Татьяна домывала пол в большом зале. Паркет сиял, пахло мастикой и старой мебелью. В особняке Гореловых было тихо. Хозяева редко появлялись раньше обеда, и это время Татьяна любила — можно работать не спеша, никто не дышит в спину.
Она выпрямилась, придерживая поясницу. Взгляд упал на портрет над камином. Пожилая женщина с седыми волосами, убранными в пучок, смотрела строго, но в уголках губ пряталась мягкая усмешка. Мария Ивановна. Профессор, доктор наук. Умерла три месяца назад.
Татьяна опустила голову и снова принялась тереть пол. Она не любила вспоминать, но перед этим портретом всегда останавливалась.
Входная дверь хлопнула. В прихожей зазвенели голоса, зацокали каблуки.
— Кирилл, ну сколько можно? Риелтор ждать не будет, а ты копаешься, — раздражённый женский голос принадлежал Эльвире Юрьевне, матери Кирилла.
— Мам, я на минуту, бабушкины бумаги посмотрю. Алина, ты со мной?
— Только не на чердак, там пылища, — капризно протянула молодая жена. — У меня новые туфли.
Татьяна бесшумно отжала тряпку и опустилась на колени, делая вид, что занята делом. Гореловы её не замечали. Для них она была частью интерьера — бесшумная тень в синем халате.
Кирилл взбежал по лестнице на антресоли. Послышался грохот — он что-то сдвинул с места.
— О, глядите! Целый архив! Бабуля явно Пушкина собиралась писать.
— Выкинь этот хлам, — крикнула снизу Эльвира. — В доме и так места мало.
— Нет, тут прикольно. Смотри, какие-то письма. Иностранные. Точно, немецкий. У бабки же роман был с этим... как его... Вернер? — Кирилл спустился, держа в руках стопку пожелтевших конвертов. — Мам, ты знала, что у неё любовник в Германии?
— Кирюша, не неси чушь. Она всю жизнь с дедом прожила. Покажите лучше. — Эльвира взяла один конверт, брезгливо двумя пальцами. — Фу, пыль вековая. И почерк — курица лапой. Наверное, действительно бредни старушечьи.
Алина заглянула через плечо мужа:
— Может, там наследство какое? Вдруг этот Вернер богатый был?
— Ага, богатый, — усмехнулся Кирилл. — Держи карман шире. Она всю жизнь в этой профессорской трёшке просидела. — Он оглянулся и наконец заметил Татьяну. — Эй, уборщица!
Татьяна подняла голову, но не встала с колен.
— Тебя как там? Таня? Слушай, ты же в школе учила немецкий? Все вы там учили, я помню. — Он подошёл ближе и, не глядя, бросил несколько конвертов прямо в ведро с мыльной водой. — Переведи эту писанину, и я тебя озолочу! — засмеялся, обернулся к матери и жене, ища поддержки. — Правда, поржали?
Эльвира скривила губы в подобии улыбки. Алина фыркнула в кулак.
Татьяна смотрела на конверты, темнеющие в воде. Один из них размок и начал расползаться по краям. Она медленно, очень медленно опустила руку в ведро и достала мокрую бумагу. Пальцы её дрожали, но голос остался ровным:
— Можно, я заберу их?
Кирилл удивился. Он ожидал униженной благодарности за «озолочу» или смущённого отказа. Но просьба сбила его с толку.
— Да забирай, конечно. Только перевод сделай. Если там что-то важное, ну, я не знаю, про любовь какую. Мы посмеёмся.
Татьяна вынула из ведра все конверты, промокнула их ветошью. Промолчала.
— Ты вообще слышишь меня? — в голосе Кирилла появилось раздражение. — Переведи, я сказал. Не за спасибо, заплачу.
— Я переведу, — сказала Татьяна, пряча письма в карман халата. — Только после этого я уволюсь.
В прихожей повисла тишина.
— Что? — переспросила Эльвира, будто ослышалась.
— Я переведу, напишу всё слово в слово, а потом напишу заявление. Можете искать другую уборщицу.
— Да кто ты такая, чтобы нам условия ставить? — Эльвира шагнула вперёд, сверля женщину взглядом. — Мы тебя с улицы взяли, жалели, а ты…
— Мам, успокойся, — перебил Кирилл. — Хочет уволиться — флаг в руки. Наймём мигрантов, они дешевле обойдутся. — Он махнул рукой. — Делай перевод, Таня. Как сделаешь — звякни. И давай, не тяни.
Он подхватил под руку жену и направился к выходу.
— Кирюша, а письма? Может, не надо было ей отдавать? — донеслось уже с порога.
— Мам, забей. Бабкины любовные сопли никому не нужны.
Дверь захлопнулась.
Татьяна осталась одна. Она стояла неподвижно, прижимая к груди мокрый свёрток. Потом медленно прошла в подсобку, прикрыла дверь и села на табурет.
Пальцы всё ещё дрожали. Она развернула самый верхний, меньше других пострадавший конверт. Штемпель: Гамбург, 2007 год. Обратный адрес: нотариальная контора Вернера Шмидта. А внутри — письмо на немецком, напечатанное на официальном бланке.
Татьяна закрыла глаза. Она узнала бы этот адрес из тысячи. И имя.
Вернер Шмидт. Тот самый нотариус, который пятнадцать лет назад разыскивал наследников её отца. Она тогда жила в Потсдаме, муж служил в группе советских войск. Вернер вышел на неё через архив, прислал документы, просил приехать. А потом случилась катастрофа — муж погиб в автокатастрофе, она осталась одна с пятилетними двойняшками. Пришлось срочно возвращаться в Россию. Все бумаги, все контакты остались там, в старой жизни. Она думала, что потеряла их навсегда.
И вот они здесь. В руках. Пропитанные мыльной водой, смятые пренебрежением людей, которые считают её вещью.
Татьяна открыла глаза. Она не плакала — выплакала всё много лет назад. Просто смотрела на буквы, складывающиеся в знакомые слова.
Она знала немецкий не потому, что учила его в школе. Она знала его в совершенстве, потому что писала диссертацию по германской филологии в Ленинградском университете. Потому что её научным руководителем была профессор Мария Ивановна Горелова — та самая женщина с портрета. Та, чей внук только что швырнул её письма в ведро с грязной водой.
Татьяна защитила диплом, поступила в аспирантуру, но через год вышла замуж за офицера и уехала в Германию. Мария Ивановна писала ей, звала вернуться, сулила кафедру. Но Татьяна не вернулась — сначала муж, потом дети, потом его смерть. А когда через десять лет она пришла в этот дом, чтобы наняться уборщицей, профессор уже болела. Она узнала свою лучшую студентку, но по просьбе Татьяны никому не сказала ни слова.
— Зачем вам это, Танечка? — спросила тогда Мария Ивановна. — Вы же могли стать учёным.
— Я стала матерью, — ответила Татьяна. — Это важнее.
Старая профессорша не спорила. Она просто кивнула и попросила принести ей книгу с верхней полки. А через неделю вручила ключи от дома со словами: «Вы единственная, кто спрашивает, не больно ли мне».
Татьяна сжала письмо в руках. Теперь она знала, что Вернер Шмидт всё это время искал её. Письма, которые он отправлял, оседали у Марии Ивановны. Профессор хранила их, но не передавала — может, боялась, что правда о наследстве перевернёт жизнь её бывшей ученицы, заставит бросить детей и уехать в Германию? Или ждала подходящего момента?
Момента больше нет. Мария Ивановна умерла. Но письма остались.
Татьяна аккуратно разложила конверты на подоконнике. Большинство повреждены, некоторые не прочитать. Но те, что сверху, уцелели.
Она взяла чистый лист бумаги и ручку. И начала переводить.
«Уважаемая фрау Татьяна! Мы уже много лет разыскиваем Вас для урегулирования вопросов наследства, оставленного Вашим отцом...»
Час спустя Татьяна вышла из подсобки. Она переоделась в свою одежду, сложила халат на стул. В сумке лежали спасённые письма и четыре листа мелко исписанного текста.
Она не знала, что откроют эти документы. Не знала, что бабушка Гореловых оставила завещание не в пользу внука. Не знала, что через несколько недель ей придётся стоять в зале суда и смотреть в глаза тем, кто сегодня над ней смеялся.
Она знала только одно: больше она не будет мыть полы в этом доме.
Татьяна на секунду задержалась у портрета.
— Спасибо вам, Мария Ивановна, — прошептала она. — Я всё сделаю правильно.
Она тихо закрыла за собой дверь. Особняк Гореловых остался стоять в утренней тишине, и только мокрые следы от ведра медленно высыхали на паркете.
Прошла неделя с тех пор, как Татьяна уволилась из особняка Гореловых.
Она сидела за столом в своей комнате в общежитии. Комната была маленькая, на двоих с соседкой, но соседка уехала к дочери, и Татьяна временно осталась одна. На столе лежали письма, разложенные по датам. Самые старые — в прозрачных файлах, чтобы не рассыпались. Она перевела их все, до последнего слова. Сделала два экземпляра: один для себя, другой для нотариуса.
Нотариус, пожилой мужчина с усталыми глазами, сначала не хотел браться за заверение перевода. Спросил: «А вы уверены, что это не подделка? Откуда у вас эти документы?». Татьяна молча положила перед ним свою старую зачётку, диплом и кандидатское удостоверение, пожелтевшее, но действительное. Нотариус поднял брови, полистал страницы, вздохнул и поставил печать.
Теперь у неё было официальное подтверждение. Письма Вернера Шмидта, отправленные в период с 2005 по 2011 год, уведомляли, что её отец, погибший в восьмидесятых, оставил вклад в гамбургском банке. Проценты копились десятилетиями. Наследница первой очереди — его дочь Татьяна. Но для получения наследства требовалось личное присутствие либо нотариально заверенное заявление. И документы, подтверждающие родство.
В последнем письме, датированном 2011 годом, Вернер писал: «Фрау профессор, если Вы видите Татьяну, передайте ей, что банк установил крайний срок. После 2020 года невостребованные средства перейдут в фонд земли Северный Рейн-Вестфалия».
2020 год прошёл три года назад.
Татьяна закрыла глаза. Она опоздала. Наверное, уже ничего не получить. Но дело было не в деньгах. Дело было в том, что её искали. Помнили. Ждали. И она не пришла.
В дверь постучали.
Татьяна вздрогнула, быстро собрала бумаги со стола и задвинула в тумбочку.
— Кто там?
— Таня, открой, это Кирилл Горелов. Мы по делу.
Она узнала голос. Не надменный, как тогда, а напряжённый, почти испуганный.
Татьяна открыла. На пороге стоял Кирилл, а за его спиной — Эльвира Юрьевна. Мать была одета скромнее обычного, без бриллиантов, лицо осунулось. Кирилл мял в руках папку.
— Можно войти?
— Входите.
Они зашли в крошечную прихожую, где двое едва помещались. Эльвира брезгливо оглядела кафель на полу, но промолчала.
— Мы вот что, — начал Кирилл, не глядя в глаза. — Тут такое дело. Пришло письмо из Германии. Официальное, с нотариусом. Помнишь, бабушка переписывалась с этим Вернером? Оказывается, она была не просто подругой. Она была его душеприказчиком. Он умер несколько лет назад, и все дела перешли к его сыну. А сын нашёл в отцовском архиве документы, что бабушка должна была передать наследнику какие-то бумаги, но не успела. И теперь этот сын хочет вступить в права наследства, но ему нужны подтверждения от бабушки. А бабушки нет. И мы ничего не понимаем. — Он выдохнул. — Тань, помоги. Переведи эту писанину.
Он протянул папку.
Татьяна взяла её, открыла. Несколько листов на немецком, с печатями, с подписями. Она пробежала текст глазами. Запрос от юридической конторы в Гамбурге. Имя: Вернер Шмидт-младший. Требование предоставить заверенный перевод документов о родстве и завещании.
— Я переведу, — сказала Татьяна. — Тысяча пятьсот евро.
Эльвира дёрнулась, будто её ударили.
— Ты с ума сошла! Мы тебе не нищие какие-то, но тысяча пятьсот — это грабёж!
— Это цена, — ровно ответила Татьяна. — Я делаю юридически точный перевод с нотариальным заверением. Обратитесь в бюро переводов — вам назовут такую же цену, а может, и выше.
— Да какое бюро, в нашем городе? — вмешался Кирилл. — Мы уже звонили, там немецкого никто не знает, только английский. А из Москвы везти — две недели ждать. У нас сроки горят.
— Значит, две недели, — пожала плечами Татьяна.
— Слушай, — Кирилл шагнул ближе. — Мы же по-человечески просим. Бабушка тебя любила, ты у неё работала. Неужели тебе жалко?
Татьяна посмотрела на него в упор. Он не выдержал взгляда, отвёл глаза.
— Бабушка платила мне тридцать тысяч в месяц, — сказала Татьяна. — За шесть лет я ни разу не попросила прибавки. Даже когда цены выросли вдвое. Я мыла полы в доме, где ваша семья тратит на ресторан больше, чем я получала за год. Так что про «по-человечески» давайте не будем.
Эльвира открыла рот, собираясь разразиться гневной тирадой, но Кирилл остановил её жестом.
— Хорошо. Мы подумаем.
Он развернулся и вышел. Эльвира метнула в Татьяну взгляд, полный ненависти, и выскочила следом.
Дверь хлопнула.
Татьяна прислонилась спиной к стене. Сердце колотилось. Она не привыкла торговаться, не привыкла отстаивать цену. Но эти люди швыряли её жизнь в ведро с водой. И она больше не позволит.
Через час пришла Зинаида.
Сестра ворвалась без стука, что было в порядке вещей. Она жила этажом выше, всю жизнь считала, что имеет право входить к Татьяне когда вздумается.
— Я видела Гореловых! Они к тебе приходили? Чего хотели? Денег дали?
Татьяна сидела за столом, перебирала бумаги. Она не обернулась.
— Давали бы — я бы тебе сказала. Просили перевод сделать.
— И ты согласилась? — Зинаида подскочила к столу. — Ты им цену назвала? Сколько?
— Тысячу пятьсот евро.
Зинаида ахнула. Потом расцвела в улыбке.
— Молодец! Правильно, не упускай! А когда отдадут? Ты им уже перевод сделала? Давай я с ними поговорю, я умею с такими. Они же богатые, для них это копейки.
— Я не сделала перевод. Я сказала цену. Они ушли думать.
— Чего думать-то?! — Зинаида всплеснула руками. — Ты дура, Танька! Надо было сразу хватать, а то передумают! Или найдут кого подешевле!
— Пусть ищут.
— Да что ты за человек! — Зинаида плюхнулась на табуретку. — У тебя никогда хватки не было. Всё тебя жизнь учит, учит, а ты как телок. Я бы на твоём месте… — Она понизила голос, стала загибать пальцы. — Во-первых, я бы с них не тысячу пятьсот, а три тысячи попросила. Во-вторых, я бы половину сразу, половину после. В-третьих…
— Зина, — перебила Татьяна. — Зачем тебе эти деньги?
Зинаида запнулась. Потом лицо её приняло страдальческое выражение.
— Ты же знаешь, Алка замуж собралась. Жених хороший, мальчик из приличной семьи. Но им же жить где-то надо! А у меня однушка, сама знаешь. Мы с Лешей всю жизнь горбатимся, ничего не нажили. А ты одна, у тебя дети взрослые, тебе много не надо. Помоги сестре, Таня. Это же для Аллочки, для твоей племянницы.
— Алла два года назад говорила, что жених — идиот, и она его не любит, — спокойно сказала Татьяна. — А ты её заставляла.
— Ну, погорячилась. Любовь — она потом приходит. Главное, чтобы человек был надёжный.
— Зина, у меня нет трёх тысяч евро. И даже тысячи пятисот нет. Я буду делать перевод, если они заплатят. И эти деньги я положу себе на счёт. На старость.
Зинаида вскочила, будто её подбросило.
— На старость?! Да тебе сколько? Пятьдесят? Ты ещё работать и работать! А у меня дочь, её судьба решается! Ты что, чужая? Я же к тебе как к родной!
— Как к родной, — повторила Татьяна. — Родная сестра, которая пятнадцать лет не звонила, пока я одна с двойняшками выживала. Которая на похороны мужа не пришла, потому что боялась начальство не отпустит. Которая…
— Хватит! — Зинаида вскинула руку. — Старое поминать — себя не уважать. Я же прошу не за себя, за Алку!
— Алка пусть сама приходит и просит.
Зинаида смотрела на неё с ненавистью. Потом резко развернулась и вышла, громко хлопнув дверью.
Татьяна опустила голову на руки. Она знала, что сестра не отстанет. Зинаида всегда добивалась своего — не напором, так хитростью.
Вечером того же дня Зинаида сидела в кафе напротив бизнес-центра, где располагался офис Гореловых. Она выследила Кирилла, когда тот выходил с парковки. Подошла, приторно улыбаясь.
— Молодой человек, простите, вы же Горелов? Я Зинаида, тётя Тани. Уборщицы вашей бывшей.
Кирилл нахмурился, но остановился.
— Чего надо?
— Да я насчёт перевода. Вы к Тане приходили? Она же у меня дура, прости господи. Цену загнула, а сама перевести толком не сможет. Ну, школа, что она там помнит? А я в молодости в ГДР работала, на заводе, с немцами общалась. Я лучше переведу. И дешевле.
Кирилл прищурился.
— Сколько?
— Ну, тысяча евро. В рублях можно. И сделаю быстро.
— А откуда ты знаешь, что там за документы?
— Так Танька рассказала. Письма какие-то немецкие, запрос. Да я разберусь, не волнуйтесь.
Кирилл усмехнулся.
— Ладно. Приноси завтра перевод, получишь пятьсот. Остальное после проверки.
Зинаида закивала, пряча торжествующую улыбку.
На следующее утро Татьяна собиралась в нотариальную контору. Нужно было отправить запрос в Германию, узнать, можно ли восстановить право на наследство. Она надела единственное приличное пальто, почистила туфли. Взяла сумку с документами.
В дверь постучали.
На пороге стояла Алина, жена Кирилла. Бледная, без макияжа, в простом пуховике. Совсем не похожа на ту холёную женщину, которая неделю назад брезгливо морщилась от пыли.
— Можно? — спросила Алина тихо.
Татьяна отступила, впуская её.
— Я на минутку, — сказала Алина, не снимая обуви. — Вы не думайте, я не за ними. Я сама. — Она запнулась. — В общем, знаете, ваша сестра вчера приходила к Кириллу. Предложила перевод за пятьсот евро. Сказала, что работала в ГДР и лучше вас переведёт. Они договорились.
Татьяна медленно опустила сумку на пол.
— Вы уверены?
— Я слышала. Кирилл вчера рассказывал матери, смеялся. Мол, нашла дуру, а сами сэкономили. — Алина смотрела в пол. — Я не знаю, зачем я вам говорю. Наверное, мне стыдно. Мы все тогда над вами смеялись, а вы… Вы хотя бы работали честно. А они…
Она не договорила. Развернулась и вышла, быстро, почти бегом.
Татьяна осталась стоять в прихожей. Она слышала, как хлопнула дверь подъезда, как затихли шаги.
Зинаида. Её сестра. Готова продать фальшивый перевод, лишь бы урвать кусок. А Гореловы — сэкономить на чём угодно, даже рискуя потерять наследство из-за неверно оформленных документов.
Татьяна прошла к столу. Открыла тумбочку, достала папку с письмами. На самом дне лежал пожелтевший конверт с обратным адресом: Notariat Schmidt, Hamburg.
Она вынула телефон. Набрала международный номер, который выучила наизусть за эти дни, но не решалась позвонить.
Длинные гудки. Потом женский голос на немецком.
— Нотариальная контора Шмидт, слушаю вас.
Татьяна глубоко вздохнула.
— Гутен таг, фрау. Я хотела бы поговорить с герром Вернером Шмидтом-младшим. Это касается наследства моего отца, которое разыскивали много лет. Меня зовут Татьяна. Татьяна Васильева. Я дочь Георгия Васильева, 1941 года рождения.
В трубке повисла тишина. Потом голос ответил взволнованно:
— Фрау Васильева? Вы нашлись? Одну минуту, я соединю вас с герром Шмидтом. Он ждал этого звонка пятнадцать лет.
Татьяна сжала трубку так, что побелели костяшки. За окном моросил дождь. А в Гамбурге, наверное, уже светило солнце.
Прошёл месяц.
Татьяна стояла у окна в своей комнате и смотрела на серое небо. На столе лежало письмо из Гамбурга, плотный конверт с гербовой печатью. Она получила его три дня назад и перечитывала уже раз десять.
Вернер Шмидт-младший писал по-немецки, сухо и официально, но между строк угадывалось волнение.
«Уважаемая фрау Васильева!
Подтверждаю получение Ваших документов. Проведена экспертиза почерка и подписей. Установлено, что Вы являетесь прямой наследницей Вашего отца, Георгия Васильева, 1941 года рождения. Денежные средства, размещённые на счёте в 1985 году, с учётом накопленных процентов составляют двести сорок тысяч евро.
Срок получения наследства пропущен, однако, поскольку нотариус, ведущий дело, не располагал Вашими актуальными контактными данными, а также в связи с тем, что наследство не было передано в фонд земли (дело находится на особом контроле ввиду многолетних розыскных мероприятий), Вы имеете право обратиться в суд общей юрисдикции Гамбурга с ходатайством о восстановлении срока. Учитывая исключительные обстоятельства, шансы на положительное решение весьма высоки.
Я готов представлять Ваши интересы. Прошу подтвердить намерение.
С уважением,
Вернер Шмидт-младший».
Двести сорок тысяч евро. Татьяна не сразу поняла, сколько это в рублях. Потом перевела — около двадцати четырёх миллионов. У неё никогда не было таких денег. Даже близко.
Она села на табурет. Пальцы машинально гладили уголок конверта. Можно купить квартиру. Детям помочь. Внуков поднять. Или вообще уехать в Германию, начать новую жизнь.
Но что-то останавливало.
Она вспомнила Марию Ивановну, её тихий голос, дрожащие руки, перебирающие старые фотографии. Профессор никогда не говорила о наследстве. Она говорила о книгах, о студентах, о войне. О том, как в сорок третьем её, восемнадцатилетнюю девчонку, эвакуировали в Саратов, а она сбежала на фронт санитаркой. Как вытаскивала раненых с поля боя. Как встретила свою любовь — сапёра, который через год погиб под Кёнигсбергом.
Татьяна знала эту историю. Мария Ивановна рассказывала её раз десять. И каждый раз добавляла: «А после войны я встретила вашего свёкра, Таня. Он был похож на моего Петра. Я помогла ему найти жильё, устроиться на завод. Он и не знал, что я делала это не ради него. Ради памяти».
Татьяна тогда не придала значения этим словам. Думала, старушечьи воспоминания. А теперь связались пазлы.
Отец её покойного мужа, Иван Сергеевич, был танкистом, горел в машине, выжил чудом. После войны жил в Ленинграде, работал на Кировском заводе. Мария Ивановна преподавала в университете. Они не были родственниками. Но бабушка Горелова хранила его фотографию в своей шкатулке. И Татьяна эту фотографию видела.
Всё это время она думала, что Мария Ивановна просто добрая женщина, которая пожалела бедную аспирантку с двумя детьми на руках. А оказалось — та помнила сына своего погибшего жениха. И его жену. И внуков.
Татьяна сжала письмо. Теперь она знала, что сделает.
Она не поедет в Германию. Не сейчас.
Сначала нужно закончить дело здесь.
В городе Татьяну нашли через неделю.
Повестка в суд пришла заказным письмом. Гореловы подавали иск об оспаривании завещания. Ответчицей значилась Татьяна Васильева — наследница по завещанию, вступившая в права, но ещё не оформившая документы.
Она сидела в коридоре районного суда на жёсткой деревянной скамейке. Рядом с ней — пустота. Адвоката она нанимать не стала. Всё, что нужно, лежало в старой кожаной папке, которую подарил ей когда-то научный руководитель.
Из зала доносились голоса. Адвокат Гореловых, молодой самоуверенный мужчина в дорогом костюме, вещал:
— …психическое состояние наследодателя на момент составления завещания вызывало обоснованные сомнения. Мария Ивановна Горелова страдала возрастными изменениями психики, неоднократно жаловалась на провалы в памяти, дезориентацию. При жизни она находилась под влиянием посторонних лиц, в частности, ответчицы, которая, пользуясь доверчивостью пожилого человека, фактически принудила её к составлению завещания в свою пользу.
Судья, пожилая женщина в очках, с усталым лицом, посмотрела на Татьяну:
— Ответчик, вам слово.
Татьяна встала. Подошла к трибуне. Медленно, тщательно выложила документы.
— Ваша честь. Истцы утверждают, что Мария Ивановна Горелова страдала деменцией. Вот справка из университета: за полгода до смерти профессор Горелова вела семинар для студентов-германистов. Тема: «Ранние переводы Гёте в России». Вот статья в «Вестнике филологии», подписанная в печать за три недели до её кончины. Рецензенты отмечают ясность мысли и глубину анализа. — Татьяна сделала паузу. — Вот заключение независимого психиатра, обследовавшего Марию Ивановну за два месяца до смерти. Диагноз: возрастные изменения памяти, не достигающие степени слабоумия. Сохранность критики, ориентировка полная, интеллект высокий.
Адвокат Гореловых вскочил:
— Это частное заключение, заказанное заинтересованным лицом! Мы предоставили экспертизу государственного учреждения!
— Ваше заключение подписано доктором Карташовым, — сказала Татьяна. — Который три года назад лишался лицензии за подделку подписей в судебно-психиатрических актах. Я приложила копию решения областного суда.
В зале зашептались. Адвокат побледнел, зашуршал бумагами.
Судья сняла очки, протёрла стёкла.
— Истцы, у вас есть иные доказательства?
Эльвира Юрьевна вскочила с места:
— Есть! У нас есть свидетель! Эксперт-криминалист, который подтвердит, что завещание составлено под диктовку! И перевод! У нас есть нотариально заверенный перевод писем из Германии! Эти письма доказывают, что ответчица знала о наследстве и умышленно скрывала это от родственников!
Татьяна медленно повернулась к сестре.
Зинаида сидела на заднем ряду, вжав голову в плечи. Рядом с ней — мужчина с портфелем, похожий на чиновника.
— Предъявите, — сказала судья.
Мужчина подошёл к трибуне, разложил бумаги. Начал зачитывать:
— В результате сравнительного анализа почерка…
— Извините, — перебила Татьяна. — Я могу взглянуть на перевод?
Судья кивнула.
Татьяна взяла листы. Пробежала глазами. Вздохнула.
— Ваша честь. В этом переводе пять грубых ошибок на первой странице. Название нотариальной конторы переведено как «адвокатское бюро». Фраза «в порядке наследования по закону» переведена как «по закону наследства». — Она подняла глаза на судью. — Это не юридический перевод. Это подделка, выполненная человеком, который не владеет немецким на профессиональном уровне.
— Да как ты смеешь! — закричала Зинаида. — Я два года в ГДР работала, я лучше тебя знаю!
— Ты работала на швейной фабрике, Зина. Упаковщицей. Ты не знаешь юридических терминов. И никогда их не знала.
Зинаида открыла рот и закрыла. Адвокат Гореловых смотрел на неё с ужасом.
Судья постучала молотком.
— Тишина в зале. Ответчик, вы хотите заявить ходатайство о фальсификации доказательств?
— Да, ваша честь. Я прошу приобщить к делу мой заверенный перевод этих же документов, выполненный мною лично. А также диплом о высшем филологическом образовании и кандидатский аттестат по специальности «Германские языки». Моим научным руководителем была профессор Горелова.
В зале повисла тишина.
Кирилл медленно поднялся со скамьи. Смотрел на Татьяну, будто видел её впервые.
— Кандидат наук? — переспросил он. — Ты? Уборщица?
— Я пошла работать уборщицей, — сказала Татьяна, глядя ему прямо в глаза, — потому что не смогла найти работу по специальности после возвращения из Германии. Потому что в девяностые филологи никому не были нужны. Потому что у меня было двое детей и никакой помощи. А ваша бабушка взяла меня без вопросов. Она знала, кто я. И никогда меня не выдала.
— Подожди… — Кирилл шагнул к ней. — Ты знала бабушку раньше?
— Я была её лучшей студенткой. Пятнадцать лет назад она хотела оставить меня в аспирантуре, но я уехала за мужем в Германию. А когда вернулась, было поздно. Я не искала её. Я стыдилась. Но случайно увидела объявление о найме уборщицы в этот дом. И пришла.
— Так ты специально втёрлась к ней в доверие! — выкрикнула Эльвира. — Специально! Чтобы выцыганить наследство!
— Нет, — сказала Татьяна. — Я пришла попрощаться.
Она вынула из папки старую, потёртую по краям фотографию.
— Ваша бабушка сорок лет хранила это фото. Здесь её жених, Пётр, и мой свёкор, Иван. Они вместе служили в танковом корпусе. Пётр погиб, прикрывая отход батальона. Иван выжил. После войны Мария Ивановна разыскала его и помогла, чем могла. Она никогда не говорила ему, кем была для неё. Просто сказала: «Я подруга вашего однополчанина». — Татьяна помолчала. — А когда я вышла замуж за сына Ивана, она узнала мою фамилию. И всё поняла. Но не сказала ни слова. Просто ждала, когда я сама вспомню.
— Ничего себе сказки, — прошептал Кирилл.
— Это не сказки. Это жизнь. — Татьяна убрала фото. — Я не знала о завещании. Мария Ивановна ни разу не намекнула. А когда нотариус вызвал меня через три дня после похорон, я сама была в шоке. Она оставила мне не дом. Она оставила мне благодарность. За то, что я сорок лет носила фамилию человека, которого она любила.
Кирилл смотрел на неё. Молчал.
Адвокат Гореловых шептался с Эльвирой. Та яростно качала головой.
Судья подняла голову:
— У истцов есть ещё свидетели или ходатайства?
— Есть, — вдруг сказал Кирилл. — У меня есть ходатайство.
Все обернулись к нему.
— Я прошу отозвать иск. Полностью.
— Кирилл! — взвизгнула Эльвира. — Ты с ума сошёл?
— Мама, закрой рот.
Она захлебнулась воздухом.
— Мы не будем больше судиться, — сказал Кирилл. — Бабушка сделала свой выбор. Я принимаю его.
Судья кивнула:
— Истцы могут забрать заявление на любой стадии процесса. Но госпошлину вам не вернут.
— Пусть, — Кирилл отвернулся от матери. — Я заплачу.
В коридоре было шумно. Эльвира кричала на сына, грозила лишить наследства, проклинала день, когда родила его. Алина стояла в стороне, бледная, и сжимала ремешок сумочки. Зинаида пыталась незаметно выскользнуть, но Татьяна окликнула её:
— Зина.
Сестра замерла.
— Зачем ты это сделала?
Зинаида не оборачивалась. Плечи её вздрагивали.
— Алке квартиру обещали, — глухо сказала она. — Жених поставил условие: или своё жильё, или свадьбы не будет. У меня ничего нет. Ты же знаешь.
— Я знаю, что ты готова была посадить меня в тюрьму за мошенничество. Знаешь, какая статья за фальсификацию доказательств в суде? До трёх лет.
Зинаида резко повернулась:
— Ты же не заявишь! Я ж тебе сестра! Мать твоих племянников!
— Я не заявлю, — тихо сказала Татьяна. — Не из любви к тебе. Ради Аллы. Чтобы у неё не было судимой матери. Но больше никогда. Ты меня слышишь?
Зинаида кивнула и почти бегом бросилась к лестнице.
Татьяна осталась одна в пустом коридоре.
Через минуту из зала вышел Кирилл. Остановился напротив неё. Долго молчал.
— Я не знал, — сказал он. — Про бабушку. Про твоего мужа. Про эту… историю.
— Ты не спрашивал.
— Ты могла рассказать. На первом же суде. И мы бы проиграли сразу.
— Я не хотела, чтобы ты думал, будто я манипулирую памятью твоей бабушки. — Татьяна помолчала. — Она вас очень любила. Особенно тебя.
Кирилл усмехнулся криво:
— Да, любила. Так, что дом уборщице отписала.
— Дом — это стены. Она оставила тебе другое.
— Что?
— Возможность понять. Не упусти его.
Он смотрел на неё долго. Потом развернулся и пошёл к выходу. На полпути остановился, не оборачиваясь.
— Таня. Я заплачу тебе за перевод. Тысячу пятьсот евро. Как договаривались.
— Не надо.
— Надо. — Он помолчал. — Я слово дал.
И вышел.
Двери захлопнулись. Татьяна опустилась на скамейку. Пальцы сами собой разжались, выпуская папку с документами. Она смотрела в одну точку и не видела ничего.
Через полчаса, когда судейские уже разошлись, она медленно встала и побрела к выходу.
На крыльце её ждала Алина.
— Татьяна… — молодая женщина шагнула навстречу. — Я хотела извиниться. За ту сцену в доме. За слова про швабру. Я тогда даже не думала, что вы живой человек.
— Ты предупредила меня о сестре, — сказала Татьяна. — Спасибо.
Алина помотала головой:
— Это я не из благородства. Мне просто надоело, что все врут. Кирилл врёт, свекровь врёт, ваша сестра врёт. Я подумала: кто-то должен сказать правду. Хоть раз.
— И как, легче стало?
— Не знаю. Наверное, теперь меня выгонят из семьи.
— А ты хочешь в ней оставаться?
Алина долго молчала. Потом подняла глаза:
— Я не знаю, хочу ли я вообще замуж. За него. — Она всхлипнула. — Я думала, деньги всё решают. А они ничего не решают. Они только усложняют.
Татьяна смотрела на неё. Молодую, красивую, запутавшуюся.
— У тебя есть паспорт, — сказала она. — И ноги. Если захочешь уйти — уйдёшь.
Алина кивнула, вытерла слёзы тыльной стороной ладони.
— Можно я вам иногда звонить буду?
— Звони.
Алина улыбнулась сквозь слёзы и побежала к машине.
Татьяна осталась одна.
Моросил мелкий дождь, апрельский, холодный. Она подняла воротник пальто и медленно пошла к остановке.
В сумке лежало письмо из Гамбурга. Двести сорок тысяч евро, которые ждали её пятнадцать лет.
Она решит, что с ними делать, завтра.
А сегодня надо просто дойти до дома.
Прошло три месяца.
Татьяна стояла на пороге особняка Гореловых и держала в руках ключи. Металл холодный, тяжёлый. Она не была здесь с того самого дня, когда уволилась, а потом получила письмо из суда. Теперь дом принадлежал ей.
За её спиной переминался с ноги на ногу Кирилл. Он приехал на старой «Ладе», на какой раньше и не сел бы. Хороший костюм сменился потёртой курткой, под глазами залегли тени.
— Зачем ты вообще пришёл? — спросила Татьяна, не оборачиваясь.
— Вещи забрать кое-какие. Мать сказала, если не вывезу сегодня, всё на помойку выкинет.
— А она где?
— У тётки в Подмосковье. Сказала, видеть меня не хочет. Я её подвёл, наследство продул, семью не удержал. — Кирилл усмехнулся, горько. — В общем, стандартный набор.
Татьяна повернула ключ в замке. Тяжёлая дверь открылась с тем же скрипом, что и пять лет назад, когда она впервые переступила этот порог с ведром и шваброй.
— Проходи.
Они вошли в холл. В доме пахло пылью и запустением. Мебель стояла в чехлах, люстры затянуты плёнкой. На полу — следы от ног, никем не стёртые. Татьяна подошла к портрету Марии Ивановны.
— Здравствуйте, — сказала она тихо.
Кирилл стоял у лестницы, не решаясь пройти дальше.
— Тань, можно спросить?
— Спрашивай.
— Зачем тебе этот дом? Ты же одна. Дети вон в Москве, приезжают раз в год. Продала бы и жила спокойно.
Татьяна долго молчала. Потом повернулась к нему.
— Твоя бабушка тридцать лет проработала в университете. У неё тысячи студентов было. А в конце жизни осталась одна. Родственники приезжали раз в месяц, деньги забирали, а поговорить — никому дела нет. Я видела это каждый день. — Она помолчала. — Я не хочу, чтобы другие старики так же умирали.
— И что ты предлагаешь? Дом престарелых тут открыть?
— Не дом престарелых. Хоспис. Только не для больных, а для одиноких. Чтобы у них была семья. Пусть не кровная, но своя.
Кирилл смотрел на неё, приоткрыв рот.
— Ты… серьёзно? На свои деньги?
— У меня есть двести сорок тысяч евро от отца. И этот дом. Хватит на ремонт и на первое время. А дальше — буду искать спонсоров. Или гранты. Я уже разговаривала с нотариусом в Гамбурге, он обещал помочь с бумагами.
— Но ты же… — Кирилл запнулся. — Ты же могла просто забрать деньги и жить припеваючи. В Германию уехать.
— Я уже уезжала. На пятнадцать лет. И вернулась. Хватит.
Он долго смотрел на неё. Потом сел прямо на пол, прислонившись спиной к стене.
— Знаешь, а я ведь всегда думал, что бабка меня ненавидит. За то, что я в институт не поступил, бизнес прогорел, женился не на той. Она никогда не ругалась, но молчала так, что я готов был сквозь землю провалиться. А ты говоришь — любила.
— Любила. Только не умела показывать. Она из поколения, которое привыкло делами доказывать, а не словами.
— Какими делами? — Кирилл поднял голову.
— Ты помнишь, когда ты последний раз к ней приезжал?
— За неделю до смерти. Деньги нужны были, я тогда с поставщиками закрутился. Она дала без разговоров.
— Ты посмотрел на неё? Она уже с кровати не вставала.
— Я не знал… Она сказала, что просто устала.
— Не хотела тебя беспокоить. Всю жизнь никого не беспокоила.
Кирилл закрыл лицо руками. Плечи его вздрагивали.
Татьяна не двигалась. Она смотрела на него и думала о том, что пятнадцать лет назад точно так же сидела на полу в потсдамской квартире, когда ей принесли похоронку. Тоже плакала. Тоже думала, что всё кончено.
Но ничего не кончается. Просто становится по-другому.
— Ладно, — Кирилл резко встал, вытер лицо рукавом. — Пойду вещи соберу.
Он поднялся на антресоли. Татьяна осталась внизу.
Через полчаса он спустился с пыльной коробкой в руках.
— Тут барахло всякое, детское. Я думал, выкинули давно, а бабка сохранила. — Он порылся в коробке, достал плюшевого зайца с оторванным ухом. — Это мне на пять лет подарили. Я с ним спал до школы.
— Забирай.
— А смысл? У меня теперь ни дома, ни жены. Кому это нужно?
— Тебе. Если ты сам себе нужен.
Он посмотрел на зайца, помял в руках. Сунул обратно в коробку.
— Ладно, потом решу.
Он направился к выходу, но у двери остановился.
— Тань. А что Алина? Она к тебе приезжала?
— Приезжала. Два раза.
— Как она?
— Разводится с тобой.
Кирилл кивнул, будто ожидал этого.
— Я дурак был. Думал, если денег много, всё само образуется. А денег нет — и нечего предложить.
— Ты ей не деньги должен был предлагать.
— А что?
— Хотя бы раз спросить, чего она хочет.
Он усмехнулся.
— Поздно теперь спрашивать.
— Не поздно. Пока человек жив, никогда не поздно.
Кирилл молчал долго. Потом поднял голову.
— Я могу тебе помочь. С домом. Руки есть, голова тоже. Работать я умею, хоть ты и не поверишь.
— Поверю. Приходи в понедельник.
Он кивнул и вышел.
Татьяна осталась одна. Подошла к окну, смотрела, как его старая «Лада» выезжает со двора. Потом медленно прошлась по комнатам.
Зал. Кабинет. Спальня Марии Ивановны.
Здесь ничего не изменилось. Всё та же кровать с высокими медными шишками, тот же пуфик в углу, то же трюмо с резной рамой. На трюмо — фотография молодого офицера. Та самая, что лежала в шкатулке.
Татьяна взяла фото в руки.
— Я сделаю, как вы хотели, — сказала она вслух. — Не подведу.
Через месяц в особняке начался ремонт.
Кирилл приходил каждый день. Сначала молча, брался за самую тяжёлую работу — носил доски, месил раствор, демонтировал старую сантехнику. Рабочие косились на него, шептались. Потом привыкли.
Эльвира Юрьевна звонила сыну каждый вечер. Татьяна не слышала разговоров, но видела, как после звонков Кирилл подолгу сидел на крыльце, курил, смотрел в одну точку. Потом вставал и шёл работать дальше.
— Мать проклинает, — сказал он однажды. — Говорит, я опозорил фамилию. У неё там новые планы: хочет продать квартиру и уехать к тётке насовсем.
— А ты?
— А что я? Я останусь. Тут хотя бы дело есть.
— Ты не обязан.
— Знаю. — Он затушил сигарету. — Но если я сейчас сбегу, я себе этого никогда не прощу.
В середине лета приехала Алина.
Она похудела, постриглась коротко, выглядела усталой, но спокойной. Привезла рассаду для будущего сада — розы и лаванду.
— Мария Ивановна любила лаванду, — сказала она, разгружая пакеты. — У неё на подоконнике всегда горшочек стоял.
— Ты помнишь? — удивился Кирилл.
— Я много чего помню. Просто раньше не считала нужным говорить.
Они разговаривали осторожно, как чужие. Татьяна не вмешивалась. Она видела, что Алина приехала не ради бывшего мужа, а ради себя. И это было правильно.
Зинаида объявилась через полгода.
Татьяна не ждала её, но, увидев в дверях, не удивилась. Сестра стояла, мяла в руках платок, не решалась войти.
— Я Алку замуж выдала, — сказала она. — Без всякой квартиры. Живут у его родителей, теснятся, но ничего, терпят. Любовь, говорит.
— Поздравляю.
— Ты злишься на меня?
— Уже нет.
— Прости, Тань. Я тогда… сама не знаю, что на меня нашло. Думала, урву кусок, и всё наладится. А оно не наладилось. Только хуже стало.
Татьяна молчала.
— Я помочь пришла, — Зинаида подняла глаза. — Убираться, готовить, за стариками ухаживать. Я это умею. Бесплатно. Только не гони.
Татьяна долго смотрела на неё. Потом отступила в сторону.
— Проходи. Фартук в шкафу, синий.
Зинаида вошла, осторожно ступая по свежевымытому полу.
Первый пациент появился в сентябре.
Старый профессор-физик, восемьдесят три года, после инсульта. Жена умерла, дети за границей, приезжают раз в год. Он целыми днями сидел у окна и смотрел на дорогу. Разговаривал с трудом, но Татьяна понимала его без слов.
За ним пришла пожилая учительница немецкого, которую выселила из квартиры невестка. Потом ветеран-афганец, одинокий, с больными ногами. Потом ещё и ещё.
К декабрю в доме жили двенадцать человек.
Татьяна вставала в шесть утра, обходила всех, мерила давление, разносила лекарства. Зинаида готовила на огромной кухне, ругалась на сквозняки и жаловалась, что у неё отваливается спина. Кирилл чинил протекающую крышу и подшивал сайдинг. Алина приезжала по выходным, читала старикам вслух.
Никто не говорил о прошлом. Оно само уходило, выветривалось, как запах старой краски из отремонтированных комнат.
В конце декабря пришло письмо из Гамбурга.
Татьяна вскрыла конверт, пробежала глазами. Вернер Шмидт-младший писал, что банк утвердил выплату. Деньги переведены в российское отделение. Можно получать.
Она отложила письмо и посмотрела в окно.
За стеклом падал снег. Во дворе Кирилл возился с дровами, Алина помогала ему складывать поленницу. Зинаида вышла на крыльцо с чашкой чая, что-то крикнула им, засмеялась.
Татьяна вдруг поняла, что улыбается.
Вечером, когда все разошлись по комнатам, она зашла в спальню Марии Ивановны. Села на пуфик, включила маленькую лампу на трюмо. Достала из ящика стопку писем.
Она знала их наизусть, каждое слово. Но всё равно перечитывала иногда.
Письмо от Вернера-старшего, 2007 год. «Мы продолжаем розыск. Банк продлил срок хранения вклада. Мы верим, что наследница найдётся».
Письмо от Марии Ивановны, 2010 год. «Дорогая Таня! Я знаю, ты работаешь в моём доме. Я узнала тебя в первый же день. Не бойся, я никому не скажу. Ты всегда была мне как дочь. Приходи, когда сможешь. Я буду ждать».
Она не пришла. Стеснялась, боялась, считала себя недостойной. А старуха ждала.
Татьяна сложила письма обратно.
— Я вернулась, — сказала она. — Простите, что долго.
Снег падал за окном. В доме было тепло.
В марте открытие назначили на пятнадцатое число.
Татьяна не хотела никаких торжеств, но Алина настояла. Приехала с огромным тортом, надула шарики, развесила гирлянды. Зинаида ворчала, что это баловство, но сама протерла все окна до блеска.
Кирилл приколотил табличку у входа. На полированном металле — имя: «Центр помощи пожилым людям имени профессора М. И. Гореловой».
Он отошёл на шаг, прищурился, поправил.
— Нормально?
— Нормально, — сказала Татьяна.
Гости собрались в большой гостиной. Старики сидели на стульях, кто-то в кресле-каталке, кто-то с тростью. Зинаида разносила чай. Алина резала торт.
Татьяна стояла у окна. К ней подошёл Кирилл.
— Тань, можно спросить?
— Да.
— Ты всё-таки осталась. Дом не продала, деньги не забрала. Это же… ну, странно. Не все бы так смогли.
— Смогли бы, — сказала Татьяна. — Если бы знали, что у них есть выбор.
Он посмотрел на неё, кивнул. Отошёл к столу, взял чашку.
В дверь постучали.
Татьяна обернулась. На пороге стояла женщина, которую она никогда не видела. Пожилая, лет семидесяти, с седыми волосами, аккуратно уложенными в пучок. В руках — цветы.
— Вы Татьяна? — спросила женщина.
— Да.
— Я Лидия Сергеевна. Мы с Марией Ивановной тридцать лет в одной кафедре работали. Я узнала про ваш центр. Можно мне к вам? Я одна живу, дети далеко. А работать я ещё могу. Книги переплетать, в библиотеке порядок навести. Я не в тягость.
Татьяна смотрела на неё. Потом улыбнулась.
— Заходите, Лидия Сергеевна. Чай будете?
Женщина переступила порог, осторожно оглядываясь. В гостиной кто-то засмеялся, Зинаида зазвенела чашками, Алина включила старый радиоприёмник, и оттуда полилась музыка.
Татьяна закрыла дверь.
За окнами таял снег. Наступала весна.