Глеб собирал чемодан с трагической торжественностью изгнанного монарха, хотя поводом для его депортации послужила всего лишь моя просьба не вытирать жирные руки о диванные подушки. Он укладывал носки так, словно это были капсулы с фамильными драгоценностями, и время от времени бросал на меня взгляды, полные скорбного величия.
— Ты пожалеешь, Яна, — произнес он, застегивая молнию с таким звуком, будто перерезал пуповину. — Ты просто не понимаешь, чего лишаешься. Женщина начинает ценить мужчину только тогда, когда в доме гаснет свет его присутствия.
Я сидела в кресле с ноутбуком, дописывая отчет по логистике, и с интересом наблюдала за этим спектаклем погорелого театра. В дверном проеме стояла наша двенадцатилетняя дочь Алёна, грызя карамельку, которая в тишине казалась артиллерийской канонадой.
— Пап, ты зарядку от айфона забыл, — флегматично заметила она. — У бабушки старая модель, будешь потом страдать без связи с цивилизацией.
Глеб замер. В его сценарии «Уход Героя в закат» дочь должна была рыдать, цепляясь за его штанину, а не проводить инвентаризацию гаджетов.
— Дочь, — он поднял палец вверх, изображая памятник самому себе. — Когда ты вырастешь, ты поймешь, что материальное — это тлен. Главное — это принципы. Твоя мать перешла черту. Она подавляет мою маскулинность своим бытовым террором.
— Это ты про то, что мама попросила смывать за собой в туалете? — уточнила Алёна, приподняв бровь. — Ну да, удар по маскулинности страшный. Прямо под дых.
Глеб побагровел, схватил чемодан и направился к выходу. У двери он обернулся, чтобы произнести сакраментальную фразу, ради которой, собственно, всё и затевалось.
— Поживёшь без меня — поймёшь! — выплюнул он, драматично хлопнув дверью.
— Пойму что? — спросила я пустоту. — Что теперь в холодильнике колбаса будет жить дольше двух часов, — философски резюмировала дочь и ушла в свою комнату.
Первая неделя прошла в подозрительной тишине. Никто не бубнил под нос, что суп недосолен. Никто не разбрасывал носки по траектории движения, словно метил территорию. Никто не переключал мои сериалы на канал «Охота и рыбалка», где мужики три часа молча смотрели на поплавок.
Я приходила с работы и... отдыхала. Это было странное, забытое чувство. Оказалось, что без Глеба, который позиционировал себя как «каменная стена», исчезла необходимость эту стену постоянно мыть, кормить и выслушивать её претензии к мироустройству.
На десятый день позвонила Таисия Романовна. Свекровь у меня — женщина из той породы людей, которые считают, что их мнение — это восьмое чудо света, обязательное к просмотру.
— Яна, — голос в трубке дрожал от наигранного трагизма. — Глебушка совсем плох. Он не ест. — Странно, — ответила я, помешивая ризотто. — Когда он жил здесь, аппетит у него был, как у полка солдат после марш-броска.
Может, у вас просто готовят не так вкусно?
— Не язви! — рявкнула свекровь, моментально забыв про роль страдалицы. — Мальчик страдает духовно! Ты разрушила семью из-за своих амбиций! Он творческая натура, ему нужен полёт, а ты его заземляешь своими квитанциями ЖКХ!
— Таисия Романовна, «творческая натура» три года ищет себя на диване, пока я оплачиваю этот поиск. Если он хочет летать — пусть летит. Балкон открыт.
— Ты черствая сухая женщина! — взвизгнула она. — Глеб вернется только тогда, когда ты осознаешь своё ничтожество без него! Он готовит тебе список условий!
Я поперхнулась чаем.
Вечером я рассказала об этом Алёне. Дочь оторвалась от учебника по биологии: — Мам, это называется «стокгольмский синдром наоборот». Заложник сбежал, но требует, чтобы террорист извинился за плохой сервис.
Глеб выдержал паузу в три недели. Видимо, запас маминых котлет и терпения Таисии Романовны иссяк одновременно. Он прислал сообщение: «Нам надо поговорить. Буду в субботу в 14:00. Не один. С группой поддержки».
— С группой поддержки? — хмыкнула Алёна. — Он что, с чирлидершами придет? — Хуже. С мамой, — вздохнула я.
В субботу я подготовилась. Испекла пирог (я же не зверь), надела красивое платье и достала папку с документами. Глеб вошел в квартиру с видом ревизора, посетившего уездный город N. Таисия Романовна вплыла следом, неся свою прическу как корону Российской Империи.
Они сели за стол. Глеб демонстративно не смотрел на пирог, хотя его ноздри хищно раздувались.
— Яна, — начал он, положив на стол лист бумаги. — Я готов вернуться. Но на моих условиях. Я много думал…
— Ого, перенапрягся, наверное, — шепнула Алёна, но Глеб сделал вид, что не услышал.
— …Я понял, что наш брак трещит по швам из-за твоего доминирования. Вот список. Пункт первый: меня не должны отвлекать бытовыми просьбами после 19:00. Это время моего личностного роста.
— Танчики — это не рост, пап, — вставила Алёна. — Это деградация текстур.
— Алёна, выйди! — взвизгнула свекровь. — Взрослые разговаривают!
— Пусть сидит, — спокойно сказала я. — Это и её дом тоже. Продолжай, Глеб. Что там дальше? Массаж стоп по четвергам?
Глеб покраснел, но продолжил: — Пункт второй: полное управление семейным бюджетом переходит ко мне. Мужчина должен контролировать финансовые потоки. Ты транжиришь деньги на ерунду.
— И пункт третий, — подхватила Таисия Романовна, — ты должна извиниться перед Глебом за то, что выгнала его.
— Я не выгоняла, он сам ушел, — напомнила я. — Ты создала невыносимые условия! — парировал муж. — Атмосфера в доме была токсичной!
Я молча взяла свою папку, открыла её и достала распечатанную таблицу Excel. — Отлично. Теперь послушайте меня. Глеб, ты любишь говорить, что ты — глава семьи и главный актив. Я, как человек с экономическим образованием, решила это проверить. Я положила перед ним лист с графиками. — Вот это — столбец «Доходы». Синим — моя зарплата. Красным, вот эта тонкая, едва заметная линия, похожая на кардиограмму умирающего, — твои случайные заработки. А вот столбец «Расходы». Видишь этот огромный сектор? Это ты. Еда, бензин для твоей машины (кредит за которую плачу я), твои хобби, твой «имидж».
Глеб взял лист, его рука слегка дрогнула. — Ты… ты всё переводишь в деньги! Какая меркантильность! Духовное родство нельзя измерить цифрами!
— Можно, если духовное родство жрёт по полкило буженины за вечер, — парировала я. — А теперь к делу. Ты сказал: «Поживешь без меня — поймёшь». Я пожила. И я поняла.
В комнате повисла тишина. Таисия Романовна прищурилась, чувствуя подвох.
— Что ты поняла? — осторожно спросил Глеб, ожидая раскаяния.
— Я поняла, что у меня освободилось тридцать тысяч рублей в месяц и два часа свободного времени в день. Я записалась на курсы по вязанию и, наконец, купила робот-пылесос, который, в отличие от тебя, не ноет, когда его просят убраться.
Глеб попытался встать в позу: — То есть ты меняешь живого мужа на бездушную машину?!
— Ну почему же бездушную? — удивилась я. — Мы с Алёной зовем его Жорик. Он вежливый, мусор не разбрасывает и всегда возвращается на базу. Ты, Глеб, на базу возвращаешься только тогда, когда у мамы пенсия заканчивается.
— Хамка! — взревела Таисия Романовна. — Собирайся, сынок! Мы уходим! Она тебя не достойна! Найдешь себе нормальную женщину, которая будет ценить!
— Подождите, — остановила я их жестом. — Глеб, ты же хотел вернуться? В глазах мужа мелькнула надежда. Он подумал, что я блефую и сейчас сдам назад.
— Ну… Я готов рассмотреть варианты, если ты примешь мои условия. — Нет, — улыбнулась я. — Я про другое. Твои вещи, которые ты не забрал в прошлый раз. Я их уже собрала. Они в коридоре.
Алёна, словно по команде, открыла дверь в прихожую. Там стояли три клетчатые сумки, туго набитые остатками «величия» Глеба: зимняя куртка, старый спиннинг и коллекция пивных кружек.
— Ты… ты выгоняешь отца ребенка?! — задохнулся Глеб. — Пап, — подала голос Алёна. — Технически, ты сам ушел. Мама просто оформила твой уход юридически грамотно. Кстати, замки мы сменили вчера. Ключ можешь оставить себе на память, как сувенир.
Глеб переводил взгляд с меня на дочь, потом на мать. Его картина мира, где он — Солнце, вокруг которого вращаются планеты, стремительно схлопывалась в черную дыру. — Мама, — жалобно протянул он. — Поехали домой? Таисия Романовна, осознав, что «сокровище» возвращается к ней на ПМЖ бессрочно, вдруг побледнела. Одно дело — защищать сыночку на расстоянии и учить невестку жизни, и совсем другое — снова жить с сорокалетним лбом в "двушке".
— Глеб, — ледяным тоном произнесла она. — Ты должен был проявить твердость, а не устраивать цирк! Я же говорила тебе, как с ней разговаривать! Эх ты…
Они выходили из квартиры под аккомпанемент грохота сумок. Глеб пытался сохранить остатки гордости, но застрял спиннингом в дверном проеме.
— Я подам на раздел имущества! — крикнул он с лестничной площадки. — Давай! — крикнула я в ответ. — Кредит за твой «Форд» и ипотека за дачу записаны на меня, но оформлены в браке. С удовольствием поделю с тобой долги пополам!
Дверь закрылась. Щелкнул новый замок, мягко и надежно.
Мы с Алёной переглянулись.
В экономике есть такое понятие — «избавление от непрофильных активов». Если предприятие приносит одни убытки и требует постоянных дотаций, его нужно ликвидировать. Или вернуть инвестору.
— Бабушка — инвестор? — хихикнула Алёна. — Ага. Контрольный пакет акций теперь у неё. Пусть проводит реструктуризацию.
Мы сидели на кухне, пили чай и смеялись. Я смотрела на дочь и понимала: иногда, чтобы семья стала счастливой, её нужно немного сократить.
— Мам, — вдруг сказала Алёна. — А Жорик там в углу застрял. — Ничего, — махнула я рукой. — Жорик выберется. Он умный.
На улице шёл снег, но у нас было тепло, сухо и, главное, никто не требовал восхищения просто за то, что соизволил существовать. А Глеб… Глеб, наверное, сейчас слушал лекцию Таисии Романовны о том, что он «тряпка». Но это была уже совсем другая история, и, слава богу, не моя.