Тюремная пророчица. Рaccкaз тронет до глубины души. История до слёз.

- Эта цыганская ведьма будет гнить в тюрьме! – кричал бизнесмен, узнав, что она видит его преступление. Её швырнули в карцер без права общения, а едва начальник СИЗО взглянул в её дело, как побледнел от ужаса.

Дорогие друзья, прежде чем мы продолжим, не забудьте поставить лайк, подписаться на канал и поделиться своим мнением в комментариях. Приятного прочтения.

1998 год. Ранняя осень. Металлическая дверь камеры распахнулась с пронзительным скрежетом, словно не хотев пуская новую обитательницу. Надзирательница подтолкнула женщину в спину.

- Вершинина, заходи, это твой новый дом. Ирина переступила порог, не опуская глаз. Ее взгляд спокойный, глубокий, будто видящий сквозь предметы и людей, медленно скользнул по камере. Серые стены, покрытые потёками и надписями, двухъярусные железные койки, зарешоченное окно под потолком, пропускающее скудный свет. И женщины. Десять пар настороженных глаз, изучающих новенькую, с плохо скрываемым интересом. Ирина стояла посреди камеры, держа в руках узелок с вещами. Её и сине-чёрная коса, перевитая красной лентой, спускалась ниже пояса. Смуглое лицо с высокими скулами и странно светящимися карими глазами выделялось среди бледных, измученных лиц сокамерниц. В ушах поблёскивали серебряные кольца. Надзирательница почему-то не забрала их, хотя обычно отбирали все металлические предметы.

- Надо же, цыганку привели! – протянула рыжая женщина с верхней койки. - Может, погадаешь нам всем на свободу?

Несколько женщин хмыкнули, но смех быстро затих. С дальней койки поднялась крупная женщина с коротко стриженными волосами и рассеченной бровью. Руки её были покрыты татуировками. Синий перстень на пальцах, змея, обвивающая запястья, какие-то надписи.

- Свежая кровь,— сказала она, подходя ближе. Её взгляд был цепким, оценивающим, привыкшим подчинять.

- Я Анна. Здесь всё через меня. Запомнила?

Ирина кивнула, не выказывая ни страха, ни раболепства.

- Покажи, что у тебя в мешке. Анна протянула руку. - Новенькие делятся со всеми. Ирина не шелохнулась.

- Там нет ничего, что тебе пригодится, Анна. По камере пробежал удивлённый шепоток. Никто не смел так отвечать Корчагиной. В воздухе повисло напряжение. Казалось, сейчас разразится буря. Но Ирина смотрела на Анну так спокойно, что в глазах женщины мелькнуло что-то похожее на уважение.

- Видали, какая Анна усмехнулась, обернувшись к сокамерницам. Смелая или дурная? Тут быстро поумнеешь, цыганка.

- Меня зовут Ирина, – просто ответила она.

- За что тебя? – спросила маленькая женщина с соседней койки. Я Зинаида, за кражи сижу.

- За мошенничество, – ответила Ирина, устраиваясь на указанной ей постели. Но я никого не обманывала.

- Все так говорят, – хмыкнула Анна, возвращаясь на своё место. Все здесь невиновны.

- Вы все. Ирина обвела взглядом камеру. Кто-то больше, кто-то меньше, но ни одна не без вины. Кроме тебя, Маша. Она кивнула в сторону молодой испуганной девушки с синяками на руках. Ты защищалась. Он бил тебя три года, а когда поднял руку на ребёнка, ты не выдержала. Я знаю, что сегодня утром на окне твоей комнаты села ласточка. Это хороший знак. Душа твоего ребёнка спокойна и знает, что ты сделала всё правильно. Девушка вздрогнула и побледнела.

- Откуда ты? Мы ведь…

- Видит она,— вдруг произнесла старая женщина из дальнего угла камеры. Цыганский глаз. Особый. Моя бабка в деревне такая была. Видит насквозь.

Анна нахмурилась, недоверчиво разведывая новенькую. Что-то в спокойном взгляде Ирины беспокоило её, заставляло чувствовать себя уязвимой.

- Сказки всё это отрезала она, отворачиваясь к стене. Прорицательницу нам только не хватало.

Ужин прошёл в напряжённом молчании. Баланду ели не разговаривая, лишь изредка бросая взгляды на новенькую. Ирина ела медленно, с достоинством, словно не тюремную похлёбку, а изысканное блюдо. Странным образом её присутствие меняло атмосферу камеры. Обычный вечерний шум стихал, женщины говорили тише, меньше ругались. Когда в камере погасили свет, оставив лишь тусклую лампочку в углу, Ирина сидела на койке, перебирая длинными пальцами невидимые нити. Так вяжет без спиц старинным цыганским способом. В полутьме её руки казались живыми тенями.

Перед глазами Ирины проплывали картины прошлой жизни. Маленький дом на окраине города, увитый диким виноградом. Герань на подоконниках, ярко-алая, как кровь, в старых эмалированных кастрюльках с отбитыми краями. Радиоточка на стене тихо бормотала передачу, Встреча с песней. Старинные амулеты, серебряные подковки, витые браслеты, монеты с дырочками, развешанные между выцветшими коврами для защиты от злых духов. Утренний чай из трав в граненом стакане с подстаканником, когда туман еще стелится по саду, а от растопленной печи тянет уютным теплом. Люди приходили к ней с рассвета, стучались к калитку робко или настойчиво. Кто за советом, кто за исцелением, кто за предсказанием? Она помогала как могла, брала сколько давали, иногда деньги, чаще продукты, иногда просто доброе слово. Жила скромно, ни в чём не нуждаясь особо. А потом случилось непоправимое. На приём пришла жена Лебедева, богатого и влиятельного бизнесмена. Женщина в дорогом костюме, с безупречным макияжем и мёртвыми глазами. Просила вернуть мужа, предотвратить развод. Ирина взяла её за руку и увидела поток образов. Строительство элитного квартала на месте детской больницы, взятки чиновникам, угрозы старушкам, не желающим продавать свои дома. А ещё страшный пожар на стройке, в котором погибли двое гастарбайтеров. Несчастный случай, который таковым не был. Она не хотела этого видеть, не просила. Дар иногда показывал слишком много. Ирина отказалась помогать, сославшись на мигрень, но вскоре её вызвали в милицию, якобы для дачи показаний об уличной краже. На допросе она, ещё не понимая последствий, вскользь упомянула, что видела документы о земельных махинациях. Следователь встрепенулся, начала расспрашивать подробнее. В тот же день против неё возбудили дело о мошенничестве. Показания клиентов, которые якобы заплатили ей крупные суммы за помощь, которые не получили. Ирина горько усмехнулась, вспоминая, как быстро исчезли из дела её показания о Лебедеве. Как появились свидетели, которых она никогда в жизни не видела. Как вежливо улыбался прокурор, отправляя её в СИЗО.

Её размышления прервал тихий плач соседней койки. Это Анна. Суровая и неприступная Анна Корчагина. Неформальная хозяйка камеры. Плакала, уткнувшись в подушку и стараясь не шуметь. Ирина без слов поднялась и подсела к ней.

- Он жив, Анна, – произнесла она тихо, касаясь плеча женщины. Анна резко обернулась, глаза её блестели от слёз.

- Что? Она попыталась придать голосу жёсткость, но вышла хрипло и надломлено. \

- Твой сын, Костя. Он жив. Тебе солгал Валера. Он забрал сына и квартиру. Завтра ты узнаешь правду. Анна села на койке, схватив Ирину за руку.

- Откуда ты? Её голос сорвался. Мой Костенька погиб пять лет назад. Утонул. Мне показывали свидетельство о смерти. Там была экспертиза.

- Подделка. Валера договорился с экспертом. Ты ведь сама никогда тела не видела. Ирина говорила мягко, но уверенно. - Он жив. Ему сейчас шестнадцать. Учится в техникуме. Думает, что ты умерла от алкоголя.

- Костя жив? Анна смотрела на неё, не веря и боясь поверить. Вместо ответа Ирина взяла её руку в свои ладони, закрыла глаза. Анна почувствовала тепло, разливающееся от этого прикосновения. Высокий, светловолосый, с твоими глазами. Шрам над правой бровью. Упал с велосипеда в девять лет. На левом плече родинка. Три точки, как треугольник. Играет на гитаре.

- Господи. Выдохнула Анна, зажимая рот рукой. Это он. Это мой Костя. В камере повисла тишина. Все слушали, даже те, кто делал вид, что спит.— Как ты можешь это знать?— прошептала Анна.— Как?

— Вижу,— просто ответила Ирина.— Не спрашивай, как. Просто вижу. Она вернулась на свою койку, оставив потрясенную Анну, наедине с её мыслями.

В камере было тихо, лишь чьё-то прерывистое дыхание нарушало тишину. И тогда Ирина запела. Тихо, почти шёпотом, на странном гортанном языке. Древняя цыганская колыбельная, которую пела её бабушка. Мелодия плыла, обволакивала, проникала в самое сердце. В ней была и тоска, и надежда, и обещание защиты. Женщины затихли, слушая. Кто-то закрыл глаза, вспоминая своих детей, оставленных на воле. Кто-то украдкой вытирал слёзы. Голос Ирины, низкий и глубокий, обладал странной силой. Он словно открывал в душе каждой то, что она пыталась скрыть даже от самой себя.

Утром в камеру вошла надзирательница.

- Корчагина на выход с вещами. Анна вскочила, не веря своим ушам. Её срок должен был закончиться только через полгода. Сокамерницы смотрели с завистью и удивлением. - Не тормози, Корчагина! – поторопила надзирательница. Адвокат приехал. Какие-то новые обстоятельства. И письмо тебе. От родственников. Она протянула конверт. Анна взяла его дрожащими руками. Разорвала. Её лицо изменилось. Глаза расширились. Губы беззвучно зашевелились, складываясь в одно имя.

- Костенька, живой». Она подняла взгляд на Ирину. В нём смешались потрясение, благодарность, вера в чудо. Без слов она кивнула и быстро начала собирать вещи. Когда за ней закрылась дверь, в камере повисла тишина. Женщины переглядывались, не зная, что думать. Зинаида подошла к Ирине.

- Как ты это сделала? – спросила она шепотом.

- Я ничего не делала», – Ирина пожала плечами. Я только вижу то, что есть, или то, что будет.

Полковник Глеб Романович Северский сидел в своём кабинете, просматривая дела новых заключённых. День выдался тяжёлый. Комиссия из области, нехватка персонала, драка в мужском корпусе. Голова гудела от усталости. Он потёр виски, раздражённо взглянув на стопку папок. Ещё десять дел, на каждом нужна его виза. Обычно он просматривал их бегло, формально, но сегодня что-то заставило его быть внимательнее. Папка с пометкой Вершинина и М. почему-то оказалась сверху, хотя он точно помнил, что клал её в середину стопки. Что-то в этом деле не давало ему покоя с самого утра. Он открыл папку, вглядываясь в фотографию. Женщина средних лет, смуглая, с правильными чертами лица и необычными глазами, карими, с золотистыми искрами. Взгляд прямой, спокойный, без тени страха, обычного для арестантских фото. Она словно смотрела сквозь объектив, сквозь время, прямо на него, Северского. Странное ощущение охватило полковника, будто он знает эту женщину, видел её раньше. Или не её, кого-то очень похожего. Он перелистнул страницу, пробежал глазами протокол допроса. Обвинение в мошенничестве, отягощённое подозрением сговори с целью хищения. Обычное дело. Но почему тогда такое чувство тревоги?

Он захлопнул папку и подошёл к окну. За стеклом кружились жёлтые листья, срываемые порывами ветра. Низкое серое небо давило, обещая дождь. Северский смотрел на опавшую листву, устилающую тюремный двор, и пытался понять, откуда это беспокойство, эта необъяснимая тяга заглянуть в глаза женщине с фотографией. Что-то подсказывало ему, встреча с Ириной Вершининой изменит его жизнь. Он отмахнулся от этой мысли, списав её на усталость. Но ощущение осталось. Словно тихий голос, шепчущий из далёкого прошлого. Октябрь 1998 года. Полковник Сыверский постучал карандашом по столу, глядя в окно своего кабинета. Октябрьский дождь барабанил по стеклу, смывая последние следы бабьего лета. Его мысли вновь и вновь возвращались к личному делу заключённой Вершининой. За три недели её пребывания в СИЗО о ней ходило больше слухов, чем о любом другом арестанте за все годы его службы.

- Товарищ полковник! – прервала его размышления Варвара Орлова, заглянув в кабинет. – Заключённую Вершинину доставили, как вы приказали.

- Давайте её сюда! – кивнул он, выпрямляясь и поправляя галстук. Варвара исчезла, плотно прикрыв дверь. Северский слышал, как она отдаёт короткие распоряжения конвою. В её голосе звучало плохо скрываемое раздражение. Ирина вошла в кабинет неторопливо, с достоинством, несвойственным арестантам. Она окинула взглядом помещение. Массивный письменный стол с рядами папок, строгие казенные портреты на стенах, сейф в углу, тяжелые шторы на окнах. Кабинет пах кофе, сигаретами и еле уловимым ароматом хорошего мужского одеколона.

- Присаживайтесь, Вершинина,— Северский указал на стул напротив своего стола. Ирина села, аккуратно расправив казённое платье. Северский невольно отметил, что даже в этой безликой одежде она сохраняла какое-то природное изящество. Её коса была уложена короной вокруг головы, что придавало ей сходство с фигурами на старинных иконах. - Знаете, зачем я вас вызвал?

- Вам интересно, правда ли то, что обо мне говорят? – спокойно ответила она, глядя ему прямо в глаза.

- Да, не стал отрицать Северский. О вас много разговоров. Сначала история с Корчагиной. Её дело пересмотрели и нашли новые обстоятельства. Затем вы якобы предсказали обрушение штукатурки в столовой и никто не пострадал. Теперь вот надзиратель Петренко уверяет, что вы помогли найти его пропавшую дочь. Северский постучал ручкой по столу. Что вы на это скажете?

- Что вас интересует не это, Ирина чуть наклонила голову. Вас не отпускает ощущение, что мы уже встречались. Вы смотрите на меня и словно видите кого-то из прошлого.

Северский напрягся. Именно это чувство преследовало его с тех пор, как он увидел её фотографию в личном деле.

- Не пытайтесь играть психолога, Вершинина. Я спрашиваю о ваших методах.

- Я просто вижу то, что скрыто от других. Иногда то, что было, иногда то, что будет. Она говорила просто, без рисовки. Это как слышать мелодию, которую другие не слышат.

- Звучит как описание шизофрении, сухо заметил Северский, открывая папку с её делом. Что ж, может вас стоит направить на психиатрическую экспертизу?

- Вероника не хотела бы, чтобы вы так говорили со мной. Тихо произнесла Ирина, её слова упали в тишину кабинета, как камень в воду. Северский резко поднял голову.

- Что вы сказали? Ваша жена. Ирина смотрела не на него, а словно сквозь него, в пространство за его спиной.

- Она до сих пор приходит к вам во сне. В том синем платье, которое вы подарили ей на последний день рождения. Северский почувствовал, как холодеет спина. Синее платье. Он действительно купил его для Вероники за неделю до её гибели. Откуда эта женщина могла знать?

- Кто копался в моём личном деле? Его голос сорвался. Кто позволил?

- Никто, Ирина покачала головой. Личные дела сотрудников хранятся отдельно от дел заключённых. У меня не было возможности увидеть его.

- Тогда откуда… Он запнулся, не желая признавать очевидное.

- Я вижу её рядом с вами, продолжила Ирина всё так же спокойно. Она носила под сердцем вашу дочь. Вы узнали об этом только после её смерти, через неделю после похорон. Врачи боялись сказать вам сразу. Северский медленно опустился в кресло, чувствуя, что ноги не держат его. Этого никто не мог знать. Никто, кроме лечащего врача, который давно уехал из страны. И отца, который унес эту тайну в могилу.

- Что за игру вы ведёте, Вершинина? Его голос звучал глухо. Чего вы добиваетесь?

- Не игру, Глеб Романович. Она впервые назвала его по имени-отчеству. Просто так сложились наши судьбы. Вы позвали меня, потому что чувствуете связь. Эта связь реальна. В её словах было что-то, что заставляло поверить. Или отчаянно хотеть поверить.

- Расскажите мне про аварию, – неожиданно для себя попросил он. Ирина прикрыла глаза. Её пальцы мелко подрагивали, словно она перебирала невидимые нити.

- Дождь, сильный ливень. Дорога за городом блестит, как чёрное зеркало. Вы возвращаетесь с дачи друзей. Вероника просит остановиться, её укачивает, она беременна, хотя ещё не знает об этом. Вы съезжаете на обочину. И тут удар. Грузовик на встречу. Водитель пьян, не справляется с управлением. Скрежет металла, звон стекла. Вы теряете сознание на несколько минут. Когда приходите в себя, Вероника без движения, кровь на лице. Ирина открыла глаза. - Достаточно? Северский смотрел на неё не мигая.

- Всё так и было. Дождь, остановка на обочине, пьяный водитель грузовика. Даже запах мокрого асфальта и сирены скорой она описала точно. Откуда вы знаете? Теперь в его голосе не было агрессии, только глухая боли.

- Я уже сказала, я вижу. Она пожала плечами. Иногда больше, чем хотелось бы. Северский молчал, борясь с собой. Потом достал из ящика стола пачку сигарет, закурил. Впервые за многие годы прямо в кабинете.

- После её смерти, заговорил он, глядя в окно на мокрую улицу, я погрузился в работу. Только работа спасала от мыслей, от воспоминаний. Я перевёлся сюда, в этот город, подальше от нашего дома, от мест, где мы были вместе. Пятнадцать лет в уголовной исполнительной системе. От лейтенанта до полковника. Казалось, уже ничто не может удивить.

- Пока не появилась я, тихо закончила Ирина. Он кивнул, затягиваясь сигаретой.

- И что теперь?

- Теперь вы примете решение, которое изменит многое.

Через два дня в СИЗО появился необычный документ. Приказ о назначении заключённой Вершининой И.М. консультантом по психологическим вопросам. Должность, созданная специально для неё. В приказе было оговорено право консультанта посещать библиотеку, архив и иметь доступ к делам заключённых в рамках оказания помощи следствию. Подпись. Полковник Г.Р. Северский. Персонал СИЗО недоуменно шептался по углам. Никогда прежде начальник не шёл на такие уступки заключённым. Да ещё и с такой сомнительной репутацией.

- Цыганка. Мошенница. Особенно негодовала Варвара Орлова. В свои 35 она была самой молодой женщиной-офицером в руководстве СИЗО. Строгая, подтянутая, с волосами всегда убранными в безупречный пучок, она олицетворяла точность и исполнительность. Тайная влюблённость начальника превратилась за годы работы в болезненную привязанность, которую она тщательно скрывала. - Как можно верить этой… этой гадалке? – возмущалась она в курилке. Шарлатанка, которая дурит головы. Теперь она будет иметь доступ к документам, к делам. Это противоречит всем инструкциям.

- Зато с её помощью дело Софии Мельниковой раскрыли, заметил пожилой охранник Степаныч, раскуривая приму. Помнишь девчонка, которая отчима зарезала? Всё, думали, умышленное, а Вершиина за пять минут разговора выяснила, что он её три года насиловал, а в тот вечер на младшую сестрёнку полез. Эксперты потом подтвердили. Недаром в народе говорят, правда, что шило в мешке не утаишь. Да и глаза-то у ней особые, что твои рентгеновские лучи всю душу насквозь видят.

- Случайность,— фыркнула Варвара. Или сговор. Она что-то знает, вот и выдаёт за ясновидение.

- Да брось ты, Варвара Дмитриевна,— усмехнулся Степаныч. У меня тоже сначала такие мысли были. А потом она мне про мать мою рассказала. Какие у неё серьги были любимые, какие песни она пела. Откуда ей знать? Мать моя сорок лет как померла.

Варвара только рукой махнула. Мол, чего с вами, стариками, разговаривать? Но внутри закипала злость. Она замечала, как меняется Северский, когда говорит о Вершининой. В его глазах появлялся интерес, в голосе новые интонации. Она видела это и ревновала до боли в висках. Ирина быстро освоилась новой роли. В библиотеке СИЗО для неё выделили отдельный стол. Она помогала следователям в сложных делах, беседовала с заключёнными, составляла психологические портреты. Её природный дар, усиленный жизненной мудростью и внимательностью, творил чудеса. Северский часто вызывал её в кабинет для консультаций, и каждая такая встреча словно снимала с его души ещё один слой горечи и одиночества.

Однажды, разбирая старые дела в архиве, Ирина наткнулась на пожелтевшую папку с потрёпанными краями. Дело № 127-79. Вершинина МГ. Убийство. Её руки задрожали, когда она осторожно открыла папку. Мария Григорьевна Вершинина, её бабушка, известная цыганская целительница и прорицательница, убитая при загадочных обстоятельствах. В деле было мало документов. Протокол осмотра места происшествия, несколько свидетельских показаний, заключение судмедэксперта и постановление о закрытии дела в связи с отсутствием состава преступления. Заключение гласило, что Мария Вершинина скончалась от сердечного приступа. Никаких следов насилия якобы не обнаружено. Ложь. Ирина знала, что это ложь. Её бабушку убили. Избили до смерти за отказ снять проклятие с дочери важного чиновника. Проклятия не было, была лишь шизофрения, которую цыганка не могла вылечить.

Девушка позже покончила с собой, а безутешный отец обвинил во всём колдунью. На последней странице дела стояла подпись. Капитан милиции И.П. Северский. Игорь Петрович Северский. Отец нынешнего начальника СИЗО. Ирина закрыла глаза, пытаясь справиться с нахлынувшими чувствами. Круг судьбы замыкался на её глазах. В тот же вечер она постучала в дверь кабинета Северского.

- Войдите. Раздалось из-за двери. Северский сидел за столом, погружённый в бумаги. В последние дни он выглядел моложе, словно груз прожитых лет стал легче. - Ирина Михайловна. Он поднял голову, и тень улыбки коснулась его губ. - Что-то срочное?

- Нашла интересное дело в архиве. Она положила на стол папку. Думаю, вам стоит взглянуть. Северский открыл папку, пробежал глазами первую страницу. Его лицо изменилось.

- Откуда это?

- Из архива. Дело об убийстве моей бабушки, Марии Вершининой, закрытое вашим отцом.

Северский медленно перелистывал страницы, вчитываясь в каждую строчку. На его лбу залегла глубокая складка.

- Я не знал, – произнёс он наконец. Отец никогда не говорил об этом деле.

- Я думаю, он не гордился этим, – тихо сказала Ирина. Он закрыл дело по приказу сверху, хотя знал правду. Мою бабушку убили люди Холмского, партийного чиновника, отца нынешнего прокурора области. Она успела написать его имя собственной кровью на полу, но эту улику уничтожили. В протоколе об этом ни слова.

- Откуда вы знаете? Северский поднял на неё тяжёлый взгляд. Вас тогда ещё не было.

- Мне было шесть лет. В ту ночь я проснулась от крика, хотя была за сотни километров от места убийства. Ирина провела рукой по лицу. Это часть нашего дара— чувствовать, когда кровные родственники в беде. Я видела, как она умирает, как пишет это имя, как входят люди в форме. Это осталось со мной навсегда.

Северский молчал, обдумывая услышанное. Потом поднялся, подошёл к сейфу, открыл его и достал бутылку коньяка и два стакана.

- Выпейте. Ирина кивнула. Он налил коньяк, протянув ей стакан. За правду, как бы горько она ни была, произнёс он, глядя ей в глаза. Они выпили молча. Коньяк обжёг горло, разлился теплом в груди. - Знаете, Ирина… Северский сел на край стола, непривычно близко к ней. Мой отец был честным человеком. Он служил в милиции тридцать лет. Но это были другие времена. Партия, приказы сверху. Многие ломались.

- Я не виню его, – покачала головой Ирина. Времена были такие. Но теперь, когда времена изменились, может, стоит восстановить справедливость?

Северский задумчиво вертел в руках пустой стакан.

- Хомский-младший сейчас один из самых влиятельных людей в области. Прокурор, связи в Москве. Если поднять это дело, боюсь, мы оба окажемся по другую сторону решётки.

- Я уже здесь, – улыбнулась Ирина. А вы… вы сами знаете, что сделаете в итоге. Я это уже вижу.

Они проговорили до поздней ночи. Северский рассказывал об отце. Суровом, немногословном человеке, который редко проявлял чувства, но всегда стоял за справедливость. О том, как тот изменился в последние годы жизни. Стал пить, часто сидел ночами над старыми делами, что-то бормоча себе под нос.

- Наверное, совесть мучила, заключил Северский. Он умер пять лет назад, инфаркт.

- Он был хорошим человеком, тихо сказала Ирина. Просто попал в тиски обстоятельств. Когда она ушла, сопровождаемая дежурным охранником, Северский ещё долго сидел над раскрытой папкой. Странное чувство не покидало его. Будто он прикоснулся к чему-то большему, чем обычное уголовное дело. Будто нити судьбы связали их с Ириной задолго до встречи.

Дома, в своей холостяцкой квартире, Северский не мог уснуть. Разговор с Ириной не выходил из головы. Он поднялся, прошёл на кухню, поставил чайник. Потом вспомнил про старый отцовский сундук, который хранился на балконе. Сундук был тяжёлым окованным металлом с потёртым замком. Отец привёз его из деревни после смерти бабушки. Северский редко заглядывал туда, какие-то старые письма, фотографии, документы. Сейчас ему вдруг захотелось перебрать эти вещи, словно они могли дать ответы на вопросы, которые он даже не успел задать. Среди пожелтевших конвертов и потрёпанных записных книжек он наткнулся на фотографию, которую раньше не замечал. 1974 год, июль. Его отец, ещё молодой, в форме лейтенанта милиции, стоит рядом с цыганкой в традиционной одежде. На заднем плане деревенский дом, яблони в цвету. Женщина держит на руках мальчика лет восьми, бледного, с запавшими глазами.

Северский с удивлением узнал в мальчике себя. Он перевернул фотографию. На обратной стороне неровным почерком было написано. Благодарны за спасение мальчика Мария Вершинина. Воспоминания нахлынули внезапно. Забытые, вытесненные из памяти. Тяжёлая болезнь в детстве. Жар, бред, шёпот врачей. Нежилец. Отец впервые в жизни плачущий у его постели. А потом появляется она. Смуглая женщина с чёрной косой и глазами, полными древней мудрости. Отвар и трав, прикосновение тёплых рук, песня на незнакомом языке. Та самая песня, которую он недавно слышал в исполнении Ирины. Он вдруг отчётливо вспомнил, как отец в последние годы жизни, выпив лишнего, иногда напевал эту мелодию. Ту самую цыганскую колыбельную, слова которой теперь всплыли в его памяти. Сови Чевари, Сови Тути, О девол тебе бригалел. Он тогда не понимал слов, но мелодия врезалась в память навсегда. И говорил отец странные вещи. Я перед ней в долгу, Глебка, Перед ней и перед тобой. Не смог тогда. Северский сидел на полу в окружении старых вещей, потрясенной открытием. Мария Вершинина, бабушка Ирины, когда-то спасла ему жизнь. А его отец потом закрыл дело о ее убийстве, не сумев защитить свою спасительницу от власть имущих.

Круг судьбы замкнулся. И теперь ему, Глебу Северскому, предстояло решить, как поступить с этой внезапно открывшейся правдой. Ноябрь 1998 года. Утро выдалось холодным. Первый снег, выпавший накануне, уже превратился в грязную кашу под ногами прохожих. Ирина стояла у окна библиотеки СИЗО, наблюдая за медленно падающими снежинками. Здесь, на втором этаже административного корпуса, ей выделили небольшой закуток с письменным столом и полкой книг. За прошедший месяц это место стало для неё островком относительной свободы. На столе лежали папки с делами. Благодаря её интуиции уже было раскрыто несколько сложных преступлений. В том числе нашлись похищенные драгоценности городского музея и выявился настоящий виновник поджога склада на окраине города. В дверь осторожно постучали.

- Войдите,— откликнулась Ирина, не оборачиваясь. В проёме появилась голова молодого следователя Никитина.

- Ирина Михайловна, можно вас на минутку? Там дело о квартирных кражах никак концы с концами не сводятся.

Она улыбнулась. Поначалу сотрудники СИЗО и приходящие следователи относились к ней с недоверием, но постепенно лёд таял. Теперь к ведьме, как её прозвали за глаза, обращались всё чаще и не только по делам.

- Конечно, Саша. Она пошла за ним, мимолетно взглянув на часы.

В полдень у неё была назначена встреча с Северским. Полковник Северский изменился за этот месяц. Морщины на лбу разгладились, в глазах появился блеск, в движениях энергия. Он всё чаще улыбался, чего не случалось годами. Персонал шептался, что начальник словно помолодел, и причиной тому странная заключённая с даром ясновидения. Когда Ирина вошла в его кабинет ровно в полдень, Северский поднял голову от бумаг и его взгляд потеплел.

- Проходите, Ирина Михайловна. Чаю?

Это стало ритуалом— чай с лимоном и имбирным печеньем, которое Сеерский специально заказывал в городской кондитерской. Они говорили о делах, о людях, иногда о книгах. Постепенно разговоры становились всё более личными. Он рассказывал о годах службы, о друзьях, потерянных во время чеченской кампании. Она— о детстве в таборе, о странствиях, о тяжести дара, который порой больше походил на проклятие. Между ними возникла глубокая эмоциональная связь, основанная не только на взаимном притяжении, но и на ощущении давней связи их судеб. Иногда им казалось, что они знают друг друга всю жизнь.

- У нас новое дело,— Северский пододвинул к ней папку. Срочное и крайне деликатное. Ирина открыла папку. На фотографии мальчик лет восьми, светловолосый, с веснушками на носу. Максим Торопов, – пояснил Северский, – сын заместителя губернатора. Исчез позавчера по дороге из школы домой. Поиски идут вторые сутки безрезультатно. Сегодня утром ко мне приехал сам Торопов, просил помощи. У них уже всё на ушах стоит – полиция, добровольцы, водолазы проверяют реку.

- Похищение? – спросила Ирина, вглядываясь в фотографию.

- Никаких требований не поступало, – покачал головой Северский. В СИЗО создан штаб, я назначен куратором. Как думаете, сможете помочь?

Ирина задумчиво провела пальцем по фотографии мальчика.

- Мне нужны его вещи. Личные, те, с которыми он взаимодействовал каждый день.

- Есть рюкзак, Северский указал на школьный рюкзачок с мультяшным героем на кармане. Нашли недалеко от школы, на пустыре. Внутри все учебники, пенал, даже бутерброд в контейнере. Ирина взяла рюкзак, поставила на стол. Задумалась на мгновение, собираясь с мыслями. Затем положила на него ладони. Закрыла глаза. Её лицо напряглось. Между бровями залегла складка. Пальцы чуть подрагивали, словно она перебирала невидимые нити.

— Он жив,— произнесла она через минуту.— Жив, но испуган и слаб. Вижу. Вижу старый дом, заколоченные окна. Он в подвале, темно, холодно. Улица Садовая, дом 15. Подвал. Она открыла глаза, в них стояли слезы. У него жар, двое суток без воды. Торопитесь. Северский уже набирал номер на телефон.

- Орлова, группа захвата на Садовую, 15. Немедленно. Возможно, там пропавший мальчик. Вызовите медиков на место. И ни слова прессе, пока не будет результата. Он повесил трубку, посмотрел на Ирину с тревогой и надеждой. - Вы уверены?

- Да, – твердо кивнула она, – он там. Случайно оказался запертым, когда исследовал заброшенный дом. Вход в подвал скрыт за старой мебелью. Мальчишеское любопытство. Северский нервно барабанил пальцами по столу, глядя на часы. Время словно остановилось. Наконец телефон зазвонил.

- Северский слушает. Да. Да, он закрыл глаза с облегчением. Состояние? Понял. Везите в областной, я предупрежу главврача. Родители известили? Хорошо. Он положил трубку и посмотрел на Ирину с восхищением и благодарностью. Нашли. Именно там, где вы сказали. Обезвожен, температура высокая, но жив. Уже в машине скорый, если бы не вы… Он не договорил, порывиста взял её руку, сжал. На мгновение между ними словно проскочил электрический разряд. Ирина мягко высвободила пальцы.

- Я рада, что всё обошлось. Она поднялась. Мне пора возвращаться в библиотеку.

- Конечно. Северский тоже встал. Ирина, спасибо. То, что вы делаете, это удивительно. Она улыбнулась, склонив голову.

- Удивительно, что в этих стенах оказался человек, готовый поверить. К вечеру весть о спасении мальчика разнеслась по городу. Местное телевидение показало сюжет о чудесном обнаружении ребёнка. Газеты вышли с кричащими заголовками. Никто не упоминал о роли Ирины, но слухи просачивались из СИЗО, обрастая фантастическими подробностями. На следующий день Торопов лично приехал в СИЗО. Привёз огромный букет роз для Ирины и бутылку дорогого коньяка для Северского. Встреча состоялась в конференц-зале. Неслыханная привилегия для заключённой.

- Как мне благодарить вас? Чиновник готов был расцеловать руки женщине, спасшей его сына. Скажите, что я могу сделать?

- Есть одна просьба, Ирина говорила негромко. Рассмотрите мое дело. Внимательно. Там много нестыковок.

- Я лично прослежу, заверил Торопов, пожимая руку Северскому. Глеб Романович, я у вас в долгу. И у этой удивительной женщины тоже. После этого визита жизнь Ирины в СИЗО стала ещё более необычной. Её больше не воспринимали как заключённую. Следователи приезжали консультироваться, сотрудники здоровались с улыбкой. Даже самые скептически настроенные постепенно признавали – в её даре что-то есть. Только Варвара Орлова всё сильнее замыкалась в своей неприязни. Она видела, как преображается Северский рядом с Ириной, как меняется его отношение к жизни, и ревность разъедала её изнутри.

Параллельно развивалось дело бизнесмена Григория Аркадьевича Лебедева, обвиняемого в финансовых махинациях. Полный мужчина с залысинами и холодными глазами, похожий на сытого хищника, он держался с неизменным высокомерием. Руки его, унизанные перстнями, покоились на столе во время допросов с демонстративной небрежностью. Ирина присутствовала на этих допросах по настоянию Северского. Она сидела в углу кабинета, не вмешиваясь, лишь иногда делая пометки в блокноте и передавая их следователю.

Однажды, когда Лебедев произносил очередную ложь о своей непричастности к хищению бюджетных средств через фиктивные строительные контракты, Ирина внезапно подала голос.

- Вы встречались с прокурором Хоумским 23 сентября в охотничьем домике под Озёрском. Обсуждали, как замять дело. Он обещал помощь в обмен на долю в застройке у озера.

Лебедев вздрогнул, уронив ручку. Его глаза сузились, он впервые за все допросы потерял самообладание.

- Что за чушь? Откуда вы… Он запнулся, понимая, что выдает себя.

- Я просто вижу, – спокойно ответила Ирина, – как и то, что вы были связаны с человеком, причастным к убийству моей бабушки в 79-м. Виктор Холмский, отец нынешнего прокурора, был вашим первым покровителем, когда вы начинали бизнес в 90-м.

Лебедев побелел. В комнате повисла тишина. Следователь перестал печатать, глядя то на Ирину, то на бизнесмена.

- Это клевета! наконец произнёс Лебедев, вытирая пот со лба дорогим платком. Я буду жаловаться, вы не имеете права…

- Записывать показания свидетелей? невинно уточнил следователь.

- Имеем полное право. И проверять их тоже.

После этого допроса Лебедев выходил из кабинета, едва сдерживая ярость. Он бросил на Ирину такой взгляд, что северский, провожавший его, непроизвольно шагнул между ними.

Вернувшись в кабинет, он обеспокоенно посмотрел на Ирину.

- Вы понимаете, что только что нажили себе опасного врага.

- Он уже был моим врагом, пожалуй, плечами Ирина. Теперь просто карты раскрыты. В тот же вечер Лебедев, освобожденный под крупный залог, сидел в кабинете своего особняка и набирал номер на защищённом телефоне.

- Мне нужно решить одну проблему, – говорил он, поглаживая перстень на мизинце. Это цыганка в СИЗО. Она слишком много знает и слишком много болтает. Если свяжут меня с делом 79-го года, всё может рухнуть. На другом конце провода что-то уточняли. - Да, нужно действовать аккуратно. У неё покровитель – начальник СИЗО, полковник Северский. Пробейте по нему, найдите слабые места. А для ведьмы я хочу, чтобы она исчезла. Навсегда.

Алексей Петрович Истомин, заместитель Северского, сидел в больничной палате, держа за руку свою 12-летнюю дочь Машу. Девочка спала, измученная очередным приступом. Её лицо было бледным, как мел, под глазами залегли синие тени. К маленькой ручке тянулись трубки-капельницы.

- Врожденный порок сердца,— сказали врачи пять лет назад, когда умерла жена Истомина. Тогда ещё говорили, что с этим можно жить, принимая лекарства. Но состояние девочки ухудшалось. Теперь только операция могла спасти её. Сложная процедура, которую делали только в Швейцарии. 50 тысяч долларов. Сумма, которую честному служащему невозможно было собрать. Истоми набивал пороги благотворительных фондов, брал кредиты, продал машину и дачу. Собрал половину суммы, но время утекало, как песок сквозь пальцы. Маша открыла глаза. Голубые, как у матери.

- Папа, почему ты плачешь? Её голос был слабым, но в нём звучала детская уверенность в том, что всё будет хорошо. Я обязательно выздоровею. Ты же обещал свозить меня на море следующим летом.

- Конечно, малыш. Истомин жал её руку, стараясь не показывать отчаяния. Обязательно поедем. Будем строить замки из песка и собирать ракушки.

- И ты научишь меня плавать?

- Научу. Он поцеловал её в лоб. А сейчас тебе нужно отдыхать.

Когда Маша снова заснула, Истомин вышел в коридор. Там его ждал высокий седоватый мужчина в дорогом костюме, главврач клиники.

- Алексей Петрович, мне нужно с вами поговорить. Голос врача звучал тихо и серьёзно. Состояние Марии ухудшается, нам придётся перевести её в реанимацию. Если операция не будет сделана ближайшие две недели… Он не договорил, но Истомин понял всё без слов. Две недели он почувствовал, как земля уходит из-под ног.

- Раньше вы говорили о месяце.

- Появились осложнения. Мне очень жалко.

Истомин вышел из больницы, не помня как попрощался с врачом. Моросил холодный дождь со снегом, но он не замечал его. Мысли путались. Две недели. Где взять оставшиеся 25 тысяч долларов за такой срок? Его размышления прервал телефонный звонок. Незнакомый номер.

- Алексей Петрович? Голос с трубки был вкрадчивым. Меня зовут Станислав, я помощник Григория Аркадьевича Лебедева. Он хотел бы встретиться с вами сегодня. Это касается вашей дочери.

- Моей дочери? Истомин напрягся. Откуда?

- Григорий Аркадьевич всё объяснит при встрече. Ресторан «Золотая подкова», отдельный кабинет, через час. Он будет ждать.

Трубка замолчала. Истомин стоял под дождём, сжимая телефон. Лебедев – бизнесмен, которого допрашивали по делу о финансовых махинациях. Откуда он знает о Маше? И зачем хочет встретиться? Интуиция подсказывала – это ловушка. Но когда на кону стоит жизнь твоего ребенка, разве есть выбор? Ресторан «Золотая подкова» славился изысканной кухней и высокими ценами. В отдельном кабинете, куда проводили Истомина, все дышало роскошью. Хрустальные люстры, тяжелые бархатные портьеры, серебряные приборы. Лебедев встретил его с радушной улыбкой, которая не достигала глаз.

- Присаживайтесь, Алексей Петрович. Коньяк? Армянские двадцатилетние выдержки?

- Спасибо, я на службе, – сухо ответил Истомин садясь напротив.

- Всё от службы до службы, – покачал головой Лебедев. А жизнь проходит, и здоровье. Кстати, как ваша дочурка? Мария, верно? Двенадцать лет, порог сердца?

- Откуда вам известно о моей дочери? Истомин напрягся. Лебедев улыбнулся ещё шире.

- Я многое знаю. И о том, что ей нужна срочная операция в Швейцарии. И о том, что у вас только половина необходимой суммы… Он сделал паузу. Я мог бы помочь. Истомин внутренне сжался.

- Чем я заслужил такую щедрость?

- Назовём это взаимовыгодным сотрудничеством. Лебедев отпил коньяк из хрустального бокала. Мне нужна небольшая услуга. Ваш начальник, полковник Северский, слишком увлёкся цыганкой ясновидящей. Эта женщина обладает даром внушения, манипулирует им и следствием. Она опасна, Алексей Петрович. Её нужно изолировать хотя бы на время.

- Что вы предлагаете?» Голос Истомина звучал глухо.

- Ничего противозаконного, Лебедев поднял руки. Просто составить докладную записку о её неправомерном влиянии на ход расследования. Анонимно, конечно. Передать через надёжного человека в областную прокуратуру. Он наклонился ближе. Ещё одна маленькая услуга, Алексей Петрович. И ваша дочурка получит самое лучшее лечение в Швейцарии. Я даю слово.

Истомин молчал, глядя на янтарную жидкость в своём бокале. Внутри него разгорался мучительный конфликт. Деньги могли спасти Машу, но цена – предательство коллеги, начальника, человека, которого он уважал. Потеря самоуважения.

- Вы сомневаетесь? Лебедев достал чековую книжку. Я могу выписать чек прямо сейчас. Первая часть сегодня, остаток после услуги.

- Что будет с Вершининой? – тихо спросил Истомин.

— Всего лишь проверка, возможно, перевод в другую камеру,— Лебедев небрежно махнул рукой.— Ничего страшного. Что такое одна цыганка против жизни вашего ребёнка?

Истомин закрыв глаза. Перед ним встало лицо дочери, бледное и измученное с синеватыми губами.— Папа, почему ты плачешь? Потом лицо Ирины, спокойное, с мудрыми глазами. И Северского. Впервые за многие годы в них появился свет.

— Мне нужно подумать,— наконец произнёс он.

- Конечно, Лебедев улыбнулся, думайте, но недолго. Время дорого, особенно для вашей дочери.

Ирина сидела на скамейке во дворе СИЗО. Особая привилегия выходить на прогулку без сопровождения и в любое время. Ноябрьский воздух был морозным, но она наслаждалась им после месяцев в душной камере. В её памяти всплывали картины детства, табор кочующий по южным степям, пёстрые юбки женщин, звон манист, запах костров, аромат 13 свежеиспечённых лепёшек, скрип колчски бегущей по пыльной дороге и дедушкина старая гармошка, на которой он играл вечерами под звёздным небом. Бабушка Мария, величественная и мудрая, с такой же чёрной косой, какую теперь носила Ирина, учила её собирать травы, приговаривая.

- Каждая травинка к своему времени, доченька. Иван, чай на закате собирай. Зверобой, как солнце в зените встанет. Она вспоминала, как в десять лет проснулась среди ночи с криком. Страшный сон, бабушка, избитая, стекающая кровью, пишет что-то пальцем на полу. Вокруг чужие голоса, топ от сапог. Ирина рыдала так, что сбежался весь табор. А через два дня пришла весть— Марию убили.

- Наш дар не благословение, а ответственность,— говорила бабушка, обучая её старинным ритуалам и заговорам. Мы видим судьбы людей, чтобы помогать им, а не себе. Эти слова стали её путеводной звездой. Но как часто дар приносил боль. Видеть чужие беды, знать о грядущих несчастьях и не всегда иметь возможности их предотвратить. К скамейке подошёл Северский. Без слов сел рядом, протянул пачку сигарета.

- Не знала, что вы курите, заметила Ирина с улыбкой.

- Иногда. Он щёлкнул зажигалкой. Когда тревожно.

Они молчали, глядя на падающий снег. Потом Ирина заговорила.

- Холодно сердце у тебя, но не от этих стен. Она впервые перешла на ты в разговоре с ним. - Скоро тебе придётся выбирать между спокойной жизнью и бурей, которая может стоить тебе всего. Выбери бурю, потеряешь всё, но найдёшь то, что искал всю жизнь.

— Что я ищу? Он-то вернулся к ней, в глазах отражались снежинки.

— Искупление,— тихо ответила она.— За отца, за себя, за всех, кто когда-то делал неправильный выбор, потому что боялся. Северский молча докурил сигарету, затушил о подошву ботинка.

— Ты когда-нибудь боялась, Ирина?

- Каждый день, она улыбнулась.— Страх— это нормально. Главное – не позволять ему управлять тобой.

Он хотел что-то ответить, но их прервал торопливый шаг. К скамейке подбежала молоденькая сотрудница.

– Товарищ полковник, вас к телефону, срочно, генерал Буркин. Северский поднялся.

– Продолжим позже. Он на мгновение задержал взгляд на её лице, словно пытаясь запомнить каждую черту. Ирина проводила его взглядом, чувствуя тревогу. Её дар всегда обострялся перед бедой, и сейчас он кричал об опасности. В тот же вечер анонимный донос на Ирину поступил в областную прокуратуру. В нём она обвинялась в манипулировании следствием и заключёнными через гипноз и психологическое давление. К документу прилагалась распечатка диктофонной записи одного из допросов Лебедева, где Ирина упоминала о связи нынешнего прокурора с коррупционными схемами. Истомин, передавший конверт доверенному человеку Лебедева, вернулся в СИЗО с чеком на 25 тысяч долларов во внутреннем кармане. Встретив в коридоре Северского, он не смог посмотреть ему в глаза.

- Всё в порядке, Алексей Петрович? – спросил Северский с беспокойством. Вы неважно выглядите.

- Всё нормально», хрипло ответил Истомин. Просто устал. Ночь не спал с дочерью в больнице.

- Как она?

- Лучше,— соврал Истомин, чувствуя, как внутри что-то обрывается. Кажется, наметилась положительная динамика. Он быстро ушёл, не дожидаясь новых вопросов. В голове стучало. Я спасаю дочь, я спасаю дочь, но другой голос, тихий и непреклонный, шептал. Ты предал того, кто верил тебе. Предал себя. В этот момент над СИЗО сгущались тучи, и никто не знал, что гроза уже совсем близко.

Декабрь 1998 года. Предрассветный сумрак ещё окутывал корпуса СИЗО, когда в камеру Ирины вошли двое конвойных в сопровождении Варвары Орловой. Её лицо, обычно бесстрастное, сейчас выражало плохо скрываемое удовлетворение.

- Вершинина на выход, с вещами. В голосе Варвары звучали металлические нотки. Ирина неторопливо поднялась с койки. За последние недели она привыкла к относительной свободе. Отдельная комната вместо камеры, прогулки без конвоя, доступ в библиотеку. Но внутренним зрением она уже несколько дней видела надвигающуюся бурю.

— Куда меня переводят?— спросила она, собирая немногочисленные вещи в узелок.

— В карцер, по распоряжению прокурора Хомского,— Варвара не скрывала злорадство.— Для проверки обстоятельств, особенно вашего влияния на ход следствия и сотрудников СИЗО.

Ирина молча кивнула. Она знала, что Северский сейчас на совещании в области, и решение о её переводе принято именно в его отсутствие. Карцер означал изоляцию. Никаких посетителей. Никаких контактов с внешним миром. Именно того и добивался Лебедев. Ее вели по длинным коридорам, затем вниз по лестнице в подвальный этаж. Здесь было сыро, пахло плесенью и дезинфекцией. Шаги гулко отдавались от бетонного пола. Ирина отмечала дорогу, словно откладывая в памяти. Второй поворот направо, затем налево. Ещё одна лестница вниз. Карцер представлял собой тесную камеру с бетонными стенами. Никаких окон, лишь крошечный вентиляционный проём под потолком. Вместо кровати – деревянная лежанка, покрытая тонким матрасом. Умывальник и унитаз в углу. Ржавая раковина с еле сочащейся водой. Единственная лампочка под потолком давала тусклый желтоватый свет, который не выключался ни днём, ни ночью.

- Располагайтесь, Варвара обвела камеру рукой. Трёхразовое питание, никаких прогулок, никаких посетителей. Таков приказ. Дверь захлопнулась тяжёлым лязгом, оставив Ирину одну. Она осмотрелась, положила узелок на лежанку и села, закрыв глаза. В полутьме карцера под тусклой лампочкой она напоминала древнюю ведунью священного огня, как на картинах старых мастеров. Темнота всегда помогала ей сосредоточиться, отключиться от внешних раздражителей и настроиться на волну своего дара.

Сейчас она искала Северского, пыталась почувствовать его состояние, понять, что происходит. Картинка возникла отчётливо. Просторный кабинет с дубовыми панелями, массивный стол, портрет президента на стене. За столом грузный мужчина с погонами генерала. Напротив— Северский, напряжённый, сдерживающий гнев. Генерал Буркин смотрел на Северского поверх очков, постукивая ручкой по столу. На подносе стояла бутылка дорогого коньяка и два хрустальных бокала.

- Присаживайтесь, Глеб Романович,— генерал указал на кресло. Коньяк? Прекрасный Hennessy, привезли из Франции на прошлой неделе.

- Спасибо, не откажусь,— Северский сел, сохраняя военную выправку. Буркин наполнил бокалы, пододвинул один собеседнику. Повисла пауза.

— Прекрасная работа по делу Торопова,— наконец произнёс генерал.— Спасение мальчика сделало вам отличную репутацию. Губернатор доволен. Думаю, к весне можно будет поставить вопрос о присвоении вам звания генерал-майора. Северский сдержанно кивнул. Он чувствовал, разговор идёт к чему-то другому.— Но есть одно но,— Буркин отпил коньяк.— Это заключённая Вершинина. Странная история. Говорят, вы предоставили ей особые условия. Допуск к документам, консультации по делам…

- Она помогает следствию, – твёрдо ответил Северский. Благодаря ей раскрыто несколько запутанных дел. То, что произошло с мальчиком Тороповых, лишь один из примеров.

- Да-да, Буркин поморщился. Но сейчас она начинает, как бы это сказать, вмешиваться в дела, которые её не касаются. Дело Лебедева, например. Очень влиятельный человек, между прочим. И его связи с прокуратурой— это уже политика, Глеб Романович. Северский поставил бокал...

- Причём здесь политика? Речь идёт о финансовых махинациях, хищении бюджетных средств.—

- Не нам это решать,— отрезал Буркин.— Есть инстанции выше. И у меня на столе,— он постучал по папке,— лежит анонимная докладная о том, что заключённая Вершинина манипулирует следствием и персоналом СИЗО, включая вас лично, с помощью гипноза и психологического давления.

— Это чушь!— Северский начал закипать.

- Возможно. Буркин развёл руками. Но проверка уже назначена, и пока она идёт, Вершинина будет содержаться в карцере. Таково распоряжение прокурора Хомского.

Северский почувствовал, как внутри всё холодеет.

- Вы уже отдали приказ? Без моего ведома? Я начальник СИЗО.

- Именно поэтому вас отстранили от этого решения. Возможный конфликт интересов. Буркин снова наполнил бокалы. - Послушайте, Глеб, давайте начистоту. У вас отличная карьера, перспективы. Зачем рисковать из-за какой-то цыганки? Она мошенница, её дело– классический развод на деньги доверчивых граждан. То, что она угадала местонахождение мальчика – счастливая случайность, не более.

- Случайность? Северский горько усмехнулся. А то, что она рассказала о моей покойной жене детали, которых никто знать не мог – тоже случайность?

- Глеб Романович, генерал подался вперёд. Я понимаю ваше состояние. Одиночество, служебное выгорание. Женщина, которая угадывает ваши сокровенные мысли, кажется особенной. Но это всего лишь хороший психологический приём. Она изучила ваше личное дело, расспросила сотрудников.

- Моё личное дело хранится в сейфе областного управления,— отрезал Северский. И никто из сотрудников не знал тех подробностей, которые она назвала. Буркин вздохнул.

- Я вижу, разговора не получается. Жаль. Считайте это дружеским предупреждением. Не раскачивайте лодку, Глеб Романович. Для вашего же блага. Северский поднялся.

- Благодарю за беседу, товарищ генерал. Разрешите идти? Когда за полковником закрылась дверь, Буркин снял трубку телефона.

- Он не согласился. Да, пробуйте другой вариант. Только аккуратно. Он не из тех, кого легко сломать. Вечером того же дня Северский получил неожиданное приглашение от Лебедева— встретиться в ресторане Золотая подкова. Первым порывом было отказаться, но затем он решил, что встреча может дать ценную информацию. К тому же в душе тлела надежда вытащить Ирину из карцера, даже если для этого придётся вести переговоры с человеком, которого он презирал.

Ресторан Золотая подкова располагался в старинном особняке в центре города. Мраморные колонны, позолоченные люстры, бархатные скатерти – всё кричало о богатстве и роскоши. Швейцар в ливрея с поклоном открыл дверь перед Северским.

- Господин полковник, вас ожидают в VIP-зале,– сказал метродотель, провожая его через зал.

Лебедев встретил его, поднявшись из-за стола. В бордовом пиджаке с золотой цепью на шее и перстнями на пальцах он выглядел как карикатура девяностых.

- Рад, что вы приняли приглашение, Глеб Романович,— бизнесмен указал на кресло напротив.— Что будете пить? Наполеон? Хеннесси? А может, виски?

— Я здесь не пить,— холодно ответил Северский садясь.— Что вы хотели обсудить?

- Перейдем к делу,— Лебедев откинулся в кресле. У нас возникла небольшая… юридическая коллизия. Вы поддерживаете эту цыганку, Вершинину, которая распускает обо мне нелепые слухи. Я, в свою очередь, вынужден защищаться.

— Вы приложили руку к ее переводу в карцер?— прямо спросил Северский.

— Что вы?— Лебедев удивился.— Это решение уважаемого прокурора Хоумского. Но я предлагаю сделку. Не буду настаивать на вашем увольнении, если вы не будете мешать правосудию идти своим чередом. Дело Вершининой к архиву, ее саму на этап в колонию. Все довольны, никто не пострадал.

- О вашей махинации с бюджетными средствами,— Северский подался вперёд. Тоже к архиву?

- Ну что вы,— развёл руками бизнесмен. Процедура будет соблюдена. Штраф, условный срок— всё в рамках закона.

- Предлагаете мне закрыть глаза на преступление?

- Предлагаю не усложнять». Лебедев перестал улыбаться. Вы ведь понимаете, что наверху уже всё решено. Ваш генерал Буркин, прокурор Холмский— мы давно в одной лодке. И ваш Димар с цыганкой только навредит вам. Карьера под угрозой, а человеку в вашем возрасте начинать с нуля?

- Я не продаюсь, – твёрдо произнёс Северский. – Ни за какие коньяки и обещания. Лебедев вздохнул, словно разговаривал с неразумным ребёнком.

- Тогда позвольте предложить иной вариант. Он достал с кармана чековую книжку. Скажем, двести тысяч долларов. На благотворительность. Помощь детям, больницам, всё, что пожелаете. Только не вмешивайтесь в расследование.

- Вы не поняли, Северский поднялся. Я не продаюсь. Ни за какую цену.

- Все имеют свою цену, полковник, – улыбка Лебедева стала холодной. Вопрос только в сумме. Подумайте ещё раз. Предложение действует до завтра.

Алексей Петрович Истомин стоял в полутёмном храме, глядя на мерцающие свечи перед иконами. Он не был здесь много лет, с тех пор, как погибла жена. Тогда молитвы не помогли, и он отвернулся от веры. А теперь вот снова пришёл, с тяжестью на сердце и изломанной совестью. Старушка-служительница участливо спросила.

— За здравие или за упокой, сынок?

— За здравие,— тихо ответил он.— Дочери моей, Марии. Маленькая свечка затеплилась перед образом Богородицы. Истомин смотрел на пламя, чувствуя, как по щекам текут слёзы.— Господи, прости меня,— шептал он.— Я не мог иначе, не мог. Это же моя Машенька. Он предал коллегу, начальника, человека, которого уважал. Передал документы Лебедеву, зная, к чему это приведёт. Ради дочери? Да. Но от этого не легче. Особенно теперь, когда деньги на счету, билеты куплены и нет пути назад. Возвращаясь из церкви, Истомин встретил Северского на крыльце СИЗО. Тот выглядел мрачным, но решительным.

— Алексей Петрович,— окликнул он заместителя.— Как Маша? Есть новости?

- Летим в Швейцарию. Истомин не смог посмотреть в глаза начальнику. Послезавтра нашлись спонсоры. Благотворительный фонд.

- Отличная новость, искренне обрадовался Северский. Значит, всё будет хорошо. А с работой не беспокойтесь, берите отпуск за свой счёт, сколько понадобится.

- Спасибо, Глеб Романович. Голос Истомина дрогнул. Он чувствовал себя последней сволочью. Я ценю вашу поддержку. В аэропорту было шумно и многолюдно. Маша, бледная, с потрескавшимися губами сидела в инвалидной коляске. Несмотря на слабость, глаза её сияли. Первый полёт, первое путешествие за границу. Рядом хлопотала медсестра, проверяя капельницу и кислородный баллон.

- Пап, ты обещаешь приехать сразу после операции? спросила девочка, глядя на отца снизу и вверх.

- Конечно, малыш. Истомин присел рядом с коляской. Как только врачи скажут, что можно. Ты только держись там, ладно?

- Я обязательно выздоровлю, серьёзно кивнула Маша. И мы поедем на море, как ты обещал. Я мечтаю увидеть дельфинов.

- Увидишь. Он обнял дочь, стараясь держать слёзы. И дельфинов, и море, и всё, что захочешь.

Объявили посадку на рейс. Медсестра покатила коляску к стойке регистрации. Маша обернулась, помахала рукой.

- Я вернусь здоровой, папа. Обещаю. Истомин стоял у стеклянной стены терминала, глядя, как самолет выруливает на взвётную полосу. Внутри боролись противоречивые чувства, надежда и страх, облегчение и стыд. Деньги Лебедева дали Маше шанс, но какой ценой?

Северский знал, что доступ в карцер запрещен всем, включая начальника СИЗО. Но он был не из тех, кто отступает перед правилами, если считает их несправедливыми. После полуночи, когда дежурила смена Степаныча, старого охранника, которому Ирина когда-то рассказала о его покойной матери, Северский спустился в подвал.

— Товарищ полковник,— покачал главой Степаныч,— под трибунал нас обоих.

— Десять минут,— попросил Северский,— никто не узнает.

Старик вздохнул, отпер тяжелую дверь.

— Десять минут, потом я вернусь, хоть вы меня расстреляйте. Ирина сидела на деревянной лежанке, прямая и спокойная, словно не в карцере, а в своём маленьком домике.

Тусклый свет лампочки отбрасывал густые тени на её лицо, но глаза светились всё тем же внутренним огнём.

- Я знала, что ты придёшь, – тихо сказала она, не поднимаясь. Северский сёл рядом. В тесном пространстве карцера они оказались очень близко друг к другу, так что он чувствовал тепло её тела, аромат трав, исходящий от волос.

- Я вытащу тебя отсюда, – решительно сказал он. Это дело рук Лебедева и Хомского. Они боятся того, что ты можешь рассказать. Не только этого, – покачала головой Ирина. Они боятся того, что ты можешь сделать. И правильно бояться.

Они помолчали. В тишине карцера было слышно лишь их дыхание.

- Я говорила с Истоминым перед арестом, – неожиданно произнесла Ирина. Он попросил прощения. Маленький человек перед большим выбором. Не суди его строго, Глеб. Он любит свою дочь больше жизни.

— Так это он?— Северский нахмурился. Он передал донос.

— Не важно, кто. Важно, что будет дальше. Ирина взяла его за руку.— Ты встретишь свою дочь, Глеб. Не ту, что не родилась, а другую. И она будет твоей больше, чем если бы ты дал ей жизнь. Северский смотрел на нее, не понимая.

— Что ты имеешь в виду?

- Увидишь. Она слабо улыбнулась. Всему своё время. Они говорили ещё несколько минут. Короткие, ёмкие реплики, в которых было больше недосказанного, чем произнесённого. Оба чувствовали приближение беды, но не знали, как её предотвратить. Или знали, но цена была слишком высока. Когда Степаныч постучал в дверь, Северский поднялся.

- Я вернусь. Обещаю.

- Я знаю.

Просто ответила Ирина. Следующие два дня Северский провёл в лихорадочной деятельности. Днём он выполнял обычные обязанности начальника СИЗО, но по вечерам превращался в детектива, расследующего убийство 20-летней давности. Сначала он проверил старый сейф отца, тот самый, который стоял на даче, доставшейся Северскому после смерти родителей. Под двойным дном, о котором знали лишь члены семьи, он нашёл запечатанный конверт. Внутри документы, которых не было в официальном деле Марии Вершининой. Фотографии с места преступления, показывающие кровавую надпись на полу. Холмский. Письма с угрозами адресованные Марии. Показания свидетелей, которых не нашли во время официального расследования. Самым важным документом оказалась предсмертная записка отца, адресованная сыну. Глеб, если ты читаешь это, значит меня уже нет. Я не смог защитить женщину, спасшую тебя. Это мой самый большой грех. Здесь доказательства, которые я собрал, но не использовал. Струсил. Боялся за тебя, за нашу семью. Холмский тогда был всесилен. Партийный босс, друг первого секретаря обкома. Он убил её руками своих людей, а я закрыл на это глаза. Прости меня, сын, и её прости.

Северский прижал записку к губам, чувствуя, как першит в горле. Отец суровый, принципиальный человек сломался перед системой. Не из страха за себя, из страха за сына. Я не повторю твои ошибки, отец, – прошептал он, обещаю. На следующий день в СИЗО нагрянула комиссия из области. Пять человек в строгих костюмах с непроницаемыми лицами. Они изучали документацию, опрашивали персонал, искали нарушения. Особое внимание уделили делу Ирины Вершининой и её статусу консультанта.

- Это грубейшее нарушение инструкций,— заявил председатель комиссии, холёный мужчина с аккуратно подстриженной бородкой. Заключённая не может иметь доступ к делам других арестантов, тем более участвовать в допросах.

Северский оставался внешне спокойным, хотя внутри всё кипело.

- У нас нет штатного психолога. Её помощь была неоценима в раскрытии нескольких дел, включая спасение ребёнка высокопоставленного чиновника.

- Это не оправдание для нарушения закона,— отрезал председатель. Мы будем рекомендовать административное взыскание. В разгар проверки к Северскому в кабинет вошла Варвара Орлова. Её глаза лихорадочно блестели, на щеках горел нездоровый румянец.

- Глеб Романович, я должна передать комиссии некоторые материалы. Она положила на стол папку. Это доказательство неподобающих отношений между вами и заключённой Вершининой. Северский медленно открыл папку. Внутри – распечатки видеонаблюдения, записи разговоров, свидетельства охранников о частых встречах. Некоторые кадры были откровенно подтасованы, ракурсы выбраны так, что создавалось впечатление физической близости, хотя на самом деле их не было.

- Зачем вы это делаете, Варвара? Тихо спросил он.

- Для вашего же блага. Её голос дрожал от возбуждения. В действиях Орловой смешались профессиональное рвение и личная обида, ревность женщины, которую отвергли ради другой. Она манипулирует вами, вы не замечаете. Я просто хочу открыть вам глаза.

- Мои глаза открыты, Северский захлопнул папку. А вот ваши, кажется, нет. Вы не видите, что вас используют в чужой игре.

- Это вас используют! – почти выкрикнула Варвара. Эта цыганка окрутила вас как мальчишку. Все смеются за вашей спиной. Северский поднялся из-за стола.

- Капитан Орлова, вы забываетесь. Прошу покинуть кабинет. Она резко развернулась и вышла, хлопнув дверью. Через час папка с доказательствами оказалась у комиссии. К вечеру стало ясно. Система настроена против него. Холмский, Буркин, Лебедев. Круг замкнулся. Они не позволят правде выйти наружу. Не допустят, чтобы история с убийством бабушки Ирины стала достоянием общественности. Слишком много влиятельных людей замешано. Слишком опасны последствия.

Вернувшись домой, Северский долго сидел в кресле, глядя на два предмета, лежащих перед ним на столе. Служебное удостоверение и семейную фотографию, где он с отцом. Тот же выбор— подчиниться системе, сохранить карьеру, благополучие или пойти против течения, рискуя всем.

- Прости, отец,— произнес он наконец. Я не повторю твои ошибки. Он знал, что обычными методами правды не добиться. Единственный способ – сделать информацию публичной, привлечь внимание общества. И был только один путь.

Следующим утром Северский вызвал к себе помощника.

- Сергей, организуйте пресс-конференцию. Завтра в 10 утра в конференц-зале СИЗО. Пригласите всех– телевидение, газеты, радио. Тема – коррупция в правоохранительных органах и её связь с нераскрытыми преступлениями прошлого.

- Товарищ полковник, помощник побледнел, – для такой конференции нужно разрешение.

- Я беру ответственность на себя,— отрезал Северский. Выполняйте. Весь день телефон разрывался от звонков. Сначала звонил Буркин, потом кто-то из областной администрации. Северский не отвечал. Он готовился к завтрашнему дню. Собирал документы, фотографии, выстраивал доказательную базу. Он знал, что после этой конференции его карьере конец. Возможно, будет и уголовное преследование. Но другого пути не было. Вечером в его кабинет без стука вошла Варвара Орлова.

- Глеб Романович, что вы делаете? В её голосе звучал неподдельный страх. Вы губите себя.

- А вы беспокоитесь обо мне или о своей карьере? – устало спросил он.

- О вас, – она подошла ближе. Я всегда, всегда думала только о вас. Северский увидел в её глазах слёзы и внезапно понял. Она действительно любила его. По-своему неуклюже, ревниво. И от этого понимания стало ещё тяжелее.

— Варвара,— мягко сказал он,— иногда приходится жертвовать многим ради правды. Я сделал свой выбор.

— Из-за неё?— Горько спросила Орлова.— Из-за этой…

- Нет,— он покачал головой.— Из-за себя. Из-за того, кем я хочу быть.

Когда она ушла, Северский ещё долго стоял у окна, глядя на огни города. Завтра всё изменится. Для него, для Ирины, для многих людей. Буря, о которой она предупреждала, уже началась.

Конец декабря 1998 года. Утро выдалось морозным и солнечным. Иней серебрился на решётках окон СИЗО, снег хрустел под ногами спешащих людей. К десяти часам у главного входа столпились журналисты, представители местных газет, областного телевидения, даже корреспонденты из столицы. Весть о неожиданной пресс-конференции разлетелась быстро, подогреваемая туманными намёками на сенсацию. Охранники на входе нервничали, сверяя списки приглашённых, проверяя документы и аппаратуру. Такого наплыва посторонних СИЗО не видел за всю свою историю. В конференц-зале, наспех переоборудованном из столовой, стояли ряды стульев, импровизированная трибуна и стол для президиума.

Журналисты занимали места, переговариваясь в полголоса, телевизионщики устанавливали камеры, настраивали освещение. Корреспондент комсомольской правды с потёртым диктофоном Sony нервно проверял кассету. Фотограф из аргументов и фактов протирал объектив запотевшим платком. Женщина из местной газеты доставала из потрёпанного блокнота в клеточку заранее заготовленные вопросы. В воздухе висело ощущение предстоящего события. Важного, возможно исторического. Ровно в десять дверь распахнулась, и в зал вошёл полковник Северский. В полной парадной форме, с орденскими планками и медалями на груди. Он выглядел торжественно и строго. Следом за ним шли двое сотрудников с папками документов. Северский прошёл к трибуне под прицелами фотокамер. Зал затих. Полковник окинул связь присутствующих, выдержал паузу и заговорил. Ровно, чётко, без эмоций.

- Благодарю всех, кто нашёл время прийти. Сегодня я хочу рассказать о вещах, которые обычно остаются за закрытыми дверями. О коррупции, круговой поруке и преступлениях, остающихся безнаказанными десятилетиями. Он кивнул помощнику, и тот начал раздавать журналистам подготовленные папки. В этих материалах вы найдёте документы, которые я собирал последние месяцы. Факты, имена, даты, суммы. Доказательство того, что бизнесмен Григорий Лебедев создал коррупционную сеть, охватывающую высшие эшелоны региональной власти, включая прокуратуру. По залу пробежал шепоток. Щёлкали фотоаппараты, стрекотали кинокамеры. Северский говорил спокойно и убедительно, перечисляя факты. Точные даты встреч, суммы взяток, имена вовлечённых чиновников. На экране за его спиной сменялись фотографии, схемы финансовых потоков, копии документов. По документам, строительство элитного жилого комплекса «Жемчужный» обошлось 15 миллионов долларов. Фактически было потрачено 8. Разница осела на счетах офшорных компаний, принадлежащих Лебедеву и его покровителям. Северский указал на схему на экране. Средства вводились через фиктивные контракты с несуществующими подрядчиками. Подписи под актами выполненных работ ставил лично прокурор Хоумский, закрывая глаза на очевидные нарушения.

Журналисты лихорадочно делали записи. Оператор областного телевидения нервно оглянулся на редактора. Можно ли показывать такое в эфире? Тот кивнул. Историю уже не остановить.

- Но это лишь верхушка айсберга, продолжил Северский, и его голос стал жёстче. Корни проблемы уходят в прошлое. В 1979 году в нашем городе было совершено убийство, которое так и осталось нераскрытым. Убийство Марии Григорьевны Вершининой, известной в городе Целительницы. На экране появилась фотография пожилой цыганки с проницательными глазами и двумя тяжёлыми косами. Официальное заключение гласило, что смерть наступила от сердечного приступа. Но это ложь.

Северский положил на стол папку с грифом, Дело номер 127 дробь 79.

- Марию Вершинину избили до смерти люди, присланные Виктором Хомским, тогдашним секретарём горкома партии и отцом нынешнего прокурора области. По залу пронёсся удивлённый возглас. Северский, не обращая внимания на реакцию, продолжил. Умирая, Мария успела написать имя заказчика своей кровью на полу. Но это доказательство было уничтожено. Дело закрыто. Он помедлил секунду. Мой отец, капитан милиции Игорь Петрович Северский, был тем, кто подписал постановление о закрытии дела. Он выполнял приказ, как многие в те времена. Но я, его сын, не могу и не хочу повторять его ошибку. Зал замер. Никто не ожидал такого поворота – публичного признания вины отца, самообвинения. Круг замкнулся, – голос Северского звучал твёрдо. Сын человека, заказавшего убийство, сегодня покрывает человека, пытающегося скрыть правду. Виктор Хоумский убил женщину, чтобы скрыть правду о душевной болезни своей дочери. А его сын, прокурор Антон Хоумский, покрывает Лебедева, чтобы скрыть правду о финансовых махинациях. Северский разложил на столе фотографии, документы, свидетельские показания, которые его отец не уничтожил, а сохранил в тайнике.

- В этой папке доказательства причастности Холмского-старшего к убийству. Фотографии, письма с угрозами, показания свидетелей, которых не нашли во время официального расследования. И ещё здесь предсмертная записка моего отца, в которую он раскаивается в содеянном. Полковник зачитал отрывок из записки, его голос впервые дрогнул. Глеб, я не смог защитить женщину, спасшую тебя. Это мой самый большой грех. Прости меня, сын. И её прости. Журналисты переглядывались, не веря своим ушам. Молодая репортерша из областной газеты подняла руку.

- Вы сказали, женщину, спасшую вас? Что это значит?

- Восьмилетнем возрасте я тяжело заболел, врачи отказались от меня. Мария Вершинина, бабушка нынешней заключённой Ирины Вершининой, вылечила меня нетрадиционными методами. Мой отец был благодарен ей всю жизнь, и тем тяжелее для него было подписать постановление о закрытии дела об её убийстве. В зале поднялся гвалт. Десятки рук взметнулись вверх, десятки вопросов прозвучали одновременно. Громче всех звучал один.

- Мы хотим видеть Ирину Вершинину!

Северский кивнул помощнику. Тот вышел и через минуту вернулся с Ириной в сопровождение охранника. После карцера она похудела, осунулась, но держалась прямо, с неизменным достоинством. Тёмная коса обрамляла бледное лицо, глаза смотрели спокойно и ясно. Зал притих, все взгляды обратились к ней. Ирина подошла к Северскому, встала рядом. И взгляды встретились. Всего на мгновение, но в этом безмолвном контакте было больше, чем могли бы выразить слова.

- Госпожа Вершинина, – обратилась к ней та же молодая журналистка, – Вы знали, что вашу бабушку убили люди Холмского?

- Я знала, – просто ответила Ирина. Я видела это, хотя было далеко. Наш дар иногда приносит такое знание, которого не хочешь.

- Вы обладаете даром ясновидения? – раздался другой вопрос.

- Я вижу то, что скрыто от других, – она говорила тихо, но в зале стояла такая тишина, что каждое слово было слышно. Иногда прошлое, иногда будущее. Это не благословение, а ответственность.

- Почему вас обвинили в мошенничестве? – спросил пожилой журналист из центральной газеты.

- Потому что я увидела то, что не должна была видеть. Ирина повернулась к Северскому. Так же, как сейчас полковник Северский видит то, что многие предпочли бы скрыть.

Пресс-конференция продолжалась почти два часа. Журналисты задавали вопросы, Северский отвечал. Чётко, без уклончивости, предоставляя факты и доказательства. Ирину вскоре увели. Ей по-прежнему был положен режим содержания под стражей. Но след её присутствия остался в зале, словно неуловимый аромат степных трав. Когда последний журналист покинул конференц-зал, Северский остался один. Он знал, что обратного пути нет. То, что он сделал, не могло остаться без последствий. Телефон в его кабинете уже разрывался от звонков. Из области, из министерства, от возмущённого генерала Буркина. Реакция последовала незамедлительно. К вечеру того же дня Северского вызвали в областное управление. В приёмной генерала Буркина ему вручили приказ об отстранении от должности за грубые нарушения служебной дисциплины.

Бледный от ярости Буркин даже не стал с ним говорить, передав через секретаря, что Северский должен сдать удостоверение, оружие и покинуть здание. Процедура сдачи дел новому исполняющему обязанности, им назначили капитана Невского, молодого карьериста из областного центра, заняла час. Северский методично подписывал акты, передавал ключи, сейфы, печати. Лицо его оставалось бесстрастным, но внутри клокотало буря эмоций. На выходе из СИЗО его ждал весь коллектив. Кто-то отворачивался, боясь показаться лояльным опальному начальнику. Но многие жали руку, некоторые обнимали. В глазах уважение, признательность, а иногда и восхищение.

- Вы поступили как офицер, товарищ полковник, – сказал старый охранник Степаныч, пожимая руку Северскому. Мой отец воевал. Он говорил, честь имеют не все, но те, кто имеет, никогда её не теряют.

- Спасибо, Степаныч, Северский крепко сжал морщинистую ладонь. Варвара Орлова стояла в стороне, не решаясь подойти. Её глаза были красными от слёз, но когда Северский посмотрел в её сторону, она выпрямилась и отдала честь. Он ответил тем же, без упрёка, без злости. В этом жесте было прощение. Последним к нему подошёл помощник.

— Глеб Романович, что теперь?

— Теперь будет буря,— спокойно ответил Северский.— Держитесь крепче.

Той же ночью в квартире Северского раздался телефонный звонок. Звонили из городской больницы.

- Глеб Романович, это дежурный врач Никольская. У нас чрезвычайное происшествие. Алексей Петрович Истомин пытался покончить с собой. Мы едва успели откачать. Он просит вас приехать.

В реанимационном отделении пахло лекарствами и отчаянием. Истомин лежал на койке, опутанной трубками и проводами. Бледное лицо, запавшие глаза, седина в волосах. За несколько дней он словно постарел на десятилетие.

- Глеб… Его голос был едва слышен. Прости меня. Я должен тебе сказать…

- Не нужно, Алексей. Северский сел рядом, взял его за руку. Я всё знаю.

- Нет. Истомин попытался приподняться, но сил не хватило. Ты должен услышать от меня. Она умерла, Глеб. Моя Машенька умерла на операционном столе в Швейцарии. Сердце не выдержало наркоза. Голос его срывался, крупные слезы катились по небритым щекам. Всё было напрасно. И деньги, и… и предательство. Знаешь, она до последнего верила, что поедет на море. Даже список сочиняла, что нужно взять с собой. Купальник, полотенце, шляпу от солнца. Он судорожно вздохнул. Зачем, Глеб? Если в этом мире так много зла, зачем дети страдают?

Северский молчал, стискивая зубы. Новость ударила его, как пуля. Маленькая Маша, мечтавшая увидеть дельфинов. Неужели всё так бессмысленно и жестоко?

- Это я,— продолжал Истомин, и слёзы текли по его щекам.— Я передал Лебедеву донос на Ирину. За двадцать пять тысяч долларов. Думал, спасу дочь. А продал только душу. И ради чего? Он плакал, не скрывая, как ребёнок. Северский сжимал его руку, не зная, чем утешить. Есть горе, которое не подвластно утешениям. Он обещал лучших врачей, лучшую клинику. Я должен был понимать, что за человек не пощадит ребёнка, не спасёт его.

- Ты не виноват в смерти дочери, – тихо сказал Сейверский. И Лебедев не виноват. Никто не виноват. Так случилось.

- Но я виноват в другом, Истомин сглотнул. В том, что предал тебя, Ирину, себя. Всё, во что верил. Он вдруг схватил Северского за руку. У меня есть доказательства. Записи разговоров с Лебедевым, документы. Я записывал всё на диктофон. Для себя. Для памяти о своём позоре. Возьми, используй, уничтожь его. Он слабо кивнул на тумбочку у кровати. Там лежал маленький диктофон и папка с бумагами.

— Ты уверен?— спросил Северский.

— Да,— твёрдо ответил Истомин.— Это не вернёт Машу. Но, может быть, вернёт мне право называться человеком.

Материалы, предоставленные Истоминым, оказались бомбой. Записи переговоров, расписки, копии документов, прямые доказательства коррупции и злоупотреблений. Северский, уже не скованный должностными ограничениями, действовал решительно. Он передал копии материалов федеральную прокуратуру и дружественным журналистам. События развивались стремительно. Федеральная прокуратура начала масштабное расследование. Лебедева арестовали прямо в его офисе. Под прицелами телекамер, в наручниках, без возможности внести залог. Его счета заморозили, имущество арестовали. Прокурор Хоумский не дожидался своего ареста. Подал в отставку по состоянию здоровья и спешно уехал за границу. Но это не спасло его от расследования. Международный ордер на арест был выписан через неделю. В областном управлении МВД прокатилась волна увольнений и арестов. Генерал Буркин был отправлен в отставку по выслуге лет. Формулировка, за которой скрывалось нежелание министерства создавать излишний резонанс. Дело Ирины Вершининой пересматривали в ускоренном порядке. На суде, который транслировался по местному телевидению, вскрылись факты фальсификации доказательств. Свидетели обвинений один за другим отказывались от показаний, признаваясь, что их подкупили или запугали люди Лебедева. В последний день слушаний судья, пожилая женщина с умными глазами, объявила.

- В связи с отсутствием состава преступления, подсудимая Ирина Михайловна Вершинина подлежит немедленному освобождению из-под стражи. Зал разразился аподисментами. Ирина стояла в центре зала всё так же прямо и спокойно, лишь на губах появилась лёгкая улыбка. Она смотрела не на судью, а в зал, туда, где среди публики сидел Северский. Их взгляды встретились через десятки голов, и мир вокруг словно перестал существовать. У здания суда падал снег. Крупные пушистые хлопья. Первый настоящий снегопад этой зимы. Ирина вышла на крыльцо и остановилась, щурясь от непривычного после тюремного полумрака дневного света. На ней было простое тёмное пальто, принесённое журналисткой из газеты. Волосы, заплетённые в привычную косу, украшал красный шерстяной платок. У подножия лестницы стоял северский, без формы, в гражданской одежде, с букетом полевых цветов. Откуда он взял полевые цветы в конце декабря, никто не знал. Но тонкие стебельки с бледно-голубыми соцветиями покачивались на ветру, словно привет из другого времени года. Ирина медленно спустилась по ступеням. Он протянул ей цветы. Их руки соприкоснулись. Первое прикосновение на свободе, без решёток и надзирателей.

- Незабудки, – тихо сказала она. Твоя мама любила их. И Вероника тоже.

- Я не говорил тебе об этом. Он смотрел на неё с удивлением. Мне не нужно было говорить. Она улыбнулась. Я видела их обеих рядом с тобой. Они любят тебя. И гордятся.

Он взял её за руку, и они пошли сквозь снегопад, оставляя следы на белом снегу. Журналисты пытались догнать их, задать вопросы, но Северский жестом попросил дать им покой. Они почти дошли до припаркованной у обочины машины, когда их окликнули.

- Греб Романович, подождите! Это была Варвара Орлова. Она стояла, переминаясь с ноги на ногу, не решаясь подойти ближе. Я… Я хотела извиниться… выпалила она. «За всё. За донос, за слежку, за доклады начальству. Я думала… Я думала, что делаю правильно, а потом поняла… Она не договорила, глядя на их соединённые руки. В её глазах промелькнула боль, но затем решимость. Я подала рапорт о переводе в женскую колонию. Буду работать с трудными подростками. Может, хоть кому-то смогу помочь.

- Это достойное решение, Варвара Дмитриевна, – кивнул Северский.

- Вы будете хорошим наставником,– добавила Ирина. У вас есть то, что важнее опыта – способность признавать ошибки. Варвара неуверенно улыбнулась, кивнула на прощание и быстро пошла прочь, утопая каблуками в снегу. Она поняла, что упустила свой шанс, но впереди была целая жизнь, чтобы найти новый.

Старый москвич отца Северского не заводился в мороз, но сегодня словно проникся важностью момента и заурчал с первого поворота ключа. Ирина и Северский сели в машину, и он включил печку.

— Куда теперь?— спросил он, выруливая на дорогу.

— Туда, где нас ждут. Она смотрела вперёд сквозь запорошенное снегом лобовое стекло.— Для начала ко мне домой. Нужно забрать кое-какие вещи, травы, амулеты. А потом дальше от города, туда, где тихо.

Они выехали на трассу. За окном проплывали заснеженные поля, перелески, деревни с дымящимися трубами. Позади оставался город с его суетой, интригами, предательствами. Позади оставался перевёрнутый этап их жизни.

- Ты выбрал бурю, Глеб, – тихо сказала Ирина, глядя на дорогу. – И теперь она привела тебя домой. Он покосился на неё с улыбкой.

- А где мой дом?

- Там, где я,— просто ответила она и положила ладонь на его руку.

Метель усиливалась, но москвич упрямо продвигался вперёд, унося их всё дальше от прошлого. Впереди была неизвестность, но они встречали её вместе, и это придавало уверенности. Круг начал замыкаться, но не тот порочный круг предательства и мести, а круг судьбы, ведущий к исцелению и любви.

5 лет спустя. 2003 год. Яблоневый сад стоял в полном цвету. Белые лепестки кружились в воздухе, словно невесомый снег, устилая землю нежным ковром. Старый бревенчатый дом с резными наличниками словно вырастал из этого цветущего великолепия. Солнечные лучи пробивались сквозь ветви, создавая причудливый узор света и тени на крашенных половицах просторного крыльца. На краю участка расположилась пасека, десяток ульев, выкрашенных в небесно-голубой цвет. Жужжание пчёл сливалось с отдалённым колокольным звоном деревенской церкви, создавая удивительную симфонию покоя и благодати. Ирина стояла у плетёного забора, собирая в корзину яблоневые лепестки. Они шли на особый целебный чай, который помогал при бессоннице и тревогах. Её длинная чёрная коса, теперь с редкими серебряными нитями седины, была перевязана знакомой красной лентой. Лицо, тронутое первыми морщинками в уголках глаз, выглядело безмятежным и счастливым. Она выпрямилась, вдыхая напоённые ароматами весны воздух. Вот уже почти пять лет они с Глебом жили здесь, в тихой деревне Ольховка, в трёх часах езды от города. Купили старый дом, отремонтировали его, разбили сад, завели пасеку. Он стал известным в округе пчеловодом, его мёд с добавлением трав, собранных Ириной, славился целебными свойствами. Она же вернулась к тому, чему научила её бабушка Мария. Помогала людям травами, советами, своим даром. Их дом постепенно превратился в место паломничества. Сюда приходили жители окрестных деревень и даже приезжали горожане. Кто за мёдом, кто за травяным сбором, а кто и просто за советом и утешением.

Ирина принимала всех. От простых крестьянок до городских чиновников. Она никогда не отказывала в помощи, хотя денег не брала. Только продукты или помощь по хозяйству.

- Пчёлы сегодня беспокойные,— голос Глеба прервал её размышления. К перемене погоды. Она обернулась, улыбаясь. Глеб сильно изменился за эти годы. Отрастил бороду, которое с каждым годом становилось всё серебристее, плечи его стали шире от физического труда, а в глазах поселилось спокойствие, которого никогда не было раньше.

- Не только к перемене погоды,— тихо ответила Ирина. К переменам вообще. Он подошёл, обнял её за плечи. После всего пережитого они понимали друг друга с полуслова.

— Что видишь?— спросил он просто.

— Перемены,— повторила она,— хорошие, но сначала будет гроза. Она указала на горизонт, где действительно собирались тучи.— Пойдём в дом, нужно закрыть окна.

Ближе к вечеру разразилась сильная гроза. Дождь хлестал по крыше, ветер качал яблоневые ветви. Старый дом поскрипывал, но стоял крепко, как и все эти годы. Ирина поставила на плиту эмалированный чайник со свистком, достала из серванта старые чашки с позолотой, приданные ещё её матери, береглись для особых случаев. В углу негромко бормотало радиомаяк. Передавали прогноз погоды для средней полосы. На подоконнике потрескивала керосиновая лампа, приготовленная на случай, если отключат электричество, как часто бывало в их деревне во время грозы. Вдруг Ирина застыла, прислушиваясь. Что-то менялось в мире. Она чувствовала это каждой клеточкой своего существа. Будто нити судьбы, невидимые обычным людям, сплетались в новый узор.

- Глеб, – позвала она, – кажется, к нам кто-то идёт. Он поднялся из кресла, где читал книгу, подошёл к окну. Сквозь потоки дождя было трудно что-то разглядеть. Никого не… начал он, но тут же замолчал, вглядываясь в сумрак. Кажется, там ребёнок.

Он бросился к двери и распахнул её. На пороге стояла маленькая девочка лет восьми, промокшая до нитки, дрожащая, с большими испуганными глазами. Светлые волосы прилипли к бледному лицу. Старенькая курточка не спасала от холода.

- Боже мой! – выдохнул Глеб, подхватывая ребёнка на руки. Откуда ты взялась в такую погоду?

Девочка молчала, глядя на него с настороженностью затравленного зверька. Ирина тут же подоспела с полотенцем.

- Давай её сюда, нужно высушить и согреть.

Через полчаса девочка сидела у печки, завёрнутая в тёплый плед, и пила горячий чай с мёдом. Старая одежда сушилась, вместо неё Ирина нашла свою рубашку, которая на ребёнке выглядела как платье.

– Как тебя зовут? – мягко спросила Ирина, присаживаясь рядом.

– Полина. – тихо ответила девочка.

– Откуда ты, Полина? Где твои родители?

– Я из детского дома в Заречном. Она опустила глаза. – Родителей у меня нет. Глеб и Ирина переглянулись. Заречная находилась в сорока километрах отсюда.

– Как же ты добралась до нас? спросил Глеб, не скрывая удивления.

- Сначала на автобусе, потом пешком,— просто ответила девочка. Я давно собиралась, копила деньги на билет. Мне иногда дают, когда я помогаю уборщице. А потом начался дождь.

- Но почему именно к нам?»— недоумевал Глеб. Ты знала, куда идёшь?

Девочка подняла на него глаза. Ясные, голубые, удивительно глубокие для ребёнка.

- Я видела вас во сне,— сказала она серьёзно.— Много раз. Добрую женщину с чёрной косой и седого мужчину с пчёлами. Вы звали меня к себе. Говорили, что здесь мой дом.

Ирина замерла, вглядываясь в лицо ребёнка. Что-то знакомое было в этих чертах, что-то, отзывающееся в глубине памяти.

— Ты сбежала из детского дома?— уточнил Глеб.— Тебя наверняка ищут.

- Да, – кивнула Полина. Но я больше не хочу туда возвращаться. Там плохо. Воспитательница кричит, старшие дети обижают. А здесь… здесь как дома. Я знаю.

- Утром нужно будет позвонить в полицию», – твердо сказал Глеб. Сообщить, что ты здесь. Нельзя просто так забрать ребенка из детского дома.

Девочка испуганно сжалась, но Ирина успокаивающе погладила ее по голове.

- Не бойся, мы что-нибудь придумаем. А сейчас тебе нужно отдохнуть. Идём, я покажу твою комнату.

Когда Полина уснула, Глеб и Ирина долго сидели на кухне, глядя на затихающую за окном грозу.

- Это странно, – наконец произнёс Глеб, – сны, в которых она видела нас. Как она вообще нашла дорогу?

- Дар, – просто ответила Ирина, – она одна из нас. Ты заметил её глаза?

- Да, – он вздрогнул. Такие же, как у Вероники. И волосы.

— Родинка на шее,— добавила Ирина.— Точно такая же, как у твоей первой жены. Я видела, когда переодевала девочку. Глеб молчал, поражённый. Всё это было слишком невероятно, слишком похоже на чудо.— Помнишь, что я сказала тебе тогда в карцере?— тихо спросила Ирина.— Ты встретишь свою дочь, Глеб. Не ту, что не родилась, а другую. И она будет твоей больше, чем если бы ты дал ей жизнь.

- Ты думаешь, он не договорил, взволнованно глядя на жену?

- Я знаю, уверенно кивнула Ирина. Полина – наша дочь. Судьба привела ее к нам. Круг замыкается.

Процесс официального оформления опеки занял несколько месяцев. Были проверки, собеседования, множество бумаг. Но когда выяснилось, что Полина действительно сирота, давно живущая в детском доме, и что у нее нет никаких родственников, дело пошло быстрее. Помогло и то, что Глеб и Ирина жили в достатке, имели свой дом, безупречную репутацию. Бывший полковник и его жена казались идеальными опекунами для девочки, которая так тянулась к ним. Полина расцвела в новом доме. Она помогала Ирине с травами, училась различать их свойства, с удовольствием работала в саду. К пчелам поначалу боялась подходить, но Глеб терпеливо учил её, и вскоре она уже смело надевала защитную сетку и заглядывала в ульи. Однажды тёплым летним вечером они втроём сидели на крыльце и лущили молодой горох. Ирина рассказывала старинную цыганскую сказку, Глеб улыбался, слушая её мелодичный голос, а Полина ловко выбирала горошины из стручков, складывая их в миску.

- Папа,— вдруг сказала она,— а можно мне попробовать мёд прямо из ульи? Глеб замер, поражённый. Это была первое папа из уст Полины. До сих пор она называла их по имени, хотя и относилась к ним с любовью и доверием.

- Конечно, малышка. Голос его дрогнул. Завтра мы пойдём вместе и достанем самый свежий мёд. Он обнял девочку, не скрывая навернувшихся на глаза слёз. Ирина смотрела на них с тихой радостью. Семья. Вот что было нужно им всем троим. И теперь эта семья состоялась. Постепенно они заметили, что Полина обладает необычными способностями. Она видела вещи и сны, иногда предсказывала события, которые потом происходили. Могла определить, где болит у человека, просто взглянув на него. Однажды нашла потерявшуюся корову у соседей, точно указав, в какой части леса та запуталась в валежнике.

- Это дар,— объяснила Ирина. Он передаётся в нашем роду по женской линии. Теперь он будет жить в тебе. Но я не ваша родная дочь,— удивилась Полина.

- Кровь не главное,— ответила Ирина, гладя её по голове. Главное— душа. А твоя душа нашла свою семью. Особенно часто Полине снились два человека— строгий военный в форме с орденами и светловолосая женщина в синем платье. Они приходят ко мне во сне,— рассказывала она за завтраком. Стоят рядом и улыбаются. Военный говорит, что гордится папой, а женщина в синем платье говорит, что теперь все будет хорошо. Глеб и Ирина переглядывались, понимая без слов. Игорь Петрович Северский и Вероника. Они словно благословляли эту новую семью с того света.

В один из ясных июльских дней к дому подъехала машина. Глеб, работавший в саду, с удивлением увидел, что из нее выходит несколько человек. Крупная женщина с короткой стрижкой, молодой мужчина, девушка с младенцем на руках и стройная, подтянутая женщина в форме подполковника полиции.

- Анна? неверяще произнес он, узнав первую гостью.

- Здравствуй, Глеб Романович, улыбнулась Анна Корчагина, бывшая заключенная, а ныне респектабельная дама в летнем костюме. Из дома вышла Ирина. На мгновение она замерла, вглядываясь в лица гостей, а потом просияла.

- Анна! И Костя! – она узнала молодого мужчину. – и Варя!

- Мы проездом, – объяснила она. Узнала ваш адрес через знакомых, и мы решили заехать. Надеюсь, не помешаем?

- Что вы! – Ирину сплеснула руками. Такие гости! Проходите скорее в дом! За столом, уставленным деревенскими яствами, свежим хлебом, мёдом, молоком, вареньем, разговор лился свободно. Выяснилось, что Анна после освобождения нашла сына, которого бывший муж прятал от неё столько лет. Вернула через суд квартиру, начала новую жизнь.

- Если бы не ты тогда, Ирина,— говорила она, отрезая кусок пирога,— я бы так и думала, что мой Костя погиб. И не было бы ничего, ни встречи, ни примирения. Она с гордостью посмотрела на сына. А теперь вот и внук у меня растёт, Константин Константинович, в честь отца и деда.

- Варвара Орлова тоже изменилась. На погонах появились подполковничьи звёзды, в осанке чувствовалась уверенность. Но главное исчезла прежняя напряжённость и ревность. Она нашла своё призвание в работе с трудными подростками, создала специальный центр, где бывшие заключённые помогали детям из неблагополучных семей найти свой путь.

- А как Алексей Петрович Истомин? – спросил Глеб, когда разговор коснулся бывших коллег.

- Ему было тяжело после смерти дочери, ответила Варвара. Но он нашёл себя, работает волонтёром в детской больнице, помогает тяжело больным детям. Он словно пытается спасти в каждом ребёнке свою Машу. И знаете, у него получается. Дети его любят.

- А что с Лебедевым и Хомским? – поинтересовалась Ирина.

- Лебедев получил 15 лет,— сказала Варвара. После вашего расследования всплыли новые обстоятельства дела 1979 года. Оказалось, он был не просто связан с человеком, причастным к убийству вашей бабушки. Он сам участвовал в сокрытии улик. Его империя разрушена, а люди, которых он шантажировал, освободились от его влияния.

- Ахомский сбежал за границу»,— добавил Костя. Но теперь и там его ищут. Интерпол объявил в международный розыск. Дверь скрипнула, и в комнату заглянула Полина. Она с любопытством разглядывала гостей.

- А вот и наша дочка,— с гордостью представил Глеб. Полина. Анна с удивлением посмотрела на девочку, потом на Ирину.

- Неужели за эти годы…

- Мы удочерили Полину год назад,— объяснила Ирина, обнимая девочку за плечи. Она сама нашла нас. Пришла во время грозы вся промокшая и сказала, что видела нас во сне. Что мы— её настоящая семья.

- Поразительно»,— покачала головой Варвара, вглядываясь в черты девочки. Она так похожа на…

Она не закончила фразу, но Глеб, понимающий, кивнул. Сходство Полины с Вероникой было очевидно для тех, кто знал его первую жену. После обеда гости отправились в сад. Полина повела их показывать пасеку, любимые уголки в саду, небольшой пруд, который Глеб вырыл прошлым летом. Анна и Варвара шли за ней, слушая её звонкий голос, любуюсь цветущим садом. Вернувшись, они застали Глеба и Ирину на крыльце. Они сидели рядом, его рука лежала на её плече. Две сильные личности, прошедшие через многое, обретшие покой и счастье.

- Спасибо вам, неожиданно серьезно сказала Варвара, глядя на них, – за урок мужества и верности. Я многому научилась, глядя на вас.

- И я, – кивнула Анна, – ты дала мне надежду, Ирина. И она оправдалась. Когда гости уехали, оставив обещание приезжать чаще, Ирина, Глеб и Полина вышли в сад. День клонился к вечеру, солнце золотило верхушки яблонь. Мне они понравились, сказала Полина, бегая между деревьями. Особенно Анна Ивановна. У неё такие добрые руки. Ирина улыбнулась. У тебя верный глаз, доченька. Анна действительно хороший человек, хотя жизнь её не баловала. Полина вдруг остановилась, глядя на что-то над головой. На нижней ветке яблоня сидел белый голубь. Он смотрел на девочку, склонив голову на бок и не улетал.

– Мама, смотри! – позвала Полина. – Какой красивый! И совсем не боится! Она протянула руку, и птица, к удивлению всех, слетела с ветки и опустилась ей на плечо. Полина замерла, боясь спугнуть, а Голуб доверчиво устроился, словно всегда тут сидел.

– Он совсем ручной! – восхищенно прошептала девочка. Глеб смотрел на это чудо, не понимая, что происходит. Но Ирина, стоявшая рядом, тихо произнесла.

- Это знак, Глеб. Проклятие рода разрушено. Бабушка говорила, что женщинам нашего рода предначертано платить за дар одиночеством. Но любовь оказалась сильнее судьбы. Вечером они сидели на крыльце втроём, наблюдая закат. Белый голубь так и не улетел, дремал на плече у Полины, изредка воркуя. Девочка осторожно гладила его перья, боясь потревожить. Ирина тихо напевала древнюю цыганскую колыбельную. Ту самую, что когда-то пела в камере СИЗО. Но теперь эта песня звучала иначе, не как заклинание от бед, а как гимн, обретенному счастью. Полина подпевала. Она уже выучила слова, хотя не понимала их значения. Ее чистый детский голос сливался с низким бархатным голосом Ирины в удивительную гармонию. Глеб смотрел на них, двух самых дорогих людей в его жизни, и чувствовал, как сердце переполняется благодарностью. К судьбе, к Богу, к тем силам, что привели их друг к другу. Они сидели на крыльце втроем, наблюдая, как догорает закат, как первые звезды появляются на небе, словно распускаются серебряные цветы, как сгущаются тени в саду. В этот миг для них не существовало ни прошлых страданий, ни будущих тревог. Только настоящее, согретое любовью, которой казалось не страшны никакие испытания. В воздухе стоял аромат яблоневого цвета и мёда, а со стороны деревни доносился вечерний благовест, словно напоминая о том, что в этом мире за всякой зимой приходит весна, за всякой бурей наступает покой. Где-то высоко над их домом, над садом, над всей деревней незримо присутствовали.