариант, меня укачивает. Блаблакар страшно. Оставалось ждать.
— Ну, раз так, — Паша вытер руки салфеткой, — значит, у вас экскурсия. Бесплатная. Граф, ты не против?
Граф гавкнул. Кажется, он был за.
Мы гуляли по набережной. Я в своем строгом костюме и Паша в своей старой куртке. Он рассказывал про Жигулевский пивзавод, про купцов, про какие-то байки. Я сначала держалась скованно, поминутно проверяла телефон — не звонит ли шеф. А потом…
— Слушайте, Оля, — сказал Паша, когда мы сидели на лавочке и смотрели на Волгу. — А вы когда последний раз просто так на реку смотрели? Не в отчете, не в прогнозе погоды, а глазами?
— Некогда мне, — огрызнулась я. — У меня ответственность.
— Ответственность — это хорошо. А жить когда? — он прищурился. — Вот вы сейчас переживаете, что опоздали. А может, вас ангел-хранитель от чего-то отвел? Или, наоборот, привел?
Я хотела сказать ему что-то резкое про глупые суеверия. Но посмотрела на его руки — большие, с мозолями, в ссадинах (он сказал, что автомеханик).
Посмотрела на Графа, который положил тяжелую голову мне на колено, оставив слюнявое пятно на юбке за пятнадцать тысяч. И промолчала.
Вечером он привел меня в свою мастерскую. Сказал, что надо забрать машину клиента, чтобы отвезти меня на вокзал с комфортом.
Мастерская была похожа на пещеру Али-Бабы, если бы Али-Баба любил карбюраторы и старые приемники. В углу играло радио. Пахло бензином и, почему-то, яблоками.
— Угощайтесь, — он кивнул на ящик с антоновкой. — Со своего сада. Кислые, аж скулы сводит. Самое то.
Я взяла яблоко. Куснула. И вдруг меня накрыло.
Вкус был из детства. Точно такие же яблоки росли у бабушки в деревне, куда меня отправляли на лето. Я вспомнила, как сидела на крыльце, болтала ногами и мечтала, что вырасту и буду… кем? Не аудитором же. Я хотела рисовать. Или лечить собак. Или просто жить в доме с садом.
— Вы чего замерли? — спросил Паша, вытирая руки ветошью.
— Паша, — тихо сказала я. — А я ведь не хочу в Казань.
— Так не езжайте.
— Не могу. У меня работа. Кредит за машину. Статус.
— Статус, — хмыкнул он. — На хлеб его не намажешь. И ночью он тебя не обнимет.
Он подошел ближе. От него пахло гаражом и тем самым дешевым кофе. Но мне вдруг показалось, что это лучший запах в мире. Лучше, чем парфюм моего бывшего мужа, который стоил как крыло самолета.
— Оля, — сказал он серьезно. — У меня дом за городом. Недостроенный, правда. Крыша течет в веранде. Собака, сами видите, с характером. Денег то густо, то пусто. Но яблоки свои. И Волга рядом.
Это было не предложение руки и сердца. Это было предложение жизни. Другой жизни. Неправильной, нелогичной, без гарантий и соцпакета.
Зазвонил мой телефон. На экране высветилось: «БОСС ВАЖНО».
Я смотрела на экран. Потом на Пашу. Потом на Графа.
Внутри меня боролись две женщины. Одна — Ольга Николаевна, главный аудитор, женщина с безупречной репутацией. Вторая — просто Оля, которая любит антоновку и устала быть сильной.
Я подняла палец, чтобы ответить на звонок. Паша отвернулся, начал копаться в ящике с инструментами, чтобы не мешать. Плечи у него опустились.
Я нажала «Отклонить». А потом — «Выключить питание».
— Паш, — позвала я.
Он обернулся.
— А крышу починить можно. Я, между прочим, сметы составлять умею. Рассчитаем материалы, найдем бригаду… Или ты сам?
Он смотрел на меня секунд пять. Потом улыбка — широкая, щербатая, солнечная — расползлась по его лицу.
— Сам. С такой помощницей — сам.
На поезд я не пошла.
На следующий день я позвонила шефу с чужого номера. Крик стоял такой, что, наверное, чайки над Волгой разлетелись. Я слушала, слушала, а потом сказала:
— Иван Петрович, вы абсолютно правы. Я безответственная. Я вас подвожу. Поэтому увольняйте меня. По статье, по собственному, как хотите. Заявление пришлю почтой. Почтой России, так что ждите долго.
И положила трубку.
Я искала идеальный маршрут всю жизнь, сверялась с картами и расписанием. А счастье, оказывается, ждало меня там, где я просто перепутала поезда. Иногда самая большая ошибка становится самым правильным решением, если хватит смелости не исправлять её.
Конец.
Мужики часто говорят: "Бабы — дуры, вечно всё путают". А я вот думаю: иногда рассеянность — это подсказка свыше. Ведь если бы Оля не перепутала поезд, так бы и жила с отчётами в обнимку.
А вы бы смогли вот так, в 50 лет, бросить всё ради призрачного шанса на счастье? Или покрутили бы пальцем у виска и поехали на работу?