Гудение в ушах не проходило. Такое бывает, когда давление скачет, или когда слишком долго слушаешь чужой бред и киваешь, боясь расплескать остатки терпения.
Я поправила скатерть. Жирное пятно от майонеза расползалось по накрахмаленной ткани, как плесень. Галина Петровна, моя свекровь, только что шлёпнула ложку с «Мимозой» мимо тарелки, но виновато посмотрела, разумеется, на меня.
— Жанка, ну что ты сидишь как неродная? — гаркнула она на весь зал. — Людям вина подлей! Валерка вон пустой сидит!
Валера, мой муж, сидел не пустой. Он был уже вполне «полный». Красное лицо лоснилось от жары и выпитого. Он развалился на стуле, расстегнув верхнюю пуговицу рубашки, которую я гладила сегодня в шесть утра, и снисходительно улыбался.
— Мам, да ладно тебе. Устала она, — лениво протянул он. — Весь день на ногах, пока мы тут празднуем.
Это должно было прозвучать как защита, но прозвучало как констатация факта: есть господа, а есть прислуга.
Я молча взяла бутылку. Руки не дрожали. Странно, но внутри была какая-то ледяная пустота, хотя в ресторане духота стояла невыносимая. Ростовский май, окна нараспашку, но воздух густой, хоть ножом режь. Тридцать гостей. Юбилей Галины Петровны. «Шестьдесят лет — баба ягодка опять», — гласила безвкусная растяжка над столом, за которую я заплатила три тысячи.
Вообще, за всё заплатила я.
За ресторан, за ведущего, который сейчас нёс какую-то чушь про «тещу-друга человека», за новое платье именинницы, за костюм Валеры. Мой муж вот уже семь месяцев находился в «творческом поиске». Поиск заключался в лежании на диване и рассуждениях о том, что настоящие мужчины за копейки не работают. Я работала риелтором. Без выходных, без праздников, иногда показывая квартиры в десять вечера.
— Жанночка, а ты чего подарок-то не показываешь? — громко спросила золовка, Света. Она сидела по правую руку от матери, вся в золоте, и ковыряла вилкой осетра. — Мама говорила, ты что-то особенное приготовила.
Я замерла. Бутылка в моей руке стала тяжёлой, как гиря.
Подарок лежал в моей сумке. В большом кожаном шоппере, который стоял на стуле у входа, потому что за столом мне места для вещей не нашлось.
— Потом, Свет. Дома, — тихо сказала я.
— А чего дома? — встрепенулась Галина Петровна. Глаза у неё загорелись хищным блеском. — Мы тут все свои! Родня! Сваты вон приехали, тётя Люба из Таганрога... Давай, не томи! Может, путёвку купила? В санаторий?
Валера хмыкнул и потянулся к салату. Он знал, что денег на путёвку у нас нет. Он вообще мало что знал о нашем бюджете, кроме того, что в холодильнике всегда есть еда, а в баке машины — бензин.
— Нет там путёвки, — я попыталась улыбнуться, но губы свело. — Галина Петровна, давайте тост.
— Не увиливай! — свекровь вдруг встала. Её массивное тело в люрексе качнулось. — Валер, ну-ка принеси сумку жены. Посмотрим, как она мать уважает.
— Не надо, — я вскочила. Стул с противным скрежетом проехал по плитке.
В зале повисла тишина. Даже ведущий заткнулся на полуслове. Тридцать пар глаз уставились на меня. Взгляды были разные: у тёти Любы — жалостливый, у Светки — злорадный, у мужа — недоумённый.
— Ты чего? — Валера нахмурился. — Жалко, что ли?
— Там личные вещи, — отрезала я. Голос прозвучал чужим, низким.
Галина Петровна сузила глаза. Она была женщиной простой, но с интуицией, как у таможенной собаки. Если прячут — значит, есть что искать.
— Личные? От мужа и матери? — она перевалилась через стол, опрокинув рюмку. Водка растеклась по скатерти темным пятном. — Валера! А ну дай сюда сумку! Может, она там любовника прячет? Или деньги от семьи крысит?
— Мам, да прекрати...
— Неси, я сказала! — рявкнула она так, что Валера подпрыгнул.
Привычка подчиняться матери у него была вшита в подкорку, глубже, чем инстинкт самосохранения. Он встал и пошел к выходу.
— Валера, не смей, — я шагнула ему наперерез. — Это моя вещь. Не трогай.
Он остановился, глядя на меня сверху вниз. В его глазах, обычно мутновато-добродушных, появилось что-то злое. Раздражение человека, которого заставляют напрягаться на празднике.
— Жан, не начинай, а? — процедил он. — Покажем маме, что там, и всё. Что ты цирк устроила при людях?
Он оттолкнул меня плечом. Легко так, по-хозяйски. Я была в туфлях, нога подвернулась, и я, нелепо взмахнув руками, осела на соседний стул.
Валера схватил мой шоппер.
Я видела всё как в замедленной съемке. Вот он несёт сумку к столу. Вот Галина Петровна вырывает её у него из рук. Вот она переворачивает её прямо над столом, вытряхивая содержимое на блюдо с заливным.
Косметичка, ключи, пачка салфеток, расческа... и плотная пластиковая папка на кнопке.
— Опа! — воскликнула Света. — Документики!
Я хотела крикнуть, но горло перехватило спазмом. Я знала, что сейчас будет. Я готовилась к этому разговору полгода, но хотела провести его иначе. Спокойно, дома, когда документы будут уже оформлены окончательно.
Галина Петровна щелкнула кнопкой. Достала бумаги.
— Договор купли-продажи... — начала читать она по слогам, щурясь без очков. — Студия... двадцать два квадратных метра... улица Ленина... Покупатель... Кравцова Жанна Андреевна.
Тишина стала звенящей. Слышно было, как работает кондиционер и как где-то на кухне звякают тарелки.
— Это что? — тихо спросил Валера. Он даже протрезвел.
Свекровь подняла на меня взгляд. В нём было столько ненависти, что меня обдало жаром.
— Квартиру купила? — прошипела она. — Сама?
— Сама, — я встала. Колени дрожали, но я заставила себя выпрямиться. — В ипотеку. Для Дениса.
Денис — мой сын от первого брака. Ему шестнадцать. Он живет с моей мамой в тесной двушке, пока я «строю счастье» с Валерой в квартире свекрови.
— Для выродка своего? — голос Галины Петровны сорвался на визг. — А мы?! Мы с Валеркой ремонт третий год доделать не можем! У нас кредиты! Валера без работы, у него спина больная! А ты... Ты, крыса тыловая, деньги из семьи воруешь?!
— Я зарабатываю эти деньги! — крикнула я. — Я! Валера копейки в дом не принес за полгода! Я вас всех кормлю!
— Заткнись! — Валера ударил кулаком по столу. Тарелки подпрыгнули. — Ты меня попрекать будешь?! Я работу ищу нормальную, а не барыжу хатами, как ты!
— Ах ты дрянь... — свекровь схватила папку. — На наши деньги купила! На общие! Значит, и квартира общая!
Она прижала документы к груди, словно защищала родину.
— Отдай, — я протянула руку.
— Шиш тебе! — она показала мне кукиш, трясущийся от ярости. — Валера, забери ключи! Вон они, с брелком синим!
Валера послушно выудил из кучи вещей связку ключей. Мои ключи. От той самой студии, где я уже начала клеить обои по ночам, чтобы у сына был свой угол.
— Валера, это уголовщина, — сказала я тихо. — Верни документы и ключи.
— Уголовщина — это у мужа воровать! — заорал он. — Ты на чьи деньги первый взнос внесла? А? С семейного бюджета! Значит, делить будем! Или на меня переписывай, или продадим и долги закроем!
— Ничего я переписывать не буду. Это наследство от бабушки, я его продала и вложила! — соврала я. На самом деле я пахала как лошадь, откладывая каждую премию.
— Врёшь! — вмешалась Света. — Мам, не отдавай! Пусть переписывает! Ишь, деловая! Пришла в нашу семью с голой жопой, а теперь квартирами ворочает!
Люди молчали. Тридцать человек. Родня, друзья. Никто не встал. Никто не сказал: «Ребята, вы что творите?». Тётя Люба стыдливо опустила глаза в тарелку. Остальные смотрели с любопытством, как смотрят на драку собак.
— Заберите у неё всё! — скомандовала Галина Петровна. — Валера, проверь телефон, может она там ещё и деньги прячет!
Муж шагнул ко мне. Я отступила.
В этот момент что-то внутри меня, та самая пружина, которую я сжимала пять лет брака, лопнула. Не со звоном, а с глухим, противным хрустом.
Я посмотрела на Валеру. На его помятое лицо, на пятно от соуса на рубашке, на жадные, трясущиеся руки. И поняла: я не боюсь. Мне просто брезгливо.
— Оставьте себе, — сказала я.
— Что? — он замер.
— Документы. Ключи. Жрите.
Я схватила со стола свой телефон — единственное, что успела выхватить, пока он не накрыл его лапой. Сумку оставила. Там всё равно было пусто, душу они из неё уже вытряхнули.
— Ты куда собралась? — рявкнула свекровь. — А ну стоять! Мы ещё не договорили! Кто за банкет платить будет?!
— У Валеры спросите, — бросила я через плечо. — Он же мужчина.
Я шла к выходу, чувствуя спиной тридцать взглядов. Ноги были ватными, в висках стучало: «Дура, дура, надо было раньше, надо было сразу».
— Если уйдёшь — назад не пущу! — орал Валера мне в спину. — Слышишь, Жанна?! На коленях приползёшь! Кому ты нужна, разведёнка с прицепом!
Я толкнула тяжёлую дверь ресторана. В лицо ударил горячий, пыльный воздух улицы.
Ни документов. Ни ключей от дома (они остались в сумке). Ни ключей от машины. Только телефон и карта в кармане брюк, на которой было ровно пять тысяч рублей до аванса.
Я стояла на тротуаре, и мимо проносились машины. Люди шли по своим делам, смеялись, ругались. Мир не рухнул.
Странно. Меня только что ограбили, унизили, растоптали при всей родне. А мне дышалось... легче.
Телефон в руке звякнул. Сообщение от банка: «Оплата ресторана "Венеция" отклонена. Недостаточно средств».
Я усмехнулась. Я успела перевести всё на накопительный счёт сына, пока шла к двери. Ровно две минуты назад.
Валера там, внутри, сейчас будет очень удивлён, когда официант принесёт счёт на сорок тысяч.
Но это было только начало. Они забрали у меня бумажки. Они не поняли, что забрали у меня повод их жалеть.
Я набрала номер.
— Алло, Стас? Это Жанна. Ты говорил, твоему шефу нужен злой риелтор для сложной сделки? Я согласна. Но мне нужен аванс. И место, где переночевать пару дней.
В трубке помолчали, а потом ответили:
— Жанна? Ты плачешь?
— Нет, — сказала я и вытерла сухую щеку. — Я считаю.
Через три дня они пожалеют, что вообще научились читать.
Офисный диван пах кожзамом и дешёвым кофе. Я открыла глаза, и пару секунд не могла понять, почему потолок в клетку — это были панели «Армстронг». Спина ныла. Шея затекла так, что поворот головы отдавался хрустом, похожим на выстрел.
Семь утра.
Я села, спустив ноги на холодный ламинат. В пустом офисе агентства недвижимости было тихо, только гудел кулер в углу. Мой временный дом. Моя крепость.
На столе лежал телефон. Экран мигал красным, как маяк аварийной тревоги.
Я протянула руку. Семьдесят четыре пропущенных.
Тридцать от Валеры. Двадцать от свекрови. Десять от Светки. Остальные — с незнакомых номеров (наверное, гости, которых заставили скидываться).
— Живая? — в дверях появился Стас. В руках — два стаканчика с кофе. Он выглядел помятым, но в костюме. Стас — мой начальник, циник и, пожалуй, единственный человек, который знал, сколько я зарабатываю на самом деле.
— Живая, — хрипло отозвалась я, принимая кофе. — Спасибо, что пустил.
— Не за что. Твой муж, кстати, звонил мне в три ночи. Орал, что я укрываю беглую преступницу и воровку.
Я чуть не поперхнулась.
— И что ты сказал?
— Сказал, что если он ещё раз наберёт, я вызову наряд в его «ресторан» за хулиганство. Он там, кажется, посуду бил.
Я усмехнулась. Представила эту картину: Валера, красный, потный, орёт на официантов, потому что карта не проходит. Галина Петровна, которая привыкла уходить с банкетов с полными сумками еды, а тут приходится выворачивать карманы.
Я разблокировала телефон. Мессенджеры взорвались.
«Ты нас опозорила! Мы счёт три часа закрывали! Пришлось маме серёжки в залог оставить, пока Света деньги не привезла! Ты не человек, ты тварь!» — это Валера.
«Вернись немедленно! Мы заявление напишем! Ты документы украла!» — это свекровь. Смешно. Документы украли они, но логика у Галины Петровны всегда была альтернативная.
«Жанка, ты дура? У тебя ипотека неоплаченная, Валера сказал. Мы сейчас в банк пойдём, скажем, что ты мошенница!» — это Светка.
Ипотека.
Внутри похолодело. Студия. Моя маленькая студия для сына. Я оформила её полгода назад. Тайком. Первый взнос — мои накопления за два года. Ежемесячный платёж — тридцать тысяч.
Проблема была в одном: я платила её хитро. Чтобы Валера чувствовал себя «мужиком», я переводила свою зарплату на его карту, а уже с неё мы платили коммуналку, еду и... мою тайную ипотеку. Я говорила ему, что это «помощь маме». Он не вникал. Ему нравилось видеть большие суммы на своём счету.
Юридически это значило, что платежи шли со счёта мужа. В суде он легко докажет, что квартира оплачивалась из «семейного бюджета». А значит — раздел 50 на 50.
— Стас, мне нужен доступ к базе Росреестра, — сказала я, вставая.
— Работаешь с утра? — удивился он.
— Нет. Копаю могилу. Семейную.
Я села за свой рабочий компьютер. Пальцы летали над клавиатурой. Мне нужно было проверить одну догадку.
Валера всегда говорил, что денег нет, потому что мы «помогаем родителям». Точнее, его маме. У Галины Петровны была дача в пригороде Ростова — старый домик, который «разваливался». Последние три года мы вбухивали туда прорву денег. Новая крыша — 200 тысяч. Забор — 150 тысяч. Скважина, септик, окна...
«Жанночка, ну это же для нас! Для внуков!» — пела свекровь, когда я заикалась, что нам самим ремонт нужен. — «Вот помру, всё вам останется!»
Я открыла выписку ЕГРН. Ввела кадастровый номер дачи. Сердце стучало в горле, как пойманная птица.
Загрузка...
Собственник: Кравцова Светлана Викторовна.
Дата перехода права: 12.08.2023.
Три года назад.
Ровно за месяц до того, как мы начали «капитальный ремонт».
Я смотрела на монитор и не верила глазам. Галина Петровна подарила дачу дочери. Тихо. Через дарственную. А потом три года доила сына и невестку, заставляя нас ремонтировать чужую собственность.
— Вот же... — выдохнула я.
Значит, каждый рубль, который я отрывала от себя, от сына, от своей мамы — шёл в карман этой наглой, размалёванной Светке? Той самой, которая вчера ковыряла осетра и требовала подарки?
Телефон снова зазвонил. Валера.
Я нажала «Принять».
— Ну что, нагулялась? — голос мужа был сиплым. Видимо, орал он долго. — Значит так. Домой можешь не возвращаться, пока на коленях не извинишься. Маме плохо. Скорую вызывали. Давление двести. Ты её в гроб вогнала!
— Как дача, Валер? — спросила я тихо.
— Что? — он поперхнулся. — При чём тут дача? Ты зубы не заговаривай! Ты нас на деньги кинула! Счёт в ресторане...
— Крыша не течёт? — перебила я. — Металлочерепица, которую мы в кредит брали, хорошо лежит? А забор из профнастила? Светке нравится?
— Какой Светке? Маме...
— Валера, ты идиот или притворяешься? — я говорила спокойно, и от этого спокойствия ему на том конце стало страшно. Я слышала, как он замолчал. — Мама твоя переписала дачу на Свету три года назад. Мы с тобой три года ремонтировали дом твоей сестры. За наш счёт.
В трубке повисла тишина. Такая плотная, что я слышала, как у него на фоне работает телевизор.
— Ты врёшь, — неуверенно сказал он. — Мама сказала, это наследство...
— Закажи выписку, — бросила я. — И спроси у мамы, почему она подарила дом дочке, а деньги на ремонт сосала из нас. Всё, Валер. Разговор окончен. Документы на студию можете оставить себе. В суде они вам пригодятся.
Я сбросила вызов.
Руки тряслись. Не от страха. От ярости. От осознания того, какой же слепой дурой я была. Я экономила на стоматологе, ходила в пуховике пять сезонов, чтобы «помочь маме». А мама строила гнёздышко для любимой доченьки руками «лохушки-невестки».
— Стас, — я повернулась к шефу. — Мне нужен адвокат. Самый зубастый, какой у нас есть.
— Зуев? — Стас поднял бровь. — Он дорогой.
— Он того стоит. Я хочу не просто развод. Я хочу вернуть каждый рубль, вложенный в этот гадюшник.
День прошел как в тумане. Я работала. Злость — отличное топливо. Я провела три показа, закрыла сделку по аренде, которая висела неделю. Мне нужны были деньги. Прямо сейчас.
Карту мужа я заблокировала ещё утром. Это была моя зарплатная карта, просто выпущенная на его имя (допка). Он, видимо, этого не понял, потому что в обед мне пришло уведомление: «Попытка списания 1500 р. Магазин "Красное и Белое". Отказ».
Похмелиться не получилось. Бедный.
К вечеру началось самое интересное.
Я сидела в офисе, составляя список имущества для иска. Звонок. Свекровь.
Я не стала брать. Пусть помаринуется.
Через минуту — сообщение. Голосовое.
Я нажала play. Динамик выплюнул визгливый голос Галины Петровны:
«Жанна! Ты что мужу наговорила? Какая дача? Ты совсем с ума сошла от жадности? Валера сам не свой ходит! Если ты сейчас же не переведёшь деньги за ресторан, я в полицию пойду! Ты у меня сумку украла! С деньгами!»
Она шла ва-банк. Лучшая защита — нападение. Она понимала, что если Валера поверит про дачу, он может взбунтоваться. Ей нужно было сделать виноватой меня. Срочно.
Я написала ответ:
«Галина Петровна, статья 1102 ГК РФ. Неосновательное обогащение. У меня все чеки на стройматериалы сохранены. И выписка из ЕГРН у меня на столе. Готовьтесь продавать дачу, чтобы вернуть мне долг. А заявление пишите. Вместе посмеёмся, когда я покажу видео с камер ресторана, где вы мою сумку потрошите».
Отправила.
Галочки стали синими мгновенно. Она прочитала.
И замолчала.
Я знала этот тип людей. Они громкие, пока чувствуют силу. Пока думают, что жертва будет плакать и оправдываться. Но стоит показать зубы — настоящие, юридические клыки — они впадают в ступор.
Но я недооценила Валеру.
В восемь вечера, когда я уже собиралась стелить себе на диване, в дверь офиса забарабанили.
Агентство находилось на первом этаже жилого дома, вход с улицы. Дверь была стеклянная, но с жалюзи.
Я подошла. Через щель было видно Валеру. Он был пьян, но не в стельку, а в ту опасную стадию, когда море по колено. И он был не один. Рядом стояла Света.
— Открывай! — заорал он, пнув дверь. — Я знаю, что ты там! Машина твоя стоит!
— Жанна, выходи по-хорошему! — визжала Света. — Верни деньги, воровка!
Я повернула замок. Не потому что испугалась. А потому что стекло они могли разбить, а платить за него пришлось бы мне.
Я открыла дверь, но осталась на пороге.
— Чего надо?
Валера шагнул вперёд. От него пахло перегаром и чужим потом — видимо, рубашку так и не сменил.
— Ты... — он ткнул в меня пальцем. — Ты зачем мать довела? Она лежит, встать не может! Придумала какие-то сказки про дачу!
— Это не сказки, Валер, — я скрестила руки на груди. — Спроси у сестры. Вон она стоит, глазки прячет.
Света действительно отвела взгляд. Она была наглой, но трусливой.
— Да какая разница, на кого оформлено! — взвизгнула она. — Это мамино дело! А ты в чужой карман не лезь! Ты лучше скажи, где деньги? Мы сегодня в магазин пошли, а карта не работает! Ты что, заблокировала?
— Это моя карта, Света. Мои деньги.
— Ты жена! — заорал Валера. — Всё общее! Разблокируй немедленно! Мне кредит завтра платить!
— За машину? — уточнила я. — За твою «Тойоту», на которой ты таксуешь раз в месяц для души? Сам плати. Или продай.
— Ты... ты совсем берега попутала? — Валера смотрел на меня так, будто у меня выросла вторая голова. Он искренне не понимал. Как это? Сломался банкомат? Игрушка перестала давать деньги? — Жанна, не дури. Поехали домой. Мама простит, если ты извинишься и компенсируешь...
— Компенсирую? — я рассмеялась. Это был нервный, злой смех. — Валера, ты не понял. Я не вернусь. Никогда.
— А куда ты денешься? — он ухмыльнулся, криво, гадко. — Квартира-то — мамина. Студия твоя — под арестом будет, мы позаботимся. Документы у нас. Ты бомж, Жанна. Никто.
Он шагнул ближе, нависая надо мной. Раньше я бы отступила. Раньше я бы заплакала.
Но сейчас я вспомнила выписку из ЕГРН. Вспомнила его лицо в ресторане, когда он тряс мою сумку.
— Уходи, — тихо сказала я.
— А то что? — он схватил меня за локоть. — Поедешь со мной! Я сказал! Я муж!
В этот момент за моей спиной возникла тень.
— Проблемы?
Стас. Он не ушёл домой. Он сидел в кабинете тихо, как мышь, но сейчас вышел. Стас был на голову выше Валеры и занимался боксом.
Валера отдернул руку, как от огня.
— Это семейное дело! — взвизгнула Света. — Не лезьте!
— Это территория частной фирмы, — спокойно сказал Стас. — У вас три секунды. Раз. Два...
Валера сплюнул на асфальт.
— Ладно. Ладно, сука. Ты ещё приползёшь. Жрать захочешь — приползёшь. Только мы тебя не примем.
Они ушли. Я видела, как Валера дёргает ручку своей машины, как кричит на сестру.
Я закрыла дверь и сползла по ней на пол.
— Спасибо, — сказала я Стасу.
— Не за что. Ты как?
— Нормально. — Я подняла голову. — Стас, мне нужно продать ту студию. Срочно. Пока они не наложили арест. Я знаю, что без документов сложно, но я восстановлю их как утерю. Завтра же.
— Успеешь? — он сомневался.
— У меня нет выбора.
Я сидела на полу и думала. Они уверены, что я сломаюсь. Они уверены, что документы у них — это козырь. Они не знают одного: я риелтор. Я знаю, как восстановить документы за три дня.
И я знаю, что завтра день платежа по ипотеке за их квартиру. Той самой, где мы жили. Она оформлена на свекровь, но платила-то я. Всегда я.
Завтра Галине Петровне придёт смс от банка. «Платёж просрочен».
А денег у них нет. Света свои не даст — она удавится. Валера пустой.
Война началась. И пленных я брать не буду.
Через три дня. Ровно через три дня, когда банк начнёт звонить свекрови, а Валера поймёт, что бензин кончился, они придут. Не я к ним. Они ко мне.
Я встала, отряхнула брюки и пошла варить кофе. Ночь предстояла длинная. Нужно было составить иск так, чтобы они остались не просто без дачи, а без штанов.
Первый день прошел в гробовой тишине. Телефон молчал, но это было то самое затишье перед бурей, когда воздух электризуется так, что волосы на руках встают дыбом. Я восстанавливала сим-карту, перевыпускала ключи от машины (дубликат был у мамы, слава богу), писала заявление на восстановление документов на квартиру. Как риелтор, я знала все ходы: выписка из ЕГРН — это главное, а красивая бумажка с печатью, которую они украли — просто макулатура, фетиш для старых людей.
На второй день начались звонки.
Сначала звонил банк. Не мне. Галине Петровне. Я знала это, потому что в 10 утра мой телефон, который я наконец включила, взорвался сообщениями от свекрови:
«Жанна! Они звонят! Требуют платёж! Ты почему не заплатила?! Срочно переведи 28 тысяч, иначе пени пойдут!»
Я прочитала и заблокировала экран. Я представляла, как она мечется по своей трёхкомнатной квартире, в которой я пять лет делала ремонт, покупала шторы, меняла сантехнику... Квартире, которая по документам принадлежала ей, а платила за неё я.
«Ипотека на маму, чтобы налог меньше был», — говорил Валера пять лет назад. Я тогда кивнула. Дура влюблённая.
В обед позвонил Валера.
— Жан, ну хватит, — голос был усталый, давящий на жалость. — Мать с сердцем лежит. Ну, погорячились. Ну, с кем не бывает? Ты же умная баба, понимаешь — семью рушить из-за бумажек глупо. Возвращайся. Я даже на работу выйду, обещаю. У Лёхи в таксопарке место есть...
— Документы где? — спросила я сухо.
— У мамы. Она отдаст. Честное слово. Ты только платёж внеси, а то её коллекторами пугают.
— Пусть Света внесёт. Она же теперь владелица дачи с новым ремонтом. У неё деньги должны быть.
Валера засопел.
— У Светки нет сейчас. Она шубу купила. В кредит.
Я рассмеялась. Громко, зло, до слёз. Шубу. В Ростове. В мае. В кредит.
— Это не мои проблемы, Валера.
— Ты пожалеешь! — он снова сорвался на визг. — Ты одна останешься! Кому ты нужна в 36 лет?!
Я нажала «отбой».
На третий день они пришли.
Я ждала их. Стас тоже ждал — он специально остался в офисе, сидел в переговорной за стеклом, делая вид, что читает договор.
Дверь открылась тихо. Никаких пинков, никаких криков.
Первой вошла Галина Петровна. Она выглядела... сдувшейся. Люрекс потускнел, причёска «хала» съехала набок. За ней плёлся Валера — небритый, в той же несвежей рубашке. Светы не было. Видимо, берегла нервы (и шубу).
Свекровь подошла к моему столу и положила передо мной папку. Ту самую, пластиковую, на кнопке. Сверху звякнула связка ключей.
— Забирай, — сказала она глухо. — Подавись.
Я не прикоснулась к вещам. Просто смотрела на неё.
— Мы тебя прощаем, — вдруг выдала она.
Я моргнула. Мне показалось, я ослышалась.
— Что?
— Мы тебя прощаем, — повторила она громче, выпрямляя спину. В глазах снова появился тот самый блеск — смесь наглости и святой уверенности в своей правоте. — Ты устроила скандал на юбилее. Ты опозорила нас перед роднёй. Ты бросила мужа в трудной ситуации. Но мы — люди верующие. Мы решили дать тебе шанс.
Валера кивнул, поддакивая.
— Жан, мама права. Возвращайся. Мы забудем этот бзик. Только давай договоримся: бюджет теперь буду вести я. Чтобы без сюрпризов. И квартиру эту... студию... перепишем на меня. Ну, чтобы по-честному. Ты же на наши деньги её купила.
Я смотрела на них и чувствовала, как внутри меня умирает последняя капля жалости. Я думала, будет больно. Я думала, я буду плакать. Но я чувствовала только брезгливость, как будто наступила в грязь.
Они реально верили, что я — ресурс. Функция. Банкомат с функцией уборки и секса. И что если банкомат сломался, его надо просто пнуть и перезагрузить.
— Вы закончили? — спросила я.
— Жанна, не наглей, — нахмурилась свекровь. — Платёж сегодня до шести вечера. Иди в банк. И да, мы вечером ждём ужин. У меня давление, готовить не могу.
Я открыла ящик стола. Достала плотный конверт.
— Это вам.
— Что это? Деньги? — глаза Валеры загорелись.
— Почти. Это исковое заявление. И копия заявления в полицию.
Галина Петровна побледнела так, что тональный крем стал похож на штукатурку.
— В полицию? На родную мать?!
— На гражданку Кравцову Г.П., которая незаконно удерживала мои документы и личные вещи, — поправила я. — А иск — о разделе имущества и взыскании неосновательного обогащения.
Я выложила на стол распечатки.
— Вот чеки. На крышу дачи. На забор. На скважину. На мебель, которую вы увезли туда. Всего на миллион восемьсот тысяч рублей. Поскольку дача принадлежит вашей дочери Светлане, а платила я — это неосновательное обогащение. Суд заставит Свету вернуть мне эти деньги.
— Ты... ты не посмеешь! — задохнулась свекровь. — Это же подарок!
— Нет договора дарения денег, — я улыбнулась, но улыбка вышла хищной, риелторской. — Значит, это долг. А насчёт ипотеки за вашу квартиру, Галина Петровна... Я больше не плачу. Платите сами. Или продавайте. Мне всё равно.
— Нас выселят! — взвизгнул Валера. — Ты понимаешь?! Нас выселят на улицу!
— У Светы есть дача. С новым ремонтом. Живите там.
В кабинете повисла тишина. Та самая, страшная, когда рушится мир. Валера смотрел на меня, и я видела, как в его глазах сменяются эмоции: гнев, страх, и наконец — осознание. Он понял, что кормушка закрылась. Навсегда.
— Ты т**рь, Жанна, — прошептал он. — Я тебя любил. А ты... ты просто расчётливая с((а.
— Нет, Валера. Я просто устала быть удобной.
— Пошли отсюда! — Галина Петровна схватила папку со стола (мою папку!). — Ничего ты не получишь! Я в суде скажу, что ты нас била! Что ты наркоманка! Я тебя уничтожу!
— Папку кладите, — раздался спокойный голос от двери.
Стас вошёл в кабинет. Он не кричал. Он просто стоял, скрестив руки на груди — большой, спокойный, уверенный.
— Вы кто такой?! — взвизгнула свекровь, но папку выронила. Она шлёпнулась на стол.
— Свидетель, — сказал Стас. — И юрист. Камеры в офисе пишут звук, Галина Петровна. Вашу угрозу про клевету суд оценит.
Свекровь сжалась. Она вдруг стала маленькой, старой и жалкой. Она поняла, что её крик здесь не работает. Что здесь — не кухня, где можно давить авторитетом. Здесь — территория закона и силы.
— Валера, пошли, — прошамкала она, хватая сына за рукав. — Бог ей судья. Бог накажет.
Они уходили. Сгорбленные, злые, но побеждённые. Валера оглянулся у двери. В его взгляде не было любви. Была злоба побитой собаки, у которой отобрали кость.
— Ключи от квартиры верни, — бросил он.
Я достала связку из кармана. Отцепила ключ от машины (она была моя, купленная до брака). Остальные кинула ему.
Ключи звякнули об пол. Он нагнулся, поднял их, буркнул что-то матерное и вышел.
Дверь закрылась.
Я осталась стоять посреди офиса. Ноги дрожали. Сердце колотилось где-то в горле.
— Ты как? — спросил Стас, подходя ближе.
— Не знаю, — честно сказала я. — Хочется помыться.
— Это нормально. Грязь смывается.
Прошел месяц.
Я сидела на полу в своей студии. Мебели ещё не было — только надувной матрас и пара коробок. Сын, Денис, сидел рядом и настраивал гитару.
— Мам, а тут акустика классная, — сказал он, бренькнув по струнам. — Эхо такое...
— Обживёмся — пропадёт эхо, — улыбнулась я.
Было тихо. Никто не орал. Никто не требовал подать, принести, оплатить.
Победа? Не знаю.
Цена оказалась высокой. Валера действительно пытался меня уничтожить. Он писал гадости в соцсетях, звонил моим клиентам (хорошо, что я предупредила всех заранее), караулил у подъезда. Пришлось сменить номер, поставить сигнализацию и нанять адвоката для защиты чести и достоинства.
Свекровь слегла по-настоящему. Не от горя, а от злости. Ипотечную квартиру банк выставил на торги — платить им было нечем. Светка отказалась продавать дачу («Это моё!»), и теперь они всей семьёй грызлись в однушке у какой-то дальней тётки.
Суды идут. Это долго, дорого и нервно. Света наняла юриста, пытается доказать, что ремонт был «подарком». Я собираю чеки, вызываю свидетелей-строителей.
Иногда, по ночам, мне бывает страшно. Я одна. Мне 36. У меня ипотека, сын-подросток и война с бывшей роднёй. Денег в обрез. Стас нагрузил работой, я пашу по двенадцать часов.
Но вчера я шла домой с работы. Купила пиццу. Пришла, села на этот матрас. И поняла одну вещь.
Я не вздрагиваю, когда слышу звук ключа в двери. Я знаю: это идёт мой сын.
Я больше не «приставка» к мужу. Я — это я.
Денис заиграл что-то спокойное, перебирая струны.
— Мам, — сказал он вдруг. — Ты красивая, когда не плачешь.
Я посмотрела на своё отражение в тёмном окне. Уставшая женщина с кругами под глазами. Растрёпанная. В домашней футболке.
Красивая? Может быть.
Свободная — точно.
Я откусила кусок пиццы. Она была остывшая, но вкуснее я ничего не ела за последние пять лет.
— Сыграй ещё, — попросила я.
И он сыграл. Музыка заполнила пустую комнату, вытесняя остатки страха.
Война ещё не закончена. Но первую битву — за саму себя — я выиграла.
Жду ваши мысли в комментариях! Не забывайте ставить лайки и подписываться — это лучшая мотивация для меня!
