— Ты правда думала, что эта квартира твоя? Наивная девочка, — усмехнулась свекровь, небрежно стряхивая невидимую пылинку с плеча своего сына, который сидел, опустив глаза в пол. — Документы оформлены на меня. Юридически ты здесь — никто. Просто гостья, которая засиделась. А деньги... считай это платой за проживание в нашей дружной семье.
Анна замерла посреди гостиной. В руках она сжимала стопку тарелок — они собирались ужинать, отмечать пятилетие брака. Фарфор, тонкий, с золотой каемкой, вдруг показался ей невыносимо тяжелым, словно она держала не посуду, а обломки собственной жизни. Звон в ушах заглушил гул работающего телевизора. Ей показалось, что стены комнаты, оклеенные теми самыми обоями, которые она выбирала три месяца назад, начали сдвигаться, чтобы раздавить её.
— Как... на вас? — голос Анны прозвучал чужим, скрипучим звуком. — Валентина Петровна, но ведь мы же... Я же продала бабушкину «однушку». Это были мои деньги. Три миллиона! Мы договаривались, что оформим в долевую собственность. Вы же сами говорили, что так надежнее, что нужно просто время, пока Сережа с кредитами разберется...
Валентина Петровна, женщина с лицом, похожим на застывшую гипсовую маску благопристойности, медленно подошла к столу и взяла яблоко. Она откусила его с громким, сочным хрустом, глядя на невестку с выражением скучающего превосходства. В этом взгляде не было злости. Было что-то хуже — полное, абсолютное равнодушие к чужой боли. Так смотрят на насекомое, которое случайно заползло на чистую скатерть.
— Говорила, — легко согласилась она, пережевывая кусок. — Мало ли что я говорила. Обстоятельства изменились, Анечка. Сереже нужен старт в бизнесе. А квартира — это актив. Я решила, что будет лучше, если она останется в роду. Ты сегодня жена, завтра — нет. А сын у меня один. И метры эти — мои.
Анна перевела взгляд на мужа. Сергей, её Сережа, который еще вчера шептал ей слова любви, который клялся, что они строят «свою крепость», теперь сидел, ссутулившись, и с преувеличенным интересом рассматривал узор на ковре. Его широкие плечи, за которыми она так любила прятаться от невзгод, сейчас казались жалкими и опущенными. Он знал. Он всё знал с самого начала.
— Сережа? — позвала она тихо. — Ты молчишь? Ты слышишь, что мама говорит? Это же наши деньги. Это наследство моей бабушки. Мы же мечтали... Детская, ремонт...
Сергей наконец поднял голову. В его глазах Анна увидела то, от чего внутри все оборвалось и полетело в ледяную бездну. Там был страх. Животный страх перед матерью и раздражение на жену, которая создает «проблемы» своим непониманием.
— Ань, ну чего ты начинаешь? — пробурчал он, нервно дергая ногой. — Мама дело говорит. Сейчас времена сложные. Какая разница, на ком документы? Мы же семья. Живем и живем. Никто тебя не гонит. Просто... так целесообразнее. Мама лучше знает, как активами управлять.
— Целесообразнее? — Анна почувствовала, как к горлу подкатывает горячая, едкая волна. Тарелки в её руках предательски звякнули. — Ты называешь воровство — целесообразностью? Я отдала всё, что у меня было. Я работала на двух работах, пока ты искал себя. Я продала единственное жилье, чтобы мы купили эту «трешку». А теперь я — гостья?
Валентина Петровна громко поставила недоеденное яблоко на стол. Звук удара о столешницу прозвучал как выстрел.
— Не смей повышать голос в моем доме, — ледяным тоном произнесла она. — Ишь, какая быстрая. «Воровство». Тебя здесь приютили, одели, обули. Мой сын на тебя лучшие годы тратит. А ты? Детей нет, борщ вечно недосолен, да еще и права качаешь. Скажи спасибо, что я вообще разрешаю тебе здесь оставаться. На птичьих правах.
Анна медленно поставила тарелки на комод. Движения её были механическими, словно у сломанной куклы. Мир вокруг неё рушился, осыпался штукатуркой иллюзий. Пять лет. Пять лет она верила, что у неё есть семья. Она называла эту женщину «мамой», дарила ей дорогие подарки, возила по врачам, слушала бесконечные истории о её молодости. Она верила мужу, который говорил: «Потерпи, котенок, сейчас маме тяжело, надо уступить». И она уступала. Миллиметр за миллиметром сдавала свои границы, свою личность, а теперь и свое имущество.
— Значит, так, — тихо сказала Анна, и голос её вдруг налился неожиданной твердостью. — Если это твой дом, Валентина Петровна, то верните мне мои деньги. Три миллиона. И мы разойдемся. Я не буду жить в доме, где меня считают приживалкой за мой же счет.
Свекровь рассмеялась. Это был сухой, каркающий смех, похожий на скрежет металла по стеклу.
— Деньги? — она театрально развела руками. — Какие деньги, милочка? У тебя есть расписка? Договор займа? Нет. Ты сама, добровольно, передала средства. Это был подарок сыну. Вклад в семейный бюджет. А бюджет у нас общий. И он уже распределен. Сереже нужна новая машина, мы планируем ремонт на даче. Денег нет. И не будет.
Анна посмотрела на мужа. Он снова отвел глаза, начав ковырять заусенец на пальце.
— Сережа, ты позволишь ей это сделать? — спросила она, чувствуя, как последняя надежда умирает, корчась в муках. — Это же воровство. Чистой воды. Ты же мужчина.
— Мама не ворует, — буркнул он, не глядя на неё. — Она... инвестирует. Ань, не устраивай истерику. Ну куда ты пойдешь? У тебя же никого нет. Живи спокойно. Тебя никто не выгоняет, пока ты ведешь себя нормально. Просто знай свое место.
«Знай свое место». Фраза хлестнула, как пощечина. Пазл сложился. Они не просто забрали деньги. Они хотели купить её покорность. Превратить её в бесправную, зависимую тень, которая будет благодарна за крышу над головой, построенную на её же средства. Это было не просто предательство. Это было рабство, упакованное в обертку «семейных ценностей».
Анна сделала глубокий вдох. Воздух в квартире пах дорогим освежителем с ароматом лаванды, но сквозь него пробивался запах гнили — запах протухших отношений.
— Я поняла, — сказала она.
Она развернулась и пошла в спальню.
— Куда пошла? Мы еще не договорили! — крикнула ей в спину свекровь. — Я требую уважения!
Анна не ответила. Она вошла в комнату, которую еще вчера считала своей спальней, и открыла шкаф. Достала чемодан. Руки дрожали, но действовали четко. Вещи летели внутрь хаотично: джинсы вперемешку с бельем, свитера, документы. Ей не нужно было всё. Ей нужно было только самое необходимое, чтобы выжить.
В дверях появился Сергей. Он выглядел растерянным и испуганным, как ребенок, у которого отняли любимую игрушку.
— Ань, ты чего? Серьезно, что ли? — занюнил он, подходя ближе. — Ну подулась и хватит. Мама просто строгая, ты же знаешь. Она хочет, как лучше. Ну куда ты на ночь глядя?
— Не подходи ко мне, — прошипела Анна, не оборачиваясь. Она застегивала молнию на чемодане, чувствуя, как ногти впиваются в ткань. — Ты для меня умер, Сергей. Пять минут назад. Когда промолчал.
— Да что я сделал?! — взвился он, пытаясь схватить её за руку. — Я просто не хочу ссориться с матерью! Она у меня одна! А жен может быть много!
Анна выпрямилась и посмотрела ему в глаза. Взгляд её был сухим и страшным.
— Вот именно, Сережа. Мама у тебя одна. И ты останешься с ней. Навсегда. В этой квартире, купленной на мои деньги. Живите. Жрите друг друга. Но без меня.
Она подхватила чемодан и толкнула мужа в грудь, освобождая проход. Он отшатнулся, не ожидая такой силы от хрупкой жены. Анна прошла мимо него, как мимо пустого места.
В коридоре стояла Валентина Петровна, скрестив руки на груди. Она торжествующе улыбалась.
— Катись, — бросила она. — Посмотрим, как ты приползешь через неделю. Без денег, без жилья. Кому ты нужна, голодранка? Мы-то выживем. А ты сгниешь в какой-нибудь коммуналке.
Анна обулась, накинула пальто. Она не стала отвечать. Любые слова сейчас были бы бесполезны. Эти люди не слышали других, они слышали только звон монет и шепот собственного эгоизма. Она открыла входную дверь и вышла на лестничную площадку, не оглянувшись. Дверь за спиной захлопнулась с тяжелым, властным стуком, отсекая прошлое.
На улице шел дождь. Холодный ноябрьский ливень, смывающий грязь с тротуаров, но бессильный смыть грязь с человеческих душ. Анна стояла у подъезда, прижимая к себе ручку чемодана, и не знала, куда идти. У неё осталось пять тысяч рублей на карте и пустота впереди.
Слезы, которые она сдерживала внутри, наконец прорвались наружу. Она заплакала беззвучно, горько, позволяя дождю смешиваться с солеными каплями на лице. Ей было жалко не денег. Ей было жалко себя — ту, доверчивую, любящую дуру, которую растоптали, вытерли ноги и вышвырнули, как ненужную ветошь.
— Аня?
Голос прозвучал откуда-то сбоку, из темноты припаркованных машин. Анна вздрогнула и обернулась. Из старенького внедорожника вышел мужчина. В свете фонаря она узнала Игоря — брата своей бывшей коллеги, с которым они пару раз пересекались на общих праздниках. Он жил в соседнем доме.
— Аня, ты? — он подошел ближе, щурясь от дождя. — Что случилось? Почему ты с чемоданом?
Анна попыталась стереть слезы, но только размазала тушь по щекам.
— Игорь... Привет. Да так... Просто... Гуляю, — она попыталась улыбнуться, но губы не слушались, искривившись в жалкой гримасе.
Игорь посмотрел на её мокрое пальто, на дрожащие руки, на темные окна её квартиры на третьем этаже. Он все понял. Без слов.
— Садись в машину, — сказал он просто, беря у неё из рук чемодан. — Быстро. Заболеешь.
— Мне некуда ехать, Игорь. Я... я не могу навязываться.
— Садись, я сказал. Разговоры потом.
В машине пахло кофе и кожей. Тепло ударило в лицо, заставляя дрожь усилиться. Анна стучала зубами о край бумажного стаканчика, который Игорь сунул ей в руки, купив на ближайшей заправке. Он вез её куда-то через ночной город, молча, не задавая вопросов, за что она была ему бесконечно благодарна.
— У меня квартира пустая стоит, бабушкина, — нарушил он тишину минут через двадцать. — Ремонт там, конечно, «советский ампир», но чисто. Жить можно. Поживешь пока там. Платить не надо, только коммуналку.
Анна посмотрела на него, не веря своим ушам.
— Игорь, почему? Мы же почти не знакомы.
Он пожал плечами, не отрывая взгляда от дороги.
— Потому что я видел твою свекровь. Валентина Петровна, кажется? Та еще штучка. Я однажды видел, как она в магазине продавщицу до истерики довела из-за просроченного йогурта. Глаза у неё... злые. Я сразу подумал: не завидую её невестке. Видимо, не зря.
Анна усмехнулась сквозь слезы.
— Да. Не зря. Она у меня квартиру забрала. Мои деньги. Всё, что было.
— Забрать-то забрала, — задумчиво протянул Игорь. — А вот удержит ли... Ты документы сохранила? О продаже своей квартиры? Переводы денег?
— Да, — Анна встрепенулась. — Все выписки из банка, договор купли-продажи моей квартиры... Всё в папке, в чемодане. Я всегда хранила копии. Машинально.
Игорь кивнул, и на его лице появилась жесткая, деловая улыбка.
— Вот и отлично. Мой друг — юрист по семейным делам. Зубастый, как акула. Он таких «мамочек» на завтрак ест. Завтра же поедем к нему. Не плачь, Аня. Слезами горю не поможешь, а вот хорошим иском — вполне. Мы еще посмотрим, кто кого.
Прошло три месяца.
Валентина Петровна сидела на кухне той самой спорной квартиры и пила чай. Руки её слегка подрагивали. На столе лежал конверт с судебным уведомлением. За эти месяцы «гипсовая маска» на её лице пошла трещинами. Краска для волос больше не скрывала седину так тщательно, а под глазами залегли глубокие тени.
Сергей ходил по комнате из угла в угол, как загнанный зверь.
— Мам, ну что делать-то? — ныл он. — Адвокат говорит, шансов мало. У неё доказательств — вагон. Перевод денег со своего счета на мой в день покупки, свидетели, переписка, где ты признаешь, что это её деньги... Суд может признать сделку притворной или обязать нас вернуть сумму как неосновательное обогащение. Три миллиона! Плюс проценты! Плюс моральный ущерб! Где мы возьмем такие деньги?
— Замолчи! — рявкнула Валентина Петровна, ударив ладонью по столу. — Не ной! Я не отдам ей ни копейки! Это мой дом!
— Мам, арест уже наложили! — сорвался Сергей на крик. — Мы не можем ни продать, ни подарить квартиру! Приставы придут описывать имущество, если мы проиграем. А мы проиграем! Ты понимаешь, что мы останемся на улице? Твою дачу тоже арестовали!
В дверь позвонили. Звонок был настойчивым, требовательным. Сергей вздрогнул и замер.
— Не открывай, — прошиптала мать, вжавшись в стул.
— Это полиция, Валентина Петровна! Открывайте! У нас ордер на осмотр помещения!
Сергей обреченно поплелся к двери. Когда он открыл замок, на пороге стояла Анна. Она изменилась. Исчезла та забитая, уставшая женщина в сером пуховике. Перед ним стояла уверенная в себе красавица в элегантном пальто, с новой стрижкой и холодным, спокойным взглядом. Рядом с ней стоял Игорь и коренастый мужчина с папкой документов — судебный пристав.
— Привет, Сережа, — сказала Анна, не переступая порог. — Привет, Валентина Петровна. Я пришла не в гости.
Свекровь выскочила в коридор, растрепанная, в старом халате, совсем не похожая на ту властную королеву, какой была раньше.
— Вон отсюда! — завизжала она. — Вон из моего дома! Я полицию вызову!
— Полиция уже здесь, — спокойно ответил пристав, показывая удостоверение. — Гражданка Смирнова, решением суда с вас и вашего сына взыскана сумма в размере трех миллионов двухсот тысяч рублей в пользу Анны Викторовны. В связи с отказом от добровольного исполнения, мы начинаем процедуру описи имущества. Квартира выставлена на торги в счет погашения долга.
— Как... на торги? — Валентина Петровна схватилась за сердце и осела на банкетку. Лицо её стало серым. — Это ошибка... Сережа, скажи им!
Сергей стоял, прислонившись к стене, и, казалось, даже не дышал. Он смотрел на Анну, на её сияющие глаза, на руку Игоря, который поддерживал её за локоть — бережно, но по-хозяйски уверенно.
— Аня... — прошептал он. — Анечка, может, договоримся? Мы же родные люди. Я все еще люблю тебя. Мама погорячилась... Мы вернем... частями. Лет за десять. Зачем же квартиру отбирать? Нам жить негде будет.
Анна посмотрела на него с жалостью. Не с той жалостью, от которой хочется помочь, а с брезгливостью, с которой смотрят на раздавленного слизняка.
— Родные люди? — переспросила она тихо. — Родные люди не выгоняют на улицу в дождь без копейки денег. Родные люди не называют жену «инвестицией». Ты сделал свой выбор тогда, Сережа. Ты выбрал быть сыном, а не мужем. Вот и будь им. Живи с мамой. Где придется.
Она повернулась к Игорю и кивнула.
— Пойдем, Игорь. Здесь дурно пахнет. Пусть пристав работает.
— Ань! — закричал Сергей, хватая её за рукав. — Ань, прости! Я идиот! Я брошу её, я уйду к тебе! Давай начнем сначала!
Анна аккуратно, двумя пальцами сняла его руку со своего пальто, словно грязную тряпку.
— У тебя больше нет шансов, — ответила она ледяным тоном. — И у нас нет «сначала». У меня есть «сейчас». И в этом «сейчас» тебе нет места.
Она развернулась и пошла вниз по лестнице, цокая каблуками. Звук её шагов эхом разносился по подъезду, звуча как музыка победы. Игорь шел рядом, держа её за руку.
В квартире наверху слышались истеричные крики Валентины Петровны и глухое бормотание Сергея. Но Анна их уже не слышала. Она вышла на улицу. Светило яркое весеннее солнце, отражаясь в лужах, которые когда-то казались ей океанами слез. Воздух пах талым снегом и свободой.
— Куда теперь? — спросил Игорь, открывая перед ней дверь машины. — В новое агентство? Тебе там предлагали должность начальника отдела.
— Да, — улыбнулась Анна, и эта улыбка осветила её лицо, делая его моложе на десять лет. — Сначала на работу. А потом... потом мы с тобой выберем новые обои. В мою новую квартиру. Только уже не серые. Хочу яркие. Желтые, как солнце.
Игорь рассмеялся и завел мотор. Машина тронулась, оставляя позади дом, где остались люди, которые так и не поняли главного: можно отобрать деньги, можно отобрать метры, но нельзя отобрать у человека его достоинство, если он сам решил перестать быть жертвой.
Свекровь и муж остались в прошлом, в плену своей жадности и злобы, запертые в клетке, которую построили собственными руками. А Анна ехала вперед, и дорога перед ней была чистой и прямой.
Прошел год.
Анна сидела на террасе небольшого уютного кафе, помешивая ложечкой капучино. Она ждала Игоря. Жизнь за этот год сделала крутой вираж. Суд она выиграла полностью. Квартиру свекрови продали с молотка, чтобы вернуть долг — покупателей нашлось неожиданно много, район был престижный. Остатка денег Валентине Петровне и Сергею едва хватило на крошечную «однушку» на окраине города, в старом доме с тараканами.
Анна слышала от общих знакомых, что они живут там вдвоем, и их жизнь превратилась в ад. Мать пилит сына за то, что он «упустил такую женщину» и не защитил имущество. Сын пьет и обвиняет мать в жадности, которая лишила их всего. Они грызут друг друга, как пауки в банке, задыхаясь в ненависти и бедности.
А Анна... Анна купила свое жилье. Небольшое, но уютное, и оформила его только на себя. Она научилась главному уроку: доверяй, но проверяй. И никогда, никогда не позволяй никому решать за тебя твою судьбу.
Игорь подошел к столику с огромным букетом белых тюльпанов.
— Задумалась? — спросил он, целуя её в щеку.
— Вспоминала, — ответила Анна, принимая цветы. — Знаешь, я им даже благодарна.
— Благодарна? — удивился Игорь, садясь напротив. — Тем упырям?
— Да. Если бы они не показали свое истинное лицо тогда, я бы, наверное, так и прожила всю жизнь в иллюзиях. Была бы бесплатной прислугой, терпела бы унижения, считала бы копейки. Они вытолкнули меня из зоны комфорта. Жестоко, больно, но действенно. Я стала сильной благодаря им.
Игорь накрыл её руку своей ладонью.
— Ты всегда была сильной, Аня. Просто ты забыла об этом. А теперь вспомнила.
Анна улыбнулась и посмотрела на солнце, пробивающееся сквозь молодую листву. Да, она вспомнила. И больше никогда не забудет.