В прихожей воняло сыростью от его промокшей куртки и каким-то дешевым табаком. На улице хлестал февральский дождь со снегом, а здесь, в моей новой однушке на окраине Москвы, пахло свежезаваренным кофе и дорогой хлоркой. Люблю чистоту. Прямо до дрожи. Костя стоял, переминаясь с ноги на ногу, и нагло оглядывал зеркальный шкаф-купе. Вид у него был потасканный. Обвисшие коленки на трениках, куртка с рынка.
– Ну че ты, Галь, как не родная? — Костя ухмыльнулся, обнажив щербинку между зубами. — Подумаешь, было и прошло. Молодой был, глупый. А сейчас видишь — пришел. Нарисовался, как говорится, не сотрешь. Мне тут в Москве приткнуться надо, пока с работой решу. Ты же не выставишь отца своих детей на мороз? У тебя вон хоромы какие, места всем хватит. Постелешь мне на кухне, я человек неприхотливый.
Я в этот момент как раз несла чашку горячего чая в комнату.
Руки затряслись так, что кипяток плеснул на пальцы. Жгло немилосердно. Я медленно поставила чашку на липкий от детского варенья край стола и посмотрела на него. В смысле — неприхотливый? Офигеть новости. Пять лет его не было. Ни слуху, ни духу. Ни алиментов, ни звонка на день рождения сыновей. А теперь он стоит тут, на моем новом ламинате, и рассуждает про «места всем хватит».
– Костя, ты ничего не попутал? — голос мой прозвучал сипло, будто я неделю в подвале сидела. — Ты пять лет назад сказал, что я деревня, что со мной тебе скучно и ты достоин лучшего. «Городскую» он нашел. Помнишь? Ты же меня с двумя пацанами на руках бросил в неотапливаемом доме, когда я еще от вторых родов не отошла.
– Ну, Галь, ну че ты старое поминаешь? — он нагло прошел в кухню и отодвинул мой стул. Сел. Стал рассматривать свои грязные ногти. — Та городская... ну, сука она оказалась, короче. Квартиру у нее батя отобрал, меня выставили. А я к тебе со всей душой. Я же слышал, ты тут бизнес какой-то подняла, квартиру купила. Молодец, че. Вот и будем теперь вместе. Я тебе мужиком в доме стану. Полку прибью... когда инструмент куплю. Ты же не можешь без мужика, я знаю.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает что-то густое и черное. Сарказм так и просился наружу. Мужик в доме. Полку прибьет. Здрасьте-приехали.
– Полку, значит? — я медленно села напротив, на самый край табуретки. — А ты в курсе, Костенька, сколько стоит эта «полка» в Москве? И сколько стоит метр этой квартиры, в которую ты так лихо зашел? Ты мне за пять лет хоть копейку прислал? Пацаны твои уже забыли, как ты выглядишь. Юрка думает, что папа — это летчик, который в вечной командировке. А ты пришел «приткнуться»?
– Да че ты всё про деньги! — он хлопнул ладонью по столу так, что ложка в моей чашке звякнула. — Ты меркантильная стала, Галь. Москва тебя испортила. Раньше ты была... ну, покорная. А сейчас зубы скалишь. Мы же венчанные, перед богом муж и жена! Ты обязана меня принять. Это твой крест. И вообще, я тут прописаться планирую. Мать сказала, ты обязана мне долю выделить, раз мы в браке были, когда ты первые деньги зарабатывать начала. По закону положено!
– По закону? — я почти засмеялась. Горько так. (Ой, мамочки, по какому закону? По закону наглости?) — Когда я эти деньги зарабатывала, Костя, ты на диване лежал и «искал себя» в бутылке. Пока я в декрете подрабатывала — шила на заказ по ночам, глаза ломала — ты у меня последние декретные воровал на свои гулянки.
Прикинь, а ведь когда-то я его любила.
Тихая мышка была. Глаза в пол, слова поперек не скажи. В деревне нашей он первым парнем считался. А как переехали в райцентр, так его и понесло. Я пахала как проклятая. Две работы. Днем — в конторе на обзвоне, ночью — переводы, заказы, ковры чистила. В Москву рванула с двумя узлами и детьми, когда он к своей «фее» укатил. Я тут три года света белого не видела. Сначала комнату в коммуналке снимала, где соседи — тихий ужас. Работала в клининге, полы мыла в офисах Москва-Сити. Руки от химии в кровь разъедало. Ничего, не рассыпалась. Поднялась. Свой небольшой бизнес открыла — агентство по уборке. Девчонок набрала, заказы пошли. Каждую копейку в кубышку. На эту ипотеку я сама первый взнос скопила. Кровью и потом, Костя. Своим горбом. А ты в это время где был? На каком курорте?
– Я болел! — он снова нагло ухмыльнулся и потянулся к моему холодильнику. Открыл. Стал разглядывать сыр. — Депрессия у меня была. Кризис личности. Имею право. А ты... ну че ты, не злись. Я же вернулся. Давай, накрывай на стол. Че у тебя там? Колбаска? О, сыр с плесенью. Ну ты и зажралась, Галя. Раньше плавленый «Дружба» ела и радовалась.
Это была последняя капля. Точка кипения. Нарисовался — не сотрешь, говоришь? Ну, сейчас мы это проверим.
– Костя, — я встала. Спокойно так. Как робот. — У тебя есть пять минут. Чтобы собрать свои манатки и исчезнуть.
– Ты че, шутишь? — он перестал жевать сыр, который уже успел откусить прямо от куска. — Я никуда не пойду. Я тут жить буду. Ты мне не указ. Вызывай кого хочешь, я муж!
– Был муж, Костенька. Посмотри-ка сюда.
Я прошла к комоду и достала синюю папку. Швырнула ее на липкий стол.
– Это свидетельство о расторжении брака. Три года назад нас развели через суд, так как ты на заседания не являлся и место жительства твое было неизвестно. А это — документы на квартиру. Тут только одно имя. Моё. А еще у меня есть справка из полиции о твоем розыске за неуплату алиментов. Задолженность у тебя — под миллион. Хочешь, прямо сейчас наряд вызову? Ребята быстро приедут, они таких «папаш» очень любят.
Костя замер. Его лицо стало землистого цвета. Наглая ухмылка сползла, обнажив мелкую, дрожащую губу. Он вдруг стал очень маленьким и жалким. Визг тормозов за окном на мгновение заглушил тишину на кухне.
– Галь... ну ты че... Мы же люди... — пролепетал он, пятясь к выходу. — Я же просто пошутил. Ну, зашел проведать...
– Проведал? А теперь — вон! — я схватила его сумку, которая валялась в прихожей, и просто вышвырнула ее в общий тамбур. Следом полетела его кепка. — И забудь сюда дорогу. Еще раз увижу возле подъезда — напишу заявление о преследовании. И долг по алиментам я с тебя взыщу до копейки. Имущество твоей матери в деревне опишут, понял?
Он выскочил в подъезд, спотыкаясь о собственные ноги.
Я захлопнула дверь. Лязг замка прозвучал как музыка. Моя музыка.
Я вернулась на кухню. Села на ту самую табуретку. Руки всё еще немного дрожали. Я взяла тряпку и начала яростно оттирать стол там, где он сидел. С хлоркой. Чтобы ни запаха, ни следа не осталось.
Потом я подошла к окну. Там, внизу, под тусклым фонарем, маленькая фигурка в дешевой куртке быстро семенила к метро. Костя уходил. Уходил из моей жизни окончательно. (Фух. Аж дышать легче стало. Офигеть, конечно, явление Христа народу.)
Я налила себе еще чаю. Тихо в квартире. Пацаны у бабушки (моей мамы, она теперь со мной живет, помогает) до выходных. В моем доме спокойно. Нет этого вечного ожидания удара в спину. Нет храпа, нет перегара. Только я и мои достижения.
Ипотека? Выплачу. Детей подниму. Образование им дам. А Костя... ну, Костя пусть ищет свою «городскую» дальше. Или в деревню возвращается, навоз кидать. Каждому свое.
Я сделала глоток чая. Остыл. Но всё равно вкусно.
Лучше быть одной, чем с крысой. Это я теперь точно знаю.
А вы бы пустили бывшего мужа "перекантоваться", если бы он клялся, что осознал все ошибки? Или старая обида не дает шанса на прощение?