Думала, поймала бога за бороду, а мужика за кошелек? Рано радовалась, милочка. В наследственных делах побеждает не та, у кого ноги длиннее, а та, у кого память крепче и выдержка стальная. Рассказываю, как я отправила любовницу мужа на паперть, не запачкав кружевного фартука.
***
Жил мой Аркаша, горя не знал, икру ложками трескал и коньяком элитным запивал. Солидный мужчина, владелец сети аптек «Здоровье и Сила», меценат, отец семейства. И вот — бац! В сорок пять лет — обширный инфаркт прямо в сауне. Говорят, перепарился.
Я тогда в Питере была, на выставке антиквариата. Прилетаю — а мой лев уже в реанимации, трубками обвешан. Неделю поборолся и ушел, не приходя в сознание. Даже «прости» не успел сказать за все свои художества.
А я стою у гроба, слезу платочком промакиваю, а сама думаю: «Ну что, Аркадий Павлович, добегался? Теперь-то мы и посмотрим, кто в доме хозяин». Дети мои, Костик и Алинка, рыдают, а я их за плечи держу и чувствую — спина у меня каменная.
— Мам, как же мы теперь? — всхлипывает Алина. — Папа же всё на себе держал.
— Не бойся, доча. Папа о нас позаботился. Или мы сами о себе позаботимся, — шепчу я, а у самой в голове уже цифры щелкают, как в кассовом аппарате.
Похоронили, поминки справили. И тут, не успела земля на холмике осесть, является ко мне гостья. Ноги от ушей, губы уточкой, в руках — папка кожаная.
— Здравствуйте, Марина Викторовна, — говорит она мне в лицо, и глазами так и зыркает по моей гостиной. — Я Анжела. У нас с Аркадием сынок растет, Павлик. Пять лет мальчику.
Я аж присела. Нет, я знала, что Аркаша мой — кобель породистый, но чтоб так нагло, с приплодом...
— И что же ты, Анжела, хочешь? — спрашиваю я тихо, а внутри всё клокочет. — Денег на мороженое?
— Зачем же на мороженое? — усмехается она. — Павлик — законный наследник. Вот результаты ДНК, вот признание отцовства, Аркаша при жизни оформил. Так что делитесь, мамочка. Аптеками, квартирами и счетами. По закону положено!
***
В кабинете у нотариуса, Генриха Моисеевича, пахло старой бумагой и валерьянкой. Он нас давно знал, еще когда мы с Аркашей первую «однушку» в ипотеку брали.
— Ну-с, дамы, — Генрих Моисеевич протер очки. — Ситуация щекотливая. Завещания Аркадий Павлович не оставил. Наследники первой очереди: вдова, двое детей от брака и... вот этот молодой человек, Павел Аркадьевич.
Анжела сидела, ногу на ногу закинув, короткая юбка едва прикрывала срам. Курит электронку, пар в потолок пускает.
— Слышала, вдовушка? Четверть всего нашего! — победно заявила она.
— Подождите, милочка, — я спокойно поправила прическу. — Генрих Моисеевич, уточните, пожалуйста, что входит в наследственную массу?
— Сеть аптек, три автомобиля, загородный дом в «Лесном», квартира на набережной и счета в трех банках, — зачитал нотариус.
— Прекрасно, — я кивнула. — Только вот незадача. Квартира на набережной была куплена на деньги от продажи дома моей бабушки, еще до того, как Аркадий в бизнес пошел. Это моя личная собственность.
Анжела аж подпрыгнула:
— Врешь! Аркаша говорил, это он купил!
— Говорить он мог что угодно, — отрезала я. — Документы посмотрите. Далее. Загородный дом оформлен на мою маму, еще три года назад. Подарок зятя любимой теще. Мама жива, слава богу.
— Ты... ты всё подстроила! — завизжала Анжела. — Генрих Моисеевич, она его обобрала при жизни!
— Тише, деточка, — я посмотрела на неё, как на вошь. — Зато аптеки — это святое. Это общее имущество. Половина — моя супружеская доля. Вторая половина делится на четверых. Итого твоему бастарду — одна восьмая от бизнеса. Довольна?
Анжела побледнела, губы задрожали:
— Одна восьмая? Это же копейки! Там миллионные обороты!
— Обороты — да, — улыбнулась я. — Но есть нюансы.
***
Прошел месяц. Я видела, как Анжела бесится. Она-то думала, что сейчас в золоте купаться будет, а тут — суды, оценки, бумажная волокита.
Я пригласила её в кафе. Села напротив, заказала себе зеленый чай, ей — самый дорогой десерт.
— Послушай, Анжела, — начала я доверительно. — Мы же женщины. Зачем нам эти суды? Твоему Павлику сейчас деньги нужны, образование, будущее. А аптечный бизнес — это болото. Проверки, налоги, просроченные лекарства... Ты в этом хоть что-то понимаешь?
— Разберусь! — огрызнулась она. — Найму управляющего.
— Управляющий тебя обворует в первую неделю, — я вздохнула. — Давай так. Я выкупаю долю твоего сына. Но не деньгами — их сейчас в обороте нет. Я отдам тебе акциями нашей новой логистической компании «Фарма-Транс». Аркадий её только-только запустил. Там всё чисто, оборудование новое, контракты с государством.
Анжела прищурилась:
— С чего такая щедрость, Марина? Ты же меня ненавидишь.
— Я детей своих люблю, — ответила я честно. — Не хочу, чтобы они с твоим сыном в судах до седых волос грызлись. Забирай «Фарма-Транс», это будет полностью ваше. Живи на дивиденды, расти мальчика. А аптеки оставь мне, я в них тридцать лет жизни положила.
— А если обманешь? — она нервно затеребила сумочку.
— Посмотри отчетность. Вот баланс, вот прибыль за прошлый квартал. Цифры не врут.
Анжела вцепилась в распечатки. Глаза загорелись. Она увидела там много нулей. Конечно, она не знала, что эти нули — дутые, а контракты — на грани расторжения.
— Ладно, — выдохнула она. — По рукам. Но только если оформим всё быстро.
***
Сделка прошла как по маслу. Анжела стала «великой бизнес-леди», владелицей логистической фирмы. Она тут же купила себе новый «Мерседес» в кредит, решив, что теперь-то жизнь удалась.
А я... я начала потихоньку выводить активы из аптек.
Через полгода ко мне в дверь постучали. На пороге стояла Анжела. Выглядела она паршиво: корни не прокрашены, глаза красные.
— Ты что мне подсунула?! — заорала она прямо с порога. — Налоговая пришла! Там долги по НДС на сорок миллионов! Счета заблокированы! Фуры в лизинге, их забирают!
Я спокойно отпила кофе, стоя в шелковом халате.
— Анжела, дорогая, ты же сама хотела «деловую жизнь». Ты же собственник. Надо было аудит проводить, прежде чем документы подписывать.
— Ты знала! — она бросилась на меня, но я легко оттолкнула её. — Ты знала, что Аркадий там химичил с налогами!
— Конечно, знала, — улыбнулась я. — Я же была его главным бухгалтером первое время. Я знала каждую дыру в этой конторе. Аркаша думал, что он самый умный, когда оформлял все «серые» схемы на эту фирму, чтобы аптеки не подставлять.
— Я подам в суд! Я аннулирую сделку! — визжала она, захлебываясь слезами.
— Подавай, — я пожала плечами. — Только у тебя денег на адвокатов нет. А у меня — есть. И расписка твоя есть, что претензий по наследству не имеешь.
— Но Павлик... он же его сын! Как ты могла?!
— Мой муж спал с тобой пять лет, — я подошла к ней вплотную, и она вжалась в косяк. — Он тратил деньги моих детей на твои побрякушки. Он врал мне в лицо, когда уходил «на совещания», а сам вез тебя в Турцию. Ты думала, я это проглочу? Нет, милочка. Я это законсервировала и подала тебе в холодном виде.
***
Прошло еще два года. Сеть аптек я выгодно продала крупному федеральному ритейлеру. Денег хватило и мне на безбедную старость, и детям на учебу в Лондоне.
Однажды я встретила Генриха Моисеевича в парке. Он кормил голубей и выглядел очень задумчивым.
— Марина Викторовна, — окликнул он меня. — А ведь я тогда всё понял. Когда вы акции «Фарма-Транса» ей предлагали.
— И почему же не остановили, Генрих Моисеевич? — я присела рядом.
— А зачем? — он грустно усмехнулся. — Я Аркадия любил как сына, но его отношение к вам... Это было несправедливо. Вы же его из грязи вытащили, когда он после института с протянутой рукой ходил.
— Вытащила, — согласилась я. — И сама же обратно засунула. Точнее, его наследие.
— А мальчик? Павлик? Он-то в чем виноват?
Я посмотрела на пруд, где плавали лебеди.
— Мальчик не виноват. Но он — напоминание о предательстве. Я не обязана кормить чужих детей ценой счастья своих. Анжела молодая, здоровая. Пусть идет работать. Говорят, она сейчас администратором в дешевой гостинице подрабатывает. Вот и пусть управляет, раз так хотелось.
— Вы жестокая женщина, Марина, — покачал головой нотариус.
— Я справедливая, Генрих. В этом мире выживает не тот, кто больше наглости имеет, а тот, кто умеет ждать и считать.
***
Недавно мне пришло письмо. От Анжелы. Просила денег на операцию ребенку — что-то там с аденоидами.
Я долго держала этот конверт в руках. Вспомнила, как Аркаша пришел домой однажды с запахом чужих духов и сказал: «Марин, я задержался, отчеты проверяли». А я видела у него на пиджаке длинный светлый волос.
Я взяла ручку и написала на конверте: «Адресат выбыл». И отправила обратно.
Мои дети ни в чем не нуждаются. Костя открыл свой IT-стартап, Алина выходит замуж за приличного человека. Мы часто вспоминаем отца. Но вспоминаем его как успешного бизнесмена, а не как изменника. Я сохранила его репутацию для них. А правду... правду я заберу с собой в могилу.
Вечером я зашла в ту самую квартиру на набережной. Села у окна, открыла бутылку дорогого вина.
— Ну что, Аркаша, — прошептала я, салютуя бокалом пустому креслу. — Ты думал, я — тихая гавань? Нет, дорогой. Я — цунами. Просто очень медленное.
Я не жалею ни об одном своем шаге. Каждый документ, каждая подпись были выверены. Я не нарушила ни одного закона. Я просто позволила жадности другого человека сожрать его самого.
***
Многие скажут: «Как так можно? Ребенок же не виноват!»
А я отвечу: а мои дети виноваты? Виноваты в том, что их отец решил завести «запасную» семью на стороне? Почему они должны делиться тем, что мы с Аркадием строили по кирпичику в те годы, когда макароны были праздничным блюдом?
Любовницы всегда думают, что они хитрее жен. Что «старая калоша» ничего не видит и не понимает. Но у «старой калоши» есть преимущество — она знает все трещинки в фундаменте вашего общего благополучия.
Анжела хотела власти и денег. Она их получила. Ровно столько, сколько смогла удержать в своих жадных ручонках. То, что они оказались токсичными — не моя проблема.
Я теперь часто хожу в театр, занимаюсь благотворительностью (настоящей, а не для галочки). Помогаю детским домам. Но только тем, где дети действительно сироты, а не жертвы интриг своих непутевых мамаш.
Жизнь — штука длинная. И месть в ней — действительно самое вкусное блюдо. Главное — не подавиться в процессе.
Я смотрю в зеркало и вижу уверенную, красивую женщину. Мне пятьдесят, и я только начинаю жить. Без вранья, без чужих волос на пиджаках и без страха за завтрашний день.
А Аркадий... пусть покоится с миром. Я его простила. Сразу после того, как Анжела подписала документы о банкротстве.