Меня зовут Лена. Мне двадцать семь. Четыре года назад я вышла замуж за Кирилла, и до сих пор некоторые люди считают, что мне невероятно повезло. Кирилл — сын Павла Семёновича, владельца сети строительных гипермаркетов «СтройГрад». У них дом в Барвихе, у них водитель, у них домработница, у них всё, что полагается по статусу.
У меня — диплом филфака, мама в Твери, папа инженер на пенсии и профессия, которая моей свекрови кажется неприличной. Я работаю официанткой. В хорошем месте, между прочим. «IL Forno» — итальянский ресторан в центре, средний чек выше, чем у многих, и клиенты приличные. Но для Инги Вячеславовны это всё равно что стоять с лотком у метро. Она не упускает случая напомнить.
В тот четверг я должна была отдыхать. Утром позвонил Кирилл и сказал, что вечером родители устраивают ужин для немецких партнёров, выбрали «Пушкинъ», но я могу не приходить, потому что мама считает, что моё присутствие… как бы это мягче… отвлекает от деловой атмосферы.
Я ответила: хорошо, Кирюш, я поняла. Положила трубку и через минуту набрала сменного администратора.
— Алла, у кого сегодня смена в «Пушкинъ»? На банкет?
Алла замялась.
— Лен, там Кристина должна была, но она вчера ногу подвернула. А что?
— Я выйду, — сказала я. — У меня окно.
— Ты уверена? Это не наш ресторан, там свои официанты, ты просто подработка…
— Я уверена.
Она не спрашивала зачем. Алла давно знает, что я иногда задаю странные вопросы и принимаю неожиданные решения. И никогда не объясняю.
Вечером я надела униформу «Пушкинъ» — строгий чёрный фартук поверх белой блузы, волосы в пучок, минимум косметики. Зал «Петровский» на втором этаже. Круглый стол на восемь персон. Белая скатерть, хрусталь, тяжёлые приборы.
Они пришли ровно в семь. Павел Семёнович — широкий, седой, с лицом человека, привыкшего платить. Инга Вячеславовна — худая, с идеальным каре и платьем от Максим Черницова. Кирилл — серый пиджак, нервный взгляд, сразу сел с краю. Два немца. Я запомнила их имена, когда метрдотель продиктовал рассадку: Ханс Мюллер и Клаус Вагнер. Потом ещё пара мужчин в дорогих костюмах — видимо, юристы.
Я стояла у сервировочного столика с минералкой, когда Инга Вячеславовна подняла голову и посмотрела прямо на меня. Она не удивилась. Наоборот, уголок её губ дёрнулся вверх, как будто она только что выиграла маленький спор с самой собой.
— Леночка? — пропела она так, чтобы слышали соседние столы. — Какая неожиданность! А мы думали, у тебя сегодня выходной.
Я подошла, держа в руках графин.
— Здравствуйте, Инга Вячеславовна. Здравствуйте, Павел Семёнович. Подменила коллегу.
— Подменила, — повторила она с расстановкой, словно пробуя слово на вкус. — Какая ты у нас трудолюбивая.
Кирилл сжал салфетку. Он не смотрел на меня.
— Ну что ж, — свекровь обвела взглядом стол и остановилась на немцах. — Это наша невестка, господа. Лена. Она у нас работает в общепите. Знаете, есть такие милые уютные местечки, где кормят недорого и быстро. Очень демократично.
Ханс Мюллер вежливо кивнул. Клаус Вагнер взглянул с лёгким любопытством.
— Вы давно здесь? — спросил он по-английски с сильным акцентом.
Инга Вячеславовна тут же перехватила инициативу:
— О, Лена немного говорит по-вашему. Правда, Лена? Курсы в школе, наверное. Леночка, ты же учила немецкий в школе? Расскажи гостям, как твои успехи.
Я опустила глаза и чуть заметно, будто стесняясь, повела плечом.
— Немецкий… сложно. Ich... я помню немного. Das ist... э-э... стол. Der Tisch. — Я запнулась и виновато улыбнулась.
Инга Вячеславовна удовлетворённо откинулась на спинку стула.
— Вот видите, господа, наши молодые люди всё ещё помнят школьную программу. А мы уже и забыли всё.
Немцы переглянулись. Клаус Вагнер сказал что-то Хансу на чистом немецком, быстро, почти шёпотом:
— Die Schwiegertochter ist Kellnerin? Seltsame Familie. Aber das Essen hier ist gut, wenigstens etwas.
Невестка — официантка? Странная семья. Но еда здесь хорошая, хоть что-то.
Я стояла с графином и смотрела в скатерть. Я понимала каждое слово. Каждое чёртово слово. Десять лет назад я сдавала Goethe-Zertifikat C1, чтобы поступить в Гейдельберг. Десять лет назад я носила тяжёлые тома по германистике из университетской библиотеки, мечтая о стажировке. Я не прошла по конкурсу, денег на платное обучение у родителей не было, и вместо Германии осталась Москва, филфак, а потом ресторан. Но язык остался. Он никуда не делся.
Я медленно разлила воду по бокалам.
— Лена, — подал голос Кирилл, — ты иди, мы позовём, если понадобится.
Он сказал это так, будто отгонял надоедливую муху.
— Конечно, — тихо ответила я. — Приятного аппетита.
Я отошла к стойке раздачи и стала следить за их столом краем глаза.
Они заказали много. Фуа-гра, улитки, стейки с кровью, ризотто с белыми грибами. Я сама принимала заказ. Когда дошло до вин, Инга Вячеславовна колебалась.
— Нам что-то… ну, вы понимаете, статусное. Но не слишком тяжёлое. Мальчики, вам какое?
Кирилл пожал плечами. Немцы вежливо ждали.
Я сделала шаг вперёд, держа в руках папку с картой вин.
— Могу предложить Barolo от Pio Cesare, 2016 год. — Мой голос звучал ровно, буднично. — Оно достаточно структурированное, чтобы подойти к стейкам, и при этом не доминирует над птицей. У них сейчас очень удачная винтажная линейка.
Инга Вячеславовна уставилась на меня с таким видом, будто заговорил её собственный диван.
— Ты разбираешься в вине?
— Учила, — скромно ответила я. — На работе требуют.
Она поморщилась и закрыла тему жестом.
— Хорошо, неси своё Бароло.
Я принесла вино, открыла, дала попробовать. Кирилл смотрел в тарелку. Павел Семёнович одобрительно кивнул, не поднимая глаз от телефона. Немцы одобрительно загудели.
Вечер тянулся. Я подавала, убирала, меняла пепельницы, доливала. Инга Вячеславовна раза три вставляла фразы вроде «А вот Леночка у нас мастер сервировки» или «Невестка устала, набегалась за день, а мы тут сидим». Кирилл молчал. Он всегда молчит, когда мать говорит обо мне в таком тоне.
Один раз, когда я наклонялась, чтобы убрать тарелку, Ханс Мюллер тихо, почти не разжимая губ, спросил меня по-немецки:
— Sie verstehen uns, nicht wahr?
Вы понимаете нас, не так ли?
Я замерла на секунду. Потом подняла на него глаза и медленно, очень медленно, так, чтобы это выглядело как усилие, проговорила:
— Entschuldigung... ich verstehe nicht. Bitte langsamer?
Извините, я не понимаю. Пожалуйста, медленнее.
Он кивнул, и на его лице мелькнуло что-то вроде разочарования.
— Не важно.
Я отошла. Руки под подносом дрожали.
В половине одиннадцатого они начали собираться. Инга Вячеславовна надела шубу, не глядя в мою сторону. Павел Семёнович расплатился картой, не спросив счёт. Кирилл подошёл ко мне, когда все уже ждали внизу.
— Лен, ты на такси? Поздно уже.
— На такси, — ответила я.
Он помялся.
— Мама сегодня немного… ну ты понимаешь, стресс, сделка. Не бери в голову.
Я улыбнулась той самой улыбкой, которой улыбаюсь ему уже четыре года.
— Конечно, Кирюш. Не беру.
Он ушёл.
Я сдала смену, переоделась, вышла на улицу. Мартовский ветер хлестал по щекам мокрым снегом. Я стояла под козырьком ресторана и смотрела, как его машина сворачивает с Тверской на Воздвиженку.
Потом я достала телефон и набрала мамин номер.
— Мам, ты не спишь?
— Леночка, что случилось? Полпервого ночи.
— Ничего, мам. Просто… ты помнишь, я рассказывала про Гейдельберг?
Мама молчала.
— Помню, дочка.
— Я не зря туда ездила, мам. Не зря.
Я нажала отбой.
В такси я сидела и смотрела на мокрые улицы. Водитель молча вёл машину, из динамиков лилось радио. Я думала о том, что они даже не спросили. Ни Кирилл, ни свекровь — никто не спросил, почему из всех ресторанов города немецкие партнёры выбрали именно «Пушкинъ» именно в тот вечер, когда я подменила Кристину.
Никто не спросил, почему я так спокойно согласилась работать в выходной, хотя обычно я огрызаюсь, когда меня дёргают.
Никто не заметил, что перед тем, как принять заказ, я три минуты изучала винную карту, которую знаю наизусть уже два года.
Они видят только фартук и пучок. Они слышат только то, что хотят слышать.
Их немецкие партнёры приедут ещё не раз. Сделка сложная, контракт объёмный, переводчик нужен будет на всех этапах.
А переводчика у них пока нет.
Я закрыла глаза и улыбнулась в темноте салона.
Пусть думают, что я просто милая официантка, которая коверкает «der Tisch».
До подписания ещё неделя.
Прошло четыре дня после того ужина.
Четыре дня я выходила в смены, улыбалась гостям, носила тяжёлые подносы и ждала. Я точно знала, что они позвонят. Вопрос был только когда.
Кирилл приехал домой в среду вечером, хотя обычно в середине недели он ночевал у родителей – там бассейн, сауна и домработница, которая гладит рубашки так, как я никогда не научусь. Я сидела на кухне с ноутбуком, изучала сайт налоговой службы и параллельно читала старую переписку с риелтором, которая всё ещё ждала ответа.
Квартиру в Твери я выставила на продажу месяц назад. Без объявлений, без табличек на подъезде. Просто спросила у одной хорошей знакомой, не хочет ли она купить двушку в центре. Она хотела. Оставалось только подписать договор.
Кирилл зашёл на кухню, открыл холодильник, долго смотрел внутрь.
— Есть что поесть? — спросил он, не оборачиваясь.
— Суп на плите. Котлеты в контейнере.
Он достал тарелку, поставил в микроволновку. Я смотрела на его широкую спину, на дорогой пиджак, брошенный на спинку стула, и вспоминала, как четыре года назад мама плакала на моей свадьбе. Не от счастья.
— У отца проблемы, — сказал Кирилл, не поворачиваясь. — Налоговая заблокировала счета.
Я не ответила. Микроволновка пискнула.
— Говорят, техническая ошибка. Какой-то юрист неправильно заполнил декларацию. Но пока разберутся, пройдёт неделя, может, две. А завтра нужно платить по контракту с поставщиками.
Он сел за стол, подвинул тарелку, но не притронулся к еде.
— Сколько нужно? — спросила я.
Кирилл поднял на меня глаза. В них было что-то похожее на благодарность, но скорее усталость.
— Пятьдесят миллионов. Но мы найдём. Отец говорит, инвесторы заходят, немцы эти. Если закроем сделку, всё будет.
— Закроете?
— Должны. Через неделю подписание. Осталось только переводчика найти. Прежний вчера попал в аварию, сломал ногу, в гипсе. Срочно ищем кого-то с хорошим немецким.
Я молчала.
Кирилл вздохнул и отодвинул тарелку.
— Мать предлагает… ну, она считает, что ты могла бы помочь. Пока не нашли профессионала. Просто технический перевод, чтобы немцы не чувствовали себя брошенными. Ты же в школе учила, освежишь за пару дней.
— Я работаю, — тихо сказала я. — У меня смены.
— Ну возьми отпуск за свой счёт. Или увольняйся вообще. Сколько можно таскать тарелки?
Он сказал это без злости. Скорее с усталым недоумением. Я смотрела на его пальцы, которые мяли край салфетки, и думала о том, что он даже не спрашивает. Он предлагает. Он ставит перед фактом.
— Я подумаю, — ответила я.
Кирилл кивнул, встал и ушёл в спальню, даже не поужинав.
Я осталась на кухне. Закрыла ноутбук, налила себе чай и долго сидела, глядя в тёмное окно.
На следующий день приехала Инга Вячеславовна.
Она не звонила, не предупреждала. Просто открыла дверь своим ключом — когда-то я сама отдала ей дубликат, потому что Кирилл сказал «мама должна чувствовать себя как дома». Теперь я жалела об этом каждый раз, когда слышала поворот замка.
Она вошла в прихожую, брезгливо оглядела мои туфли, небрежно брошенные у зеркала, и направилась прямо на кухню. Я стояла у плиты и готовила завтрак. Пятница, у меня выходной.
— Лена, оставь это, — сказала свекровь, даже не поздоровавшись. — Разговор есть.
Я выключила конфорку, вытерла руки полотенцем и села напротив неё. Она смотрела на меня так, будто я была сотрудницей, которую вызвали на ковёр.
— Кирилл тебе рассказал о ситуации?
— Рассказал.
— Хорошо. Значит, ты понимаешь, что семья в сложном положении. Мы, конечно, справимся, у нас есть активы, есть связи. Но сейчас нужно перекрыть кассовый разрыв, пока немцы не перевели деньги.
Она сделала паузу. Я молчала.
— Павел Семёнович считает, что продавать недвижимость сейчас невыгодно. Рынок просел, мы потеряем минимум пятнадцать процентов. А у тебя, я слышала, есть квартира в Твери. Двушка, от бабушки досталась?
— От бабушки.
— И сколько она стоит? Миллиона два, я права?
— Два с небольшим.
Инга Вячеславовна удовлетворённо кивнула, будто я подтвердила её расчёты.
— Вот видишь. Сумма небольшая, но для текущих платежей самое то. Ты продаёшь квартиру, деньги даёшь Кириллу. Через месяц, когда немцы зайдут, мы всё вернём. Даже больше. Купишь себе потом трёшку где-нибудь в Митине.
Я смотрела на её идеальный маникюр. Красный лак, ни одной зазубринки.
— Инга Вячеславовна, эту квартиру бабушка завещала мне на обучение будущих внуков. Она писала в завещании: «Леночке и её детям».
Свекровь поморщилась, будто я сказала что-то неприличное.
— Лена, ну какие внуки? Вы живёте вместе четыре года, а детей нет. Может, уже и не будет. Не цепляйся за прошлое. Нужно думать о настоящем.
У меня внутри всё сжалось, но я не опустила глаза.
— Я посоветуюсь с мамой. Квартира оформлена на меня, но мама там прописана.
— Посоветуйся, конечно. — Инга Вячеславовна поднялась, одёрнула пиджак. — Только недолго. Завтра нужен ответ. И ещё: Кирилл просил, чтобы ты на следующей неделе помогла с переговорами. Я считаю, что это лишнее, профессионал справился бы лучше. Но раз ты сама вызвалась…
— Я не вызывалась, — перебила я.
— Неважно. Значит, вызываешься сейчас. Придёшь в офис в понедельник к десяти. С тобой свяжутся.
Она ушла так же внезапно, как появилась. Хлопнула дверь, в прихожей звякнули ключи.
Я осталась одна. Остывшая яичница застыла на сковороде белой плёнкой.
Я набрала мамин номер.
— Мам, привет. Ты на работе?
— Перемена, в столовой сижу. Что у тебя?
— Мам, помнишь, я тебе говорила про квартиру, про покупательницу?
Мама молчала несколько секунд.
— Помню. Ты решила?
— Да. Я звоню риелтору сегодня. Нужно подписать договор.
— Лена… — В мамином голосе было столько боли, что у меня защипало в носу. — Это же бабушкин подарок. Она для тебя копила, отказывала себе во всём.
— Я знаю, мам. Я всё знаю.
— Тогда зачем?
— Мам, ты мне веришь?
Она вздохнула.
— Верю. Глупый вопрос.
— Тогда просто верь. Я всё делаю правильно.
Я положила трубку и сразу набрала риелтора.
— Ирина? Здравствуйте. По квартире… да, я готова. Завтра можем встретиться?
Мы встретились в субботу утром в кафе недалеко от моего дома. Ирина — женщина лет пятидесяти, спокойная, без лишней суеты. Она уже подготовила все документы.
— Договор купли-продажи, акт приёма-передачи, расписка. Покупательница готова выйти на сделку в понедельник, у неё наличные в банковской ячейке. Вы уверены, что не хотите ждать более выгодного предложения?
— Уверена.
Ирина внимательно посмотрела на меня.
— Лена, я не лезу в чужие дела, но два миллиона — серьёзная сумма. Вы всё хорошо обдумали?
— Да.
Она вздохнула и протянула мне ручку.
Я подписала договор, даже не перечитывая. Я знала этот текст наизусть. Бабушкина двушка на Советской, тридцать семь квадратов, высокие потолки, старый паркет ёлочкой. Там пахло пирогами и старыми книгами. Там прошло моё детство.
Я поставила подпись и отодвинула документы.
— Деньги получите во вторник, — сказала Ирина. — После регистрации перехода права.
— Хорошо.
Я вышла из кафе и долго стояла на улице, глядя на серое мартовское небо.
Вечером я сказала Кириллу:
— Я продала квартиру. Деньги будут во вторник.
Он смотрел на меня так, будто впервые увидел.
— Лена… спасибо. Правда. Ты не представляешь, как ты нас выручила. Мама будет довольна.
— Я знаю, — сказала я. — Передай маме, что я рада помочь.
Кирилл обнял меня. Я позволила себя обнять, чувствуя, как пахнет его одеколон, и считала секунды до того момента, когда он разомкнёт руки.
— Кстати, — сказала я, отстраняясь. — Вы нашли переводчика?
— Нет пока. В понедельник у нас встреча с немцами, предварительные консультации. Отец просил тебя прийти. Пожалуйста, не подведи.
— Не подведу, — пообещала я.
В воскресенье вечером я сидела в тишине кухни с телефоном в руках. Номер Ханса Мюллера я нашла ещё в четверг, когда Кирилл случайно оставил на столе распечатку с контактами партнёров. Я сфотографировала листок и вернула на место.
Сейчас я набрала этот номер.
Гудок. Второй. Третий.
— Ja, Müller.
— Господин Мюллер, добрый вечер. Меня зовут Елена. Мы виделись в четверг в ресторане. Я невестка господина Воронцова.
Пауза. Потом — короткий смешок.
— Ах, та самая официантка, которая не понимает по-немецки?
— Та самая, — ответила я на чистом, почти без акцента немецком. — Прошу прощения за тот вечер. Мне было необходимо, чтобы мои родственники не знали о моём уровне владения языком.
— Вот как. — В его голосе появился интерес. — И зачем же?
— Потому что контракт, который они собираются с вами подписывать, содержит пункт семь дробь три. Оценка активов на текущий момент занижена на пятнадцать процентов относительно рыночной капитализации. Мои родственники очень нуждаются в деньгах, и они согласятся на любые условия. Но я хочу, чтобы вы знали правду. И чтобы у вас был надёжный переводчик, которому вы можете доверять.
Мюллер молчал. Я слышала, как на том конце линии кто-то перелистывает бумаги.
— Откуда у вас этот договор?
— Мой муж принёс его домой на согласование. Он не считает нужным прятать от меня документы. Я сделала копии.
— И что вы предлагаете, фрау Елена?
— Я предлагаю вам свои услуги. Бесплатно. Я переведу все переговоры, встречи, подписание. Я гарантирую, что ни один нюанс не ускользнёт от вашего внимания. Взамен я попрошу об одной услуге. Но об этом позже.
— Звучит интригующе. — Мюллер снова помолчал. — Вы понимаете, что ваши родственники будут в ярости, когда узнают?
— Да, — сказала я. — Именно на это я и рассчитываю.
— Тогда до встречи в понедельник, фрау Елена. Буду ждать с нетерпением.
— До встречи, господин Мюллер.
Я нажала отбой и посмотрела на своё отражение в тёмном окне. Бледное лицо, тёмные волосы, собранные в небрежный пучок. Ничего особенного. Серенькая мышка. Официантка.
Во вторник утром я получила от Ирины сообщение: сделка завершена, деньги поступили на мой счёт. Я перевела их на карту Кирилла, как мы договаривались, и написала ему одно слово: «Готово».
Он ответил стикером с сердечком.
В тот же день мне позвонила секретарь Павла Семёновича и сказала, что в понедельник ждут меня в офисе к десяти, с паспортом, без опозданий. Я ответила: «Хорошо, спасибо, обязательно».
В пятницу вечером я задержалась в ресторане дольше обычного. Мыла кофемашину, перебирала посуду, проверяла сроки годности на бутылках. Алла заглянула на кухню.
— Лен, ты чего копаешься? Иди домой, все уже ушли.
— Иду, — ответила я.
Я сняла фартук, повесила его на крючок, надела пальто. Взглянула на свои руки — пальцы немного дрожали. Я сжала их в кулаки и спрятала в карманы.
На улице моросил дождь. Я шла к метро и думала о том, что через три дня всё изменится.
Через три дня я перестану быть той Леной, которая молча кивает и улыбается, когда её называют прислугой.
Я не знала, будет ли мне легче после этого. Но выбора у меня не осталось. Они сами отняли у меня право на тихую жизнь.
Бабушкина квартира теперь принадлежала чужой женщине. Моё детство, мои воспоминания, моя подушка безопасности — всё это лежало на счету Кирилла и ждало, когда его потратят на спасение бизнеса, в котором меня никогда не считали частью.
Я не простила. Я просто ждала удобного момента.
Понедельник приближался неумолимо быстро.
Понедельник начался с того, что я проснулась в пять утра и долго лежала, глядя в потолок.
Кирилл спал рядом, тяжело дыша, уткнувшись лицом в подушку. На тумбочке вибрировал его телефон — кто-то писал в рабочий чат, но он не слышал. Я осторожно встала, накинула халат и вышла на кухню.
За окном было темно. Мартовское небо висело низко, тяжёлое, готовое пролиться дождём. Я включила чайник и села за стол, обхватив ладонями холодную кружку.
Сегодня всё решится.
Я прокручивала в голове каждую деталь. Офис на Новом Арбате, семнадцатый этаж. Переговорная комната с панорамными окнами. Длинный стол из светлого дерева, кожаные кресла. Немцы приедут ровно в десять, они пунктуальны. Павел Семёнович приедет к половине десятого, чтобы успеть выпить кофе и дать последние указания юристам. Инга Вячеславовна появится ближе к началу — она никогда не приходит раньше, потому что это роняет её статус.
Кирилл будет сидеть рядом с отцом, молчать и нервно теребить рукав пиджака.
Я буду сидеть напротив немцев. С блокнотом, с ручкой, с паспортом на входе.
И с копией предварительного договора купли-продажи доли в уставном капитале ООО СтройГрад, которую я заказала три дня назад у нотариуса.
Чайник закипел и щёлкнул, отключился. Я налила воду в кружку, посмотрела на свои руки. Пальцы не дрожали. Совсем.
В половине восьмого Кирилл вышел на кухню. Взъерошенный, с красными глазами.
— Ты чего не спишь?
— Волнуюсь, — честно ответила я. — Сегодня ответственный день.
Он подошёл, положил руку мне на плечо.
— Не волнуйся. Просто переводи, что скажут. Не лезь никуда. Хорошо?
— Хорошо, Кирюш.
Он поцеловал меня в макушку и пошёл в душ.
Я смотрела ему вслед и думала: а ведь он правда верит, что я не полезу. Четыре года я делала всё, чтобы они так думали. Четыре года я опускала глаза, когда свекровь называла меня прислугой. Четыре года я молчала, когда Кирилл покупал любовнице квартиру в Триколоре, а мне говорил, что задерживается на работе.
Я узнала об этом случайно. Год назад. Зашла в его почту, потому что нужно было срочно отправить договор, а он был в командировке. Там лежало письмо от застройщика с актом приёма-передачи. Студия, сорок пять метров, двадцать второй этаж, вид на Москву-Сити. В графе Собственник стояло имя, которое я не знала.
Я не устроила скандал. Я закрыла почту и пошла на кухню готовить ужин.
Потому что если бы я устроила скандал, они бы сказали: вот видите, она истеричка, она нищая, она держится за деньги. А я не держалась за деньги. Я ждала.
Деньги — это просто бумага. Настоящая месть — это когда ты забираешь то, что они считают своим по праву, и делаешь это их же руками.
Я оделась тщательнее, чем обычно. Белая блузка, строгий чёрный костюм, туфли-лодочки на невысоком каблуке. Волосы убрала в гладкий пучок. Макияж — минимум, только тональный крем и тушь. Я должна выглядеть как переводчик. Незаметная, профессиональная, своя среди бумаг.
Кирилл посмотрел на меня, когда я вышла в прихожую.
— Ого. Ты прямо как настоящая.
— Стараюсь, — сказала я.
Он не заметил сарказма.
Офис встретил меня запахом свежесваренного кофе и нервной суетой. Секретарь в приёмной сказала, что Павел Семёнович уже здесь, немцы будут через двадцать минут, а меня просят пройти в переговорную и подготовить документы.
Я кивнула и вошла.
Переговорная была огромной. Стол на двадцать персон, кожаные кресла, на стенах — фотографии строящихся объектов. Я села на место, которое обычно занимает переводчик — сбоку, чуть в стороне от основного стола, но так, чтобы видеть всех. Разложила блокнот, ручку, бутылку воды.
Через пять минут вошёл Павел Семёнович.
Он был в тёмно-синем костюме, безупречно выбрит, но я видела, как напряжены его плечи. Он взглянул на меня, коротко кивнул.
— Лена. Кирилл сказал, ты помогаешь. Спасибо.
— Не за что, Павел Семёнович.
Он сел во главе стола и уставился в свой телефон. Я не существовала для него. Я была временным инструментом, который починит течь, пока не приедет настоящий сантехник.
Следом зашёл юрист — молодой мужчина в очках, с папкой, набитой бумагами. Он представился: Алексей, руководитель юридического отдела. Взглянул на меня с сомнением.
— Вы переводчик?
— Да. Елена.
— У вас есть сертификаты? Подтверждение квалификации?
— Мой уровень подтвердят господин Мюллер и господин Вагнер, — спокойно ответила я. — Если у них не возникнет претензий к качеству перевода, значит, квалификация достаточная.
Алексей хмыкнул, но промолчал.
В половине десятого пришёл Кирилл. Следом за ним — Инга Вячеславовна. На ней был костюм цвета слоновой кости, туфли Christian Louboutin, в руках — клатч из крокодиловой кожи. Она окинула взглядом переговорную, задержалась на мне, и её брови чуть приподнялись.
— А, Леночка уже здесь. Какая пунктуальность. Кирилл, посмотри, какую ты нашёл себе помощницу.
Кирилл дёрнул плечом.
— Мам, давай без этого.
— Я ничего, — она села напротив меня, положила клатч на стол. — Просто искренне радуюсь, что у нас такая дружная семья. Все вместе, плечом к плечу.
Я молчала и смотрела в блокнот.
Ровно в десять в переговорную вошли Ханс Мюллер и Клаус Вагнер.
Мюллер — высокий, седой, с внимательными серыми глазами. Он сразу нашёл меня взглядом, и в уголках его губ мелькнуло что-то похожее на усмешку. Вагнер — моложе, плотный, с тяжёлой челюстью, нёс кожаный портфель.
Павел Семёнович поднялся, пожал руки, заговорил бодро:
— Рад видеть вас, господа. Надеюсь, дорога была комфортной?
Я перевела. Голос звучал ровно, уверенно.
Мюллер ответил:
— Благодарю, вполне. Мы готовы приступить к обсуждению.
Я перевела.
Началось.
Первые полчаса шла техническая часть. Юристы сверяли пункты, уточняли формулировки. Алексей говорил быстро, иногда сбиваясь, я переводила синхронно, не записывая. Вагнер делал пометки в своём экземпляре договора. Инга Вячеславовна сидела с идеально прямой спиной, изредка подавая реплики мужу. Кирилл молчал.
Потом мы дошли до пункта семь дробь три.
Мюллер поднял голову и посмотрел на меня.
— Фрау Елена, не будете ли вы так любезны ещё раз объяснить вашим... родственникам, что означает этот пункт?
Я кивнула и повернулась к Павлу Семёновичу.
— Пункт семь дробь три определяет стоимость активов на момент входа инвесторов в капитал. Оценка произведена полгода назад. С тех пор рыночная капитализация сети выросла на пятнадцать процентов. Господин Мюллер просит уточнить, согласны ли вы фиксировать цену по старой оценке или хотите провести новую.
Павел Семёнович нахмурился.
— Мы обсуждали это. Оценка актуальна, переделывать некогда.
— Я передаю, — сказала я и перевела Мюллеру.
Он кивнул, записал что-то в блокнот.
— Хорошо. Мы принимаем эту оценку. Но в таком случае мы просим включить в договор дополнительное соглашение о приоритетном выкупе долей в случае дальнейшей эмиссии.
Я перевела. Алексей зашелестел бумагами.
— Это стандартная практика, — сказал он. — Мы можем подготовить проект.
— Готовьте, — бросил Павел Семёнович.
Я снова перевела Мюллеру.
Так прошёл ещё час. Кофе остыл в чашках, пепельницы остались чистыми — в этом офисе давно не курили. Инга Вячеславовна пару раз выходила, возвращалась, смотрела на часы. Кирилл почти не участвовал, только иногда поднимал голову и кивал, соглашаясь с отцом.
К половине двенадцатого остались последние вопросы. Вагнер собрал документы в стопку.
— Тогда мы готовы подписывать основной договор. У вас есть замечания?
Я перевела. Павел Семёнович облегчённо выдохнул.
— Замечаний нет. Всё согласовано.
Он взял ручку.
— Минуту, — сказала я.
Все посмотрели на меня. Инга Вячеславовна замерла с поднятой бровью. Кирилл нахмурился.
— Что? — резко спросил Павел Семёнович.
Я медленно встала. Положила ладони на стол, обвела взглядом присутствующих.
— У меня есть замечания, — сказала я. — Прежде чем вы поставите подпись, я хочу, чтобы вы подписали ещё один документ.
Тишина стала тяжёлой, почти осязаемой.
— Ты что несёшь? — Кирилл дёрнулся в кресле. — Лена, сядь.
Я не села.
Я открыла свою папку, которую до этого держала под блокнотом, и достала три скреплённых листа.
— Это предварительный договор купли-продажи доли в уставном капитале ООО СтройГрад. Продавец — Воронцов Кирилл Павлович. Покупатель — Воронцова Елена Дмитриевна. Предмет договора — пятьдесят один процент уставного капитала общества. Цена — два миллиона сто пятьдесят тысяч рублей. Срок подписания основного договора — четырнадцать дней с момента подписания предварительного.
Я положила листы перед Павлом Семёновичем.
— Подпишите, пожалуйста.
Инга Вячеславовна побледнела так сильно, что тональный крем проступил пятнами.
— Ты… ты с ума сошла?
Кирилл вскочил, опрокинув стул.
— Лена, какого чёрта?! Ты что устроила?
— Я? — я подняла на него глаза. — Я устроила?
Павел Семёнович смотрел на договор, потом на меня, потом снова на договор.
— Откуда у тебя это? — спросил он глухо.
— Составила у нотариуса. В пятницу. Форма полностью соответствует закону. Деньги за долю я уже заплатила. Два миллиона сто пятьдесят тысяч поступили на счёт Кирилла во вторник. Вы можете проверить выписку.
Кирилл побелел.
— Это… это же деньги за твою квартиру…
— Да, — сказала я. — За бабушкину квартиру. Которую твоя мать назвала недостаточной жертвой для спасения семьи.
Я повернулась к немцам. Они сидели неподвижно, наблюдая за происходящим с профессиональным интересом.
— Господин Мюллер, прошу прощения за эту задержку. Это семейное дело, но оно напрямую касается нашего сотрудничества. Дело в том, что я являюсь потенциальным крупным акционером общества, и моё согласие на вход новых участников тоже потребуется.
Мюллер медленно кивнул.
— Понимаю, фрау Елена. Мы готовы подождать несколько минут.
— Спасибо.
Я снова посмотрела на свёкра.
— Павел Семёнович, у вас выбор. Вы подписываете этот договор, и я обеспечиваю беспрепятственное прохождение сделки с немцами. Моя доля остаётся у меня, я не вмешиваюсь в операционное управление, но имею право голоса на собраниях акционеров. Либо вы не подписываете, я встаю и ухожу. Господин Мюллер, вы поедете за мной?
Мюллер чуть наклонил голову.
— Если фрау Елена покинет переговоры, мы будем вынуждены перенести подписание. Нам необходим надёжный переводчик.
Инга Вячеславовна вскочила.
— Да вы что, сговорились?! Павел, не смей! Она просто официантка! Она ничего не понимает в бизнесе!
— Я закончила Гейдельбергский университет, — сказала я негромко. — Факультет международного права. Красный диплом. Десять лет назад я не смогла оплатить второй семестр, но программу первого прошла полностью. Моя квалификация подтверждена сертификатом Goethe-Institut уровень C1, а также рекомендательными письмами профессора Шмидта, у которого я писала курсовую по корпоративному праву.
Я помолчала.
— Вы могли бы это узнать, Инга Вячеславовна, если бы хоть раз спросили меня о чём-то, кроме меню и времени подачи.
Тишина.
Кирилл стоял, вцепившись в спинку стула, и смотрел на меня так, будто я превратилась в чудовище.
— Ты всё это время… притворялась?
— Да, — сказала я. — С первого дня.
— Зачем?
— Потому что вы не оставили мне другого выбора.
Я посмотрела на него в упор.
— Ты купил квартиру любовнице, Кирюша. В Триколоре. Сорок пять метров, двадцать второй этаж. Я знаю это уже год. Твоя мать называет меня прислугой каждый раз, когда мы видимся. Твой отец не помнит, как меня зовут. Я для вас — человек, который приносит тарелки. Вы взяли меня в семью, но не взяли в жизнь.
Я перевела дыхание.
— Я не просила денег. Я не просила уважения. Я просто хотела, чтобы меня перестали унижать. Но вы не остановились. Вы захотели забрать последнее, что у меня было — квартиру, которую бабушка завещала моим будущим детям. И я отдала. Потому что я знала: эти деньги вернутся ко мне сторицей. Или вы думали, я просто так согласилась?
Павел Семёнович смотрел в стол. Молчал.
— Подписывай, — вдруг сказала Инга Вячеславовна. Голос у неё сел, стал чужим. — Подписывай, Павел. У нас нет выхода.
— Мама! — крикнул Кирилл. — Ты что?!
— А что я? — она резко повернулась к сыну. — Ты привёл эту… эту змею в дом. Ты не удосужился узнать, кто она такая. Ты промолчал, когда я говорила про квартиру. Вот и расхлёбывай теперь.
— Я…
— Хватит. — Павел Семёнович поднял голову. Лицо у него было серое, осунувшееся. — Дайте ручку.
Я протянула ему свою.
Он подписал договор, не глядя. Размашисто, не читая. Отодвинул листы ко мне.
— Ты получила, что хотела. Убирайся.
Я аккуратно сложила договор в папку.
— Нет, Павел Семёнович. Я ещё не получила. Через четырнадцать дней мы подпишем основной договор, и я стану совладельцем вашей компании. А потом я подам на развод с вашим сыном. И поскольку у нас нет брачного договора, а я вложила личные средства в приобретение доли в уставном капитале в период брака, эта доля не будет делиться. Она принадлежит лично мне.
Я встала.
— А теперь давайте закончим сделку. Господин Мюллер, прошу вас.
Остаток переговоров прошёл как в тумане.
Я переводила механически, чётко, без эмоций. Подписи, печати, обмен экземплярами. Немцы пожали руки Павлу Семёновичу, потом мне. Мюллер задержал мою ладонь в своей чуть дольше, чем требовал этикет.
— Вы невероятная женщина, фрау Елена. Если решите покинуть Россию, у вас всегда будет работа в нашей компании.
— Спасибо, господин Мюллер. Я подумаю.
Они ушли.
В переговорной остались только я, Кирилл, Инга Вячеславовна и Павел Семёнович. Алексей испарился сразу после подписания, прихватив свою папку.
Я собрала свои вещи.
— Лена, — Кирилл шагнул ко мне. — Подожди. Давай поговорим.
— О чём? — спросила я, не оборачиваясь. — О том, как ты четыре года врал мне? О том, как твоя мать уничтожала моё достоинство при каждом удобном случае? Или о том, что ты даже не заметил, что продажа квартиры — это не помощь, а капитуляция?
— Я верну тебе деньги. Всё верну. Мы начнём сначала.
— Не надо, Кирюша. Оставь себе. Это плата за четыре года моего молчания.
Я надела пальто, поправила сумку.
— Документы на развод я пришлю курьером. Можешь не приходить в загс, я оформлю через суд.
Инга Вячеславовна сидела, вцепившись в свой крокодиловый клатч. Она не смотрела на меня.
— Вы будете жалеть, — сказала я на пороге. — Не потому что я была хорошей женой. А потому что вы сами сделали меня врагом.
Я вышла в коридор. Стеклянные двери лифта бесшумно разъехались, я вошла внутрь и нажала кнопку первого этажа.
Только когда лифт тронулся, я почувствовала, как дрожат колени.
Я прислонилась спиной к холодной зеркальной стене и закрыла глаза.
Всё получилось.
Я получила ровно то, что хотела.
Тогда почему мне так хотелось плакать?
На улице шёл дождь. Я стояла под козырьком подъезда и смотрела, как крупные капли разбиваются об асфальт. Мимо проходили люди, никто не обращал на меня внимания.
Я достала телефон и набрала мамин номер.
— Мам, привет. Я всё сделала.
— Леночка, ты как?
— Нормально. Устала.
— Приезжай. Я пирог испекла.
— Приеду. Завтра. Сегодня мне нужно кое-что закончить.
— Хорошо. Я жду.
Я убрала телефон в сумку и пошла к метро.
Дождь усиливался, но я не ускоряла шаг.
Четырнадцать дней пролетели как один длинный, тягучий сон.
Я не видела Кирилла с того самого понедельника. Он звонил каждый день, сначала по нескольку раз, потом реже. Я не брала трубку. Читала его сообщения, сжимая телефон в ладонях так сильно, что немели пальцы, но не отвечала.
«Лена, пожалуйста, давай поговорим».
«Ты несправедлива ко мне».
«Я всё объясню».
«Мама заболела, у неё давление. Ты этого добивалась?»
На последнее я ответила.
«Нет. Я добивалась, чтобы меня перестали считать мебелью. Твоя мама сама выбрала свою роль».
Он написал ещё что-то, но я заблокировала номер.
В среду на второй неделе мне позвонил нотариус, у которого мы оформляли предварительный договор. Суховатый голос в трубке сообщил, что пора подписывать основной. Я ответила, что приду завтра к одиннадцати.
Кирилл тоже пришёл. Я знала, что придёт — без его подписи сделка не состоялась бы. Он стоял у окна в приёмной, мял в руках ключи от машины, и вид у него был такой, будто он не спал несколько суток. Пиджак мятый, на щеках щетина. Раньше он никогда не позволял себе появляться на людях небритым.
Я вошла, кивнула нотариусу, села за стол. Кирилл сел напротив.
— Лена…
— Давай просто подпишем, — сказала я, не поднимая глаз. — У меня ещё смена сегодня.
Он хотел что-то добавить, но нотариус уже начал зачитывать текст. Я слушала вполуха. Всё было правильно. Продавец — Воронцов Кирилл Павлович, покупатель — Воронцова Елена Дмитриевна. Предмет — пятьдесят одна сотая доли в уставном капитале общества с ограниченной ответственностью СтройГрад. Цена — два миллиона сто пятьдесят тысяч рублей. Оплачено полностью, претензий по расчётам стороны не имеют.
Я поставила подпись. Кирилл поставил свою. Нотариус заверил, поставил печать, протянул каждому по экземпляру.
— Поздравляю, вы стали совладельцем компании, — сказал он мне с профессиональной улыбкой.
— Спасибо, — ответила я.
Мы вышли на улицу. Кирилл догнал меня уже на крыльце.
— Лена, подожди. Пожалуйста.
Я остановилась, но не обернулась.
— Я подал заявление в загс, — сказал он. — В понедельник развод. Ты придёшь?
— Нет, — ответила я. — Можешь забирать свидетельство один. Или пришли курьера. Как тебе удобнее.
— Мне никак не удобнее, — голос у него сорвался. — Ты понимаешь, что ты сделала? Ты отняла у отца бизнес. Ты уничтожила нашу семью. Мать лежит с транквилизаторами.
— Я отняла, — сказала я тихо. — Да. Потому что вы сами отдали. Добровольно. Никто не надевал на тебя наручники, когда ты брал деньги за мою квартиру. Никто не заставлял твоего отца подписывать договор. Вы всё сделали сами.
— Мы доверяли тебе.
— Нет, Кирюша. Вы меня использовали. Это разные вещи.
Я повернулась и посмотрела на него впервые за четырнадцать дней. Он выглядел постаревшим, потерянным. Красивый мальчик, который привык получать всё без боя.
— Ты её любишь? — спросила я. — Ту, из Триколора?
Он дёрнулся, будто я ударила его по лицу.
— Это была ошибка. Я дурак.
— Да, — согласилась я. — Дурак. Но ты не ответил. Любишь?
— Нет. Уже нет.
— Она знает, что мы разводимся?
Он молчал.
— Значит, не знает. Или ты думаешь, она согласится на отношения с мужчиной без доли в отцовском бизнесе? Ты теперь просто наёмный менеджер, Кирюша. С хорошей зарплатой, но без права голоса.
Он побелел.
— Ты специально…
— Я ничего специально не делала. Я просто перестала быть удобной. Иди лечи материнское давление.
Я развернулась и пошла к метро.
В пятницу я приехала в офис СтройГрада в первый раз после подписания.
Меня встретил Алексей, тот самый юрист. Он смотрел на меня теперь совсем иначе — с настороженным уважением.
— Павел Семёнович просил передать, что сегодня не сможет присутствовать. Он передаёт право подписи финансовых документов главному бухгалтеру.
— Хорошо, — сказала я. — Я не за этим. Где моё рабочее место?
Алексей замялся.
— Рабочее место? Мы не предполагали, что вы будете…
— Я владелец пятидесяти одного процента акций, — перебила я. — Я имею право присутствовать на всех собраниях и знакомиться с документацией. Где я могу сесть?
Через полчаса мне выделили небольшой кабинет рядом с переговорной. Стол, компьютер, стул. Окно выходило во двор. Я села и обвела взглядом серые стены.
— Кофе есть? — спросила я у секретаря, заглянувшей в дверь.
— Сейчас принесу.
— И распечатайте, пожалуйста, отчёт о движении средств за последний квартал. И протоколы собраний совета директоров за год.
Девушка кивнула и исчезла.
Я смотрела в монитор и чувствовала странную пустоту внутри. Я добилась того, чего хотела. У меня была доля, был доступ, было право голоса. Но радости не было.
В четыре часа зашёл Алексей.
— Елена Дмитриевна, тут такое дело… Павел Семёнович просил передать, что хочет с вами встретиться. Лично.
— Зачем?
— Он не сказал. Сказал только, что это важно.
Я помолчала.
— Хорошо. Пусть приходит.
Павел Семёнович вошёл через пять минут. Он двигался медленно, тяжело опираясь на трость — раньше я никогда не видела у него трости. Лицо было серым, под глазами залегли тени.
— Спасибо, что согласилась, — сказал он, садясь напротив.
Я молчала.
Он долго смотрел в окно, потом перевёл взгляд на меня.
— Я знаю про квартиру в Триколоре, — сказал он. — Узнал три дня назад. Инга скрывала, боялась, что у меня сердце не выдержит. Дождалась, пока всё случится.
Я не ответила.
— Ты имела право, — сказал он неожиданно. — Я не оправдываю сына. И жену не оправдываю. Я сам во всём этом участвовал. Молчал, когда надо было говорить. Отворачивался, когда надо было смотреть. Мы… мы привыкли, что всё покупается. Уважение, лояльность, любовь. А тут не купилось.
Он помолчал.
— Ты умная девочка. Я всегда это знал, просто не хотел признавать. Умная, красивая, с характером. Кириллу такая не нужна была, ему нужна была удобная. А ты неудобная. Я тоже не захотел с этим мириться.
Он достал платок, вытер лоб.
— Я не прошу прощения. Знаю, что поздно. И не прошу вернуть долю, это твоё по закону и по справедливости. Я просто хочу сказать… если тебе нужна помощь в управлении, если будут вопросы — обращайся. Я не враг тебе.
— А кто вы мне? — спросила я.
Он долго молчал.
— Не знаю. Чужой человек, наверное. Который мог бы стать близким, но не захотел.
Я смотрела на его седые волосы, на морщины у глаз. Четыре года я боялась этого человека. Четыре года я старалась быть незаметной, чтобы не вызвать его недовольства. А сейчас он сидел передо мной старый, больной, сломленный — и мне не было его жаль.
— Хорошо, — сказала я. — Я запомню.
Он кивнул, поднялся и вышел.
В понедельник утром я получила смс от Кирилла: «Развод зарегистрирован. Свидетельство у меня. Куда прислать?»
Я продиктовала адрес ресторана.
Через два часа курьер принёс плотный конверт. Я расписалась, вскрыла его в подсобке, пока Алла варила кофе. Синий бланк, гербовая печать, моя фамилия, прочерк в графе «фамилия после расторжения брака». Я не меняла, осталась Воронцова.
— Всё? — спросила Алла, заглядывая через плечо.
— Всё, — сказала я.
— Поздравлять или сочувствовать?
— Ни то, ни другое. Просто всё.
Я убрала свидетельство в сумку и пошла работать.
Через две недели я впервые приехала в Тверь.
Мама ждала меня на вокзале. Она стояла у выхода из здания, кутаясь в старенькое пальто, и всматривалась в выходящих пассажиров. Когда увидела меня, лицо у неё дрогнуло.
— Похудела, — сказала она вместо приветствия. — Совсем не ешь?
— Ем, мам. Просто работы много.
Она взяла меня под руку, и мы пошли к остановке.
Дома было так же, как всегда. Старые обои в цветочек, скрипучий паркет, запах бабушкиных пирогов, хотя бабушки уже десять лет как не было. Мама всё равно пекла по субботам.
— Я тут подумала, — сказала я, когда мы пили чай на кухне. — Давай выкупим обратно бабушкину квартиру.
Мама замерла с чашкой у губ.
— Ты серьёзно?
— Да. Я узнавала, нынешняя владелица не против продать. Ей срочно нужны деньги на расширение бизнеса. Если мы предложим цену чуть выше рыночной, она согласится.
— Лена… это же почти два с половиной миллиона. Откуда у тебя такие деньги?
— У меня есть доля в компании, — сказала я. — Через месяц будут первые дивиденды. И потом, я не всё сразу потрачу. Возьму ипотеку, частично погашу дивидендами. Потяну.
Мама молчала.
— Ты уверена? Может, не надо ворошить прошлое?
— Надо, мам. Это не прошлое. Это моя память. Я не имела права её продавать.
— Ты сделала то, что должна была, — мама накрыла мою руку своей. — Ты защищала себя.
— Защищала, — согласилась я. — А теперь хочу вернуть то, что потеряла.
Мама вздохнула.
— Делай как знаешь. Ты у меня взрослая.
Я улыбнулась впервые за долгое время.
В конце апреля я подписала договор обратной купли-продажи бабушкиной квартиры.
Та же Ирина, тот же кабинет, те же бланки. Только теперь я сидела по другую сторону стола и ставила подпись в графе «покупатель».
— Надо же, — сказала Ирина, забирая экземпляр. — Круг замкнулся. Я и не думала, что когда-нибудь буду оформлять обратную сделку.
— Жизнь непредсказуемая, — ответила я.
Ключи мне вручили в пятницу вечером. Я приехала на Советскую, поднялась на третий этаж, долго стояла перед дверью, не решаясь вставить ключ в замочную скважину.
Потом открыла.
Внутри пахло чужой жизнью — кофе, табаком, незнакомыми духами. Обои переклеили, паркет застелили ламинатом, на месте бабушкиного старого дивана стоял угловой кожаный гарнитур. Чужое. Всё чужое.
Я прошла на кухню. Окно выходило во двор, на тополя, которые бабушка сажала ещё в пятидесятых. Они вымахали выше пятого этажа. Я смотрела на их покачивающиеся кроны и думала, что это единственное, что осталось прежним.
Я сделаю здесь ремонт, сказала я себе. Сниму этот ламинат, найду под ним бабушкин паркет. Отреставрирую. Куплю такой же диван, с высокой спинкой и деревянными подлокотниками. Повешу на стену те же часы с кукушкой, которые мама хранит в кладовке.
Верну всё, как было.
Кроме себя самой.
В мае состоялось первое собрание акционеров после входа немцев.
Я сидела за длинным столом, напротив Павла Семёновича. Кирилла не было — отец отправил его в филиал в Новосибирск, набираться опыта. Инга Вячеславовна не пришла, сославшись на здоровье.
Мюллер и Вагнер присутствовали по видеосвязи. Вагнер что-то уточнял по цифрам, Алексей отвечал. Я слушала, делала пометки, иногда задавала вопросы.
В перерыве Павел Семёнович подошёл ко мне.
— Я слышал, ты выкупила квартиру в Твери.
— Да.
— Хорошее дело. Надо держаться за корни.
Я промолчала.
— Ты обижена на нас, это понятно, — продолжил он. — Но я хочу, чтобы ты знала. Если у тебя будут дети, я хочу быть им дедом. Не сейчас, не завтра. Но когда-нибудь.
Я посмотрела на него долгим взглядом.
— Детям нужен отец, Павел Семёнович. А с отцами у меня в этой семье сложные отношения.
Он опустил глаза.
— Я понимаю.
— Я не уверена, что вы понимаете, — сказала я. — Но спасибо за слова.
Я вернулась к своим бумагам.
В июне мне исполнилось двадцать восемь.
Я сидела в своей съёмной квартире в Москве, пила чай и смотрела в окно. Завтра у меня была смена, послезавтра — плановое совещание в СтройГраде. Жизнь вошла в колею.
Позвонила мама.
— Леночка, с днём рождения! Ты как?
— Спасибо, мам. Нормально.
— Пирог привезти? Я испекла.
— Привози, — улыбнулась я. — В выходные приеду.
— Квартира ждёт тебя, — сказала мама. — Я там окна помыла на той неделе. Скоро лето, надо проветривать.
— Скоро приеду, мам.
Я положила трубку и долго сидела неподвижно.
В дверь позвонили.
Я открыла — на пороге стояла Алла с большим букетом пионов.
— С днюхой! — выпалила она. — Ресторан передаёт поздравления и вот это.
Она вручила мне цветы и коробку с тортом.
— Заходи, — сказала я.
— Не могу, у меня смена через час. Ты как вообще?
— Хорошо.
— Врёшь, — она прищурилась. — Ладно, не хочешь говорить — не надо. Но знай: ты молодец. Я бы так не смогла.
— Смогла бы, — ответила я. — Если бы прижало.
Алла вздохнула, обняла меня одной рукой и убежала.
Я поставила пионы в вазу, разрезала торт. Есть не хотелось, но я заставила себя съесть кусочек. Бабушка всегда говорила: в день рождения нужно обязательно съесть что-то сладкое, чтобы год был сладким.
Бабушка верила в приметы.
Я доела торт, выпила чай и села за ноутбук. На почте лежало письмо от Мюллера. Он спрашивал, не хочу ли я рассмотреть предложение о стажировке в их головном офисе в Берлине. Три месяца, оплачиваемая программа для перспективных молодых юристов.
Я закрыла письмо, не ответив.
Подумаю завтра.
В воскресенье я поехала в Тверь.
Мама встретила меня на вокзале, и мы вместе пошли на Советскую. Она уже неделю жила в бабушкиной квартире, следила за ремонтом. Рабочие сняли ламинат, отциклевали паркет. Стены перекрасили в нежно-зелёный — такой же, какой я помнила с детства.
— Хорошо получается, — сказала мама. — Ещё диван твой привезут на той неделе.
— Часы привезла?
— В машине, забыла взять. Завтра занесу.
Я ходила по комнатам, вдыхала запах краски и свежего дерева. В углу стояла коробка с моими старыми книгами, которые мама привезла из Москвы. Пушкин, Толстой, Гёте на немецком, потрёпанный том Бродского.
Я села на подоконник и смотрела на тополя.
— Ты жалеешь? — спросила мама тихо.
— О чём?
— Что вышла за него. Что четыре года терпела.
Я долго молчала.
— Нет, — сказала я наконец. — Не жалею. Если бы не это, я бы никогда не узнала, на что способна. Я бы всю жизнь боялась.
Мама подошла и села рядом.
— Ты у меня сильная, — сказала она. — Я всегда это знала. Просто тебе нужно было время, чтобы поверить.
Я положила голову ей на плечо, как в детстве.
За окном качались тополя. Где-то в Москве Павел Семёнович сидел в своём пустом кабинете. Инга Вячеславовна пила транквилизаторы. Кирилл мёрз в Новосибирске и, наверное, ненавидел меня.
А я сидела на подоконнике в квартире, которую вернула, и чувствовала, как внутри разрастается что-то новое. Не злость, не обида, не желание мстить. Просто спокойная уверенность.
Я теперь знала, что смогу справиться с чем угодно.
Даже с самой собой.
Вечером я достала телефон и открыла письмо от Мюллера.
Нажала «ответить».
«Уважаемый господин Мюллер, благодарю за предложение. Я рассмотрю его в ближайшее время и дам ответ до конца недели. С уважением, Елена Воронцова».
Отправила.
— Кто это? — спросила мама, выглядывая из кухни.
— Работа, — сказала я. — Предлагают стажировку в Германии.
Мама замерла.
— Поедешь?
Я посмотрела на тополя, на часы с кукушкой, которые теперь висели на старом месте, на бабушкин паркет, блестящий после реставрации.
— Не знаю, мам. Может быть.
Она кивнула и вернулась к плите.
За окном темнело. В небе зажглись первые звёзды.
Я сидела и смотрела, как они загораются одна за другой, и думала о том, что впервые за долгое время мне не нужно никому ничего доказывать.
Ни свекрови, которая считала меня прислугой.
Ни мужу, который не заметил, как я исчезла из его жизни.
Ни себе самой, которая четыре года боялась поднять глаза.
Я просто сидела и дышала.
И этого было достаточно.