Глава 1 Разрыв Цепей
Аня захлопнула дверь офиса с такой силой, что стекло в раме дрогнуло, как будто тоже пыталось вырваться. Лист бумаги в её руке дрожал — не от ветра, не от холода, а от чего-то глубже, чем дрожь мышц. Это был запрос на одобрение: «Прошу согласовать график отпуска с 15 июня по 10 августа». Три строчки. Столько лет ради трёх строчек — и всё равно нужно было просить. Она подошла к окну, встала на подоконник, расправила плечи, как будто впервые за десять лет почувствовала пространство вокруг себя, и бросила лист вниз. Бумага кувыркнулась в воздухе, взмыла, как птица с обрезанными крыльями, и исчезла за краем здания. Никому он больше не нужен.
«Я ухожу», — сказала она вслух, хотя в комнате никого не было.
Это было не первое «уход» в её жизни. Было уход от бабушки после смерти матери, уход со второго курса университета, уход — молчаливый — из брака, когда муж каждый вечер приносил домой не усталость, а претензии. Но это — вот это — было уходом впервые по-настоящему. Без оправданий. Без «подожди, пока откроется вакансия», без «как же я без страховки?», без «а что скажет мама?» — но ведь мамы давно нет, и никто не скажет. Только тишина.
Она сняла туфли, поставила их аккуратно у шкафа, как будто собиралась вернуться. Но знала — не вернётся. Это была не отставка. Это был разрыв.
Она прошла по комнате, прикасаясь к вещам, как к чужим. К папке с отчётом, к кофеварке, к стулу, в котором застыл её силуэт. Всё это было нужно, чтобы быть принятой. Чтобы быть «нормальной». Чтобы не выделяться. Чтобы не вызывать вопросов. А вопросы всё равно были: «Почему вы не выходите в отпуск одновременно с коллективом?», «Почему у вас всегда холодный обед?», «У вас всё в порядке?»
«Всё в порядке», — всегда говорила она.
Но когда в зеркале лифта она увидела своё отражение — то не узнала. Глаза, как будто изнутри потушенные. Брови сведены, не от раздражения, а от многолетней привычки напрягаться. Всё лицо — маска удержания. Удержания на плаву, удержания на месте, удержания в рамках, в которые её никто не просил лезть, но которые она сама себе сковала. Как будто наручники можно надеть и самой себе.
Она подошла к настенным часам — тем самым, что тикали каждую встречу, каждый день рождения, каждый увольнение. Большие, чёрные, с тяжёлой стрелкой, как палачев меч. Годами считали её время. Не как она хотела — как ей велели. «Через пятнадцать минут», «уложитесь в час», «вы опаздываете на пять минут». Пять минут. Как будто они принадлежали ей. Как будто она не платила за них нервами, сном, голосом.
Она достала молоток — такой, какой обычно висел в ящике у сантехника. Никто не спросил, зачем он у неё. Кто станет спрашивать у Ани? Она всегда была той, кто молчит и делает. Кто выносит кофе, чинит принтер, подставляет плечо.
— «Неужели?» — сказала она, глядя на часы.
И ударила. Первый удар — в циферблат. Стекло треснуло. Второй — по механизму. Завеса из шестерёнок вывалилась наружу. Третий — в основание. Часы повисли на одном шурупе, потом упали. Тиканье оборвалось. На полу — осколки, обломки, как кости после битвы.
«Свободно», — прошептала она.
«Свободно».
Тишина. Или нет — в ушах гудело, как после долгого шума. Как будто весь мир выключился. Только сердце — в груди — билось по-своему. Своим ритмом. Не по расписанию. А по пульсу.
— «Прыгать с балкона? Серьёзно?» — спросила она сама себя.
Потом улыбнулась.
На балконе стоял ветер. Старый дом, пятый этаж — не небоскрёб, но и не балкончик над лавкой. Под ним — узкий переулок, где раньше сушили бельё, теперь — заброшен, только мусорные баки и редкие коты. В детстве она смотрела с этого балкона на соседний дом: девочка в синем платье играла там с куклой. Они никогда не здоровались. Но Аня всегда думала — что, если бы она спрыгнула, они бы стали подругами?
Сейчас ей снова захотелось прыгнуть. Не чтобы упасть. А чтобы полететь.
— «Аня, ты зарабатываешь тридцать восемь тысяч», — всплыл голос бывшего начальника, как эхо. — «У тебя нет перспектив, но ты стабильна».
— «Стабильна», — повторила она за ним, и рассмеялась.
Она сняла блузку, оставшись в старой майке, которую давно носила дома. Скинула юбку. На ней были джинсы, которые купила двадцать лет назад на распродаже, потому что «вдруг пригодятся». Пригодились. Она вытащила их из коробки вчера вечером, как возвращала себе часть себя.
На балконе не было поручня. Дом старый. Облупившаяся краска, осыпающийся цемент. Но она встала на край. Снизу — никто. Только кошка у бака подняла голову. Посмотрела. Как будто ждала.
— «Ты тоже одна?» — спросила Аня.
Кошка не ответила, но не ушла.
Аня закрыла глаза. Подняла руки. Как в детстве, когда представляла себя птицей. Ноги уже не дрожали.
— «Я живу», — сказала она.
И прыгнула.
Не высоко. Площадка под домом была покрыта старым резиновым покрытием, ещё с детской площадки. Она приземлилась на бок, перекатилась, ударилась плечом — но не закричала. А рассмеялась. Грязная, в джинсах, с ветром в волосах.
— С ума сошла, что ли? — раздался голос от окна на втором этаже. Бабка в платке высовывалась с кастрюлей в руках. — Ты чего спрыгнула, как молодая?
— Живу, — сказала Аня, поднимаясь.
— Ну живи, только без шума. Соседи спят, — буркнула бабка, но в голосе не было злобы. Была зависть. Маленькая, сухая, спрятанная, но была.
Аня кивнула. Прошла к воротам. Вышла на улицу. Сумки с собой не было. Только телефон в кармане, ключи от квартиры — которые она выбросит потом — и карта с остатком денег. Этого хватит.
Город был как всегда — шумный, уставший, полный чужих сроков. Но теперь он звучал иначе. Как будто музыка, которую слушаешь не потому что должны, а потому что хочешь.
— «Мам, ты где?» — раздался звонок. Голос дочери.
Аня остановилась у лавки с цветами. Продавец — молодая женщина в красном переднике — улыбалась, расставляя гладиолусы.
— Я иду, — сказала Аня. — Просто не знаю пока куда.
— Ты опять заблудилась? — голос дочери был раздражённым.
— Не заблудилась. Я просто… выбралась.
— Из чего?
— Из офиса. Я уволилась.
Тишина. Потом лёгкий смешок.
— Ты шутишь?
— Нет. Я ушла. Ушла, разбила часы молотком и прыгнула с балкона.
— Что? Ты в порядке?!
— Да. Лучше, чем была за последние двадцать лет.
— Мам… Ты… Это неспонтанно?
— Спонтанно. А что?
— Ты же не можешь так! У тебя пенсия, страховка, всё налажено.
— А мне не надо «налажено». Мне надо — чтобы сердце билось. Чтобы я слышала его. А не считала минуты до пятницы.
— Но…
— Я не умру на следующей неделе, если не выйду на работу в понедельник, — тихо сказала Аня. — Но я могла бы умереть за эти годы. Не телом. Душой.
Опять тишина.
— А что теперь? — спросила дочь уже тише, почти шёпотом.
— Пойду куплю цветы.
— Цветы?
— Да. Гладиолусы. Мне всегда нравились их запах и высота — как будто они знают, что растут не для кого-то. А просто — потому что могут.
Продавец услышала и улыбнулась.
— Возьмите эти, — протянула она пучок — фиолетовые, с лёгким сиреневым отливом. — Первые за сезон. Пахнут, как весна после зимы.
— Спасибо, — сказала Аня и взяла их.
— Вы одна?
— Да.
— Хорошо. Одной больше простора.
Аня кивнула.
— Пойду куда-нибудь. К реке. Попробую рисовать. Я ведь когда-то хотела быть художницей.
— Так и начните, — сказала продавец.
— Просто так?
— Просто так. Вы же уже прыгнули с балкона. А это — гораздо страшнее.
Аня рассмеялась.
— Вы правы.
Она пошла. По улице, что помнила с детства. Мимо булочной, где раньше продавали тёплый хлеб. Свернула к парку, где качели скрипели, как старые друзья. Села на лавочку. Положила цветы рядом. Достала блокнот — который купила утром, ещё до офиса. Нарисовала сначала качели. Потом дерево. Потом руку — свою, с кольцом, которое давно не носила.
— Интересно, — сказал мужчина, севший рядом.
Она вздрогнула.
— Извините. Я не хотела пугать. Просто рисуете хорошо.
— Спасибо. Я давно не рисовала.
— И почему начали сейчас?
— Потому что у меня появилось время.
— А раньше не было? — улыбнулся он.
— Было. Но я его не себе отдавала.
Он кивнул.
— Я понимаю. Работал экономистом. Сорок два года. В один день не пришёл. Сказал: «Хватит». Теперь вожу экскурсии по старому городу. Людям нравится. А мне — больше.
— И как?
— Как полёт. Только ноги не отрываются от земли.
— А внутри — отрываются?
— Внутри — особенно.
Она посмотрела на него. Седина на висках, глаза — ясные, без усталости. Как у человека, который вспомнил, зачем дышит.
— Как вас зовут? — спросила она.
— Виктор.
— А меня Аня.
— Приятно, Аня.
— Мне тоже.
Он кивнул на блокнот.
— Нарисуете меня?
— Только если не будете шевелиться.
— Постараюсь.
Она принялась рисовать. Лёгкие штрихи. Тени. Линию шеи. Седину. Морщины у глаз — не от возраста, а от улыбок.
— Вы счастливы? — спросил он, не поворачиваясь.
— Сейчас — да.
— А раньше?
— Раньше не задумывалась. Считала, что если всё «в порядке», то и счастье где-то рядом. Оказалось — не рядом. Оказалось — оно начинается там, где перестаёшь ждать разрешения.
— Да, — сказал он. — Я разрешил себе улыбаться три года назад. Сначала было странно. А теперь — не могу без этого.
Она закончила рисунок.
— Держите, — протянула блокнот.
Он посмотрел. Задержал дыхание.
— Я и не знал, что выгляжу… живым.
— Вы и есть живой, — сказала она.
Солнце опустилось ниже. Тени удлинились. Люди проходили мимо — кто быстрее, кто медленнее. Аня сидела и слушала — себя. Свой пульс. Свой смех. Ветер в волосах.
«Ты выглядишь другой», — сказала подруга на следующий день, когда Аня пришла в кафе в джинсах и с рюкзачком за плечом.
— Я и есть другая.
— Что случилось?
— Ничего. Просто перестала бояться, что кто-то скажет «это неправильно».
— А ты не боишься?
— Боюсь. Но прыгаю всё равно.
Подруга посмотрела на неё, как на чужую. Потом — как на ту, кем сама хотела бы стать.
— У тебя даже глаза ярче.
— Потому что смотрят туда, куда я хочу. А не туда, где шеф.
Заказали чаю. Говорили долго. О детях, о потерях, о снах, которые так и не сбылись.
— А ты что мечтала? — спросила подруга.
— Писать.
— Писать?
— Да. Стихи. Истории. Я много лет складывала в голове. Но думала — кто это будет читать?
— А теперь?
— А теперь пишу. Не для читателей. Для себя. Как дыхание.
— И что пишешь?
— Жизнь. Свободную.
Она вышла из кафе. Пошла домой. Медленно. Без спешки. По дороге купила ещё цветов — жёлтых, на этот раз. Поставила в вазу. Села у окна. Открыла ноутбук. Написала:
«Она захлопнула дверь и ушла. Не потому, что бросила всё. А потому что взяла себя».
Сохранила. Назвала файл: «Свободный пульс».
Телефон запищал. Сообщение от дочери:
«Мам, я завидую. Впервые».
Аня улыбнулась.
— Я знаю, — сказала она вслух. — Всё будет хорошо.
И сердце её — её настоящее, живое, пульсирующее — подтвердило:
да.
Глава 2 Поиск Реального
Ящик скрипел. Не дерево — металл, старый, с покоробившимися углами. Аня потянула его за ручку, и пальцы обожгло ржавчиной. Но не отдернула руку. Наоборот — сжала сильнее. Тяжесть — это хорошо. Это настоящее. Не цифра в приложении, не сигнал напоминания, не уведомление. А вес. Металл. Шероховатые края. То, что можно почувствовать.
Склад стоял за старым заводом, за тополиной аллеей, которую уже никто не подстригал. Когда-то там хранили инструменты для ремонта городской техники. Теперь — только паутина в углах, лужи под крышей и тишина, на которую не давят часы. Аня нашла его случайно, проходя мимо, когда искала новую дорогу к реке. Забор лежал, как усталый пёс. Дверь — не заперта.
«Чей это?» — спросила она у ветра, заходя.
Никто не ответил. Только голуби снялись с балки, хлопая крыльями. Пыль взметнулась, как воспоминание. Всё внутри — на своих местах. Будто ждали. Молотки. Гаечные ключи. Старые лопаты с высохшей резиновой ручкой. Сверла. Кувалда — большая, чугунная. Аня провела по ней ладонью. Холод. Сила. История.
Она выбрала ящик не потому что он был легче. А потому что он был полон. С таким не уйдёшь и не скажешь: «Я просто посмотрел». С таким берёшь — и меняешься.
«Беру», — сказала она. И вынесла.
По дороге никто не остановил. Никто не крикнул: «Это не ваше!». Только мальчик на велосипеде оглянулся, потом улыбнулся — как будто знал, зачем нужно тащить чужой ящик по тропинке. Дети понимают свободу лучше. Или просто ещё не забыли, как она пахнет.
Она шла к парку — не тому, где скамейки и охрана, а к старому, дикому, где земля не асфальтирована, а деревья растут, как хотят. Где раньше был детский лагерь, потом — заброшен, теперь — никто не приходит, кроме бродячих псов и тех, кто ищет тишину.
Она поставила ящик у дуба — раскрыла. Перебрала. Лопата — есть. Черенок треснутый, но крепкий. Хватит. Камень в руке — нет. Но будет.
Она выбрала место — под небольшой холм, где трава росла гуще, а земля была твёрже, как будто что-то удерживало её изнутри. Сначала копала медленно — мышцы забыли, как работать. Плечи ныли. Руки дрожали. Но чем глубже, тем чище становилось в голове. Каждый удар лопаты — как вдох. Глубже. Сильнее. Без плана. Без цели. Просто копать. Как будто что-то нужно достать, что она уронила давным-давно.
— Что ищете? — раздался голос.
Она подняла голову. Пожилая женщина в зелёной куртке, с буханкой в пластиковом пакете, стояла на тропинке. Собака у ног — серая, с белой грудкой.
— Не знаю, — честно сказала Аня.
— Всё равно копаете?
— Да. Вдруг найду?
Женщина рассмеялась — глубоко, с хрипотцой.
— Я по молодости так же. Бродила по карьерам, выкапывала камни. Говорили — безумная. А я знала: что-то есть под землёй. Что-то моё.
— И нашли?
— Нашла. Один камень. Чёрный, с прожилками красного. Поставила на подоконник. Все годы — смотрела. Как на компас.
Аня улыбнулась.
— Может, и у меня такой?
— А вы не торопитесь? — спросила женщина.
— Нет.
— Тогда найдёте.
Она кивнула и пошла. Собака оглянулась. Словно давала добро.
Аня продолжила. Пот заливал лоб. Руки покрылись мозолями. Но ритм вошёл — ровный, земной. Удар. Отброс. Удар. Отброс. И вот — что-то твёрдое.
Она опустилась на колени. Выгребла руками. Грязь. Глинистая почва. И — камень.
Не блестящий. Не красивый. Не тот, что продают в лавках как «магические». Он был холодным, тяжёлым, неправильной формы — как кусок времени. Серый с тёмными вкраплениями, шершавый, с трещиной по боку, будто пережил землетрясение.
Но когда она взяла его в руки — почувствовала.
— Это ты, — сказала она. — Ты был здесь.
И села рядом с ним, на край ямы. Положила на колени. Протёрла рукавом. Просто смотрела. Не на форму. На вес. На то, как он лежит в руке — не как предмет, а как собеседник.
«Ты не просил разрешения, чтобы быть», — подумала она. — «И я тоже».
Потом вспомнила скалу. Ту, что видела вчера, за рекой — старая, обнажённая порода, торчащая среди кустарника. Как памятник без надписи.
— Поеду туда, — сказала она камню. — Поставлю тебя наверх.
Камень не ответил. Но и не возражал.
Она завернула его в тряпку, положила в ящик, сверху — лопату. Закрыла. Пошла.
Дорога до скалы — полтора часа пешком. Через поле, потом вдоль реки, потом в гору. Жара стояла, но она не спешила. Каждый шаг — как медитация. Ящик бился о бедро. Камень внутри — тихий, уверенный.
Кто-то крикнул с моста:
— Эй! Там кабаны бывали!
— Спасибо, — кивнула Аня. — Я позабочусь.
Она не боится кабанов. Она боится только возвращаться.
Скала оказалась выше, чем снизу казалось. Острые края, мох в трещинах, следы когтей — может, птицы, может, лисы. Аня поднялась, помогая себе руками. Камни осыпались под ногами. Дыхание стало тяжелее.
Но она дошла.
На вершине — вид. Город вдали — как игрушка. Дым из труб. Автомобили — точки. Люди — пятна. А здесь — только ветер, птицы, редкий крик кукушки.
Она открыла ящик. Достала камень. Протёрла. Поставила на самый высокий уступ — так, чтобы его было видно издалека.
— Это ты, — сказала она. — Моя точка.
«Точка ориентировки», — шепнул ветер.
Она села рядом. Сняла ботинки. Достала из кармана блокнот. Написала:
«Камень не блестел. Не светился. Не имел названия. Но он был здесь. Как я. Я поставила его туда, где не просят карты. Он не скажет, куда идти. Но скажет: ты — здесь. Ты — сейчас. Ты —».
Сохранила. Назвала: «Вес настоящего».
Когда солнце начало садиться, она услышала шаги.
Виктор.
— Значит, это ты копала в парке? — спросил он, переводя дух. — Я проходил сегодня — видел яму. Подумал: либо клад, либо катастрофа.
— Нашла камень, — сказала она.
— И притащила сюда?
— Да.
— А зачем?
Она посмотрела на него.
— А ты зачем ведёшь экскурсии?
— Потому что людям нужно знать, где они.
— А мне — тоже, — сказала она. — Только не улицей. А чувством.
Он подошёл к краю. Посмотрел на камень.
— Хорошее место. Здесь видно и вниз, и вдаль.
— Я хотела, чтобы он не был спрятан. Чтобы не лежал в кармане. А стоял.
— Как ты, — сказал он.
Она кивнула.
— Да. Как я.
Он сел рядом.
— У меня тоже есть такое, — сказал он. — Не камень. Старый фонарь. В саду. Я его не зажигаю. Просто смотрю. Как на напоминание: я вышел из тьмы.
— Это и есть ориентир, — сказала Аня. — То, что напоминает: ты прошёл путь.
— А ты не боишься? — спросил он. — Что-то снесёт ветер? Что кто-то украдёт?
— Нет. Если украдут — станет точкой для кого-то другого. Если разобьётся — останется куски, которые кто-то найдёт. Главное — он был поставлен. А это уже навсегда.
Он посмотрел на неё — как будто видел её впервые.
— Ты не просто живёшь полной жизнью, — сказал он. — Ты её создашь.
— Я не создаю, — сказала она. — Я отрываю слои. Сначала — работу. Потом — страх. Потом — ожидание чужого одобрения. Теперь — вот. Камень. Земля. Ветер.
— И что дальше?
— Не знаю. Но дальше.
Он улыбнулся.
— Можно мне приходить сюда?
— Конечно. Только не сноси камень.
— Ни за что. Я принесу свой.
— Свой?
— Да. Старый ключ. От первого кабинета. Я его не выбросил. Просто держу в кармане. А теперь, наверное, поставлю рядом.
— Отличная мысль, — сказала она. — Будет как алтарь бывших клеток.
Он рассмеялся.
— Я назову это: «Музей свободы».
Она засмеялась в ответ.
— Тогда я добавлю молоток. От тех часов.
— Обязательно.
Они сидели, пока не стемнело. Говорили мало. Смотрели на огни города.
— А ты не хочешь обратно? — спросил он. — Даже раз в месяц?
— Нет, — сказала она. — Не хочу. Как не хочешь дышать под водой.
— А если начнут искать? Если скажут: «Ты потеряла место в обществе»?
— Я не потеряла. Я выбрала. А общество — оно разное. Есть — из офисов. Есть — из камней. Я выбрала своё.
Он кивнул.
— Знаешь, — сказал он, — я думал, кто-то по-настоящему свободный — это тот, кто уехал на море. А ты показала: свобода — это когда ты стоишь на скале с куском земли в руках и говоришь: «мой».
— Он не мой, — сказала она. — Я — его.
И ветер, как эхо, подхватил:
«свой».
Глава 3 Создание
Кузница стояла за железной дорогой, в поле, где раньше был посёлок строителей. Деревянная крыша — почти вся, дымаря нет, но печь осталась. Чугунная, с прогоревшим дном, но живая. Когда Аня толкнула дверь — та скрипнула, как будто ждала. Внутри — тишина, покрытая пылью. И инструменты. Огромные щипцы, молоты, наковальня, обросшая ржавчиной, как чешуёй.
На столе — обломок металла. Тот самый, что была в ящике на складе. Кусок трубы, переломанный, с зазубренными краями. Аня провела по нему ладонью. Холодный. Непокорный. Как будто и не металл вовсе, а осколок времени.
«Ты будешь чем-то», — сказала она. — «Не деталью. А — формой».
Она разожгла печь. Кто-то давно оставил там угли и мешок угля в углу. Она насыпала, подожгла, поддула сперва бумагой, потом — ветошью. Пламя вспыхнуло, как живое, рванулось вверх, высветило тени на стенах. Дым шёл косо, но уходил. Кровля держалась.
Она взяла щипцы, вставила кусок металла в огонь. Ждала. Считала не минуты — удары сердца. Один. Двадцать. Тысяча. Пока металл не стал тёмно-красным, как закат в сентябре.
Вынула. Положила на наковальню. Взяла молот — тяжёлый, с деревянной ручкой, как бабушкин колун.
Первый удар — дрогнул. Не рука. Сердце.
Второй — сильнее. Звон пошёл по пустому зданию, как голос.
Третий — и ещё. Удар. Сдвиг. Поворот в огне. Снова удар. Она не знала, что делает. Не имела чертежа. Только образ в голове — не чёткий, а как свет за закрытыми веками. Форма, которая не повторяет ничего. Ни человека, ни зверя, ни дерева. Просто — движение, застывшее в железе.
Она ковала час. Два. Пот лился по вискам. Руки дрожали, но не от усталости — от напряжения, как у птицы перед первым полётом. Металл гнулся, но не складывался. Каждый удар — как слово. Каждая форма — как крик, который она десятилетия не смела произнести.
Когда закончила — сняла очки, протёрла глаза. Перед ней — скульптура. Абстрактная. Один выступ тянется вверх, как вопрос. Другой — изогнут, как вздох. Третий — разворачивается, будто крыло. Не красива. Не красивая. Но — настоящая.
Она назвала её «Дыхание».
«Ты не для галереи, — сказала она. — Ты — на ветер. На дождь. На глаза тех, кто остановится и скажет: “Что это?” — и не даст ответа».
Она оставила её рядом с печью. Пусть остынет. Пусть решит, хочет ли быть видимой.
А вечером пошла к хижине. Не дом. Не коттедж. Хижина. Из старых досок, которую нашла на краю леса, ещё в ту первую неделю. Думала — переночую. Осталась. Крыша протекала, но держалась. Дверь хлопала — теперь она привязала её верёвкой. Окна не было. Только проёмы в стенах — заваленные досками, как рот, который боится говорить.
«Хватит», — сказала Аня.
На следующий день приехала машина. Мужчина выгрузил стекло — остатки от строительства, разбитые листы, негодные для витрин. «Бери, — сказал. — Всё равно в утиль».
Она выбрала самые крупные — с трещинами, с кракелюрами, как паутина на старом зеркале. Привезла. Поставила на свет. Смотрела дольше, чем нужно.
— Стекло разбито, — сказала соседка, которая иногда проходила мимо с собакой. — Зачем?
— Чтобы не прятаться, — ответила Аня. — Чтобы свет ломался по-разному.
Женщина посмотрела с подозрением, потом пожала плечами. Ушла.
Аня взяла раскалыватель — старый гвоздь и молоток. Осторожно водила по линии трещины. Стекло расходилось — чисто, как лёд под лыжей. Она вырезала листы — не по форме, а по звукам, по ощущению: где тоньше, где — сила осталась.
Потом — монтаж. Не в рамы. Не по правилам. Она вставила листы в проёмы, как мозаику. Скрепила силиконом, металлическими уголками, проволокой. Одно окно — из трёх фрагментов: один с голубым отливом, второй — с пузырьками воздуха, третий — с чёрточкой копоти. Другое — больше, с дроблёной поверхностью, как вода, застывшая поперёк течения.
Когда впустила свет — внутри стало иначе. Не ярче. А — живее. Луч проходил сквозь трещины, дробился на полоски, отбрасывал тени — на стене, на полу, на её руках. Казалось, что комната дышит.
— Ты же не видишь улицу, — сказал Виктор, когда пришёл.
— Я вижу свет, — сказала она. — А это важнее. Улицу я и раньше знала. А свет — каждый день по-новому.
Он прошёл внутрь. Сел на ящик, заваленный шурупами. Посмотрел на окна.
— Это как память, — сказал он. — Не целая. Ломаная. Но настоящая.
— Да, — сказала Аня. — Я не хочу чистое стекло. Я хочу своё.
— Твоё — с трещинами?
— Трещины — не изъян. Они — путь света внутрь.
Он молча кивнул. Подошёл к окну. Провёл пальцем по шву.
— В детстве у меня была лодка, — сказал. — Старая. Я её чинил сам. Доски не подходили. Но плыла. Мне казалось — оттого, что я в неё верил.
— А я построю лодку, — сказала Аня. — Только не плыть. А стоять. Но с парусами.
— Зачем паруса, если не пойдёшь?
— Чтобы ветер знал — я готова.
На следующее утро она поехала на базар. Хозяйка у лавки с тканями узнала её.
— Вы та, что рисовала у фонтана?
— Я.
— Что теперь?
— Нужна ткань. Крепкая. Синяя. Или белая. Или — и та, и другая.
— Вам — шторы?
— Паруса.
Женщина рассмеялась.
— Паруса? У вас же нет лодки.
— Скоро будет. Или не будет. Но паруса будут.
Она купила три метра парусины — синей, как глубина, и четыре — белой, как небо. Плюс моток верёвки, иголки, нитки, как тросы. И — ножницы. Большие. Похожие на ножи.
Вернулась. Разложила ткань на земле. Нарисовала мелом. Не кривые. Нет. Чёткие линии. Углы. Замыслы. Вырезала. Работала быстро. Ткань просила — силы, не нежности.
Шила у стола — на улице, при свете. Прокалывала толстые слои. Запекала пальцы. Но ритм шёл. Шаг. Стежок. Узел. Вдох.
— Это для кого? — спросил мальчик, проходивший мимо.
— Для ветра, — сказала Аня.
— Ветер не приходит за парусами.
— Зато он знает, когда они висят.
Когда закончила — три паруса. Один большой — синий, с вытертым краем. Два маленьких — белых, как крылья. Она прикрепила их к каркасу из досок у хижины. Не как крышу. Как крылья. Как сигнал.
— Готово, — сказала она.
Паруса висели — тяжёлые, не по игрушечному. С натянутыми верёвками. Как будто ждали дуновенья, которое перевернёт всю жизнь.
Ночью шёл дождь. Утром — ветер.
Аня вышла. Паруса гнулись. Хлопали. Кричали.
Она села у входа. Пила чай. Слушала.
— Ты сделала это, — сказал Виктор, появившись с сумкой. — Сделала.
— Не думала, что получится.
— Не всё, что делается руками, должно плавать или лечь на пол. Некоторые вещи — чтобы просто быть.
— Я хочу, чтобы они были видны, — сказала Аня. — Чтобы кто-то, проходя мимо, подумал: «А, тут кто-то живёт. И он — с парусами».
— Ты живёшь, — сказал он. — Это видно. По окнам. По камню на скале. По твоим рукам.
Она посмотрела на них. Грязные. В царапинах. В мозолях. В нитках.
— Да, — сказала. — Я живу.
И ветер, как ответ, схватил парус — и рванул вперёд.
Он не унёс. Он пришёл.
Глава 4 Отплыть
Лодка стояла у берега, как забытая мысль. Деревянная, с облупившейся краской, с бортом, протёртым до светлой древесины. Нашла она её в старом саду — заброшенном, за линией рельсов. Полузаросшая травой, в полуметре воды, накрытая старыми брезентами, пропахшими мхом и дождём. Аня потянула за канат — тот треснул, как сухая вена. И вытащила. Не сразу. За день. За два. С помощью Виктора, лома и верёвки. Но вытащила.
— Течёт, — сказал он, глядя на днище.
— Зачиним, — сказала Аня.
— А парус?
— У меня есть.
— А куда плыть?
— Не знаю. Туда, где не нужно спрашивать, можно ли.
Он не стал убеждать. Только кивнул. Помог заделать щели смолой, зашить парусную ткань. И пошёл домой. На прощание сказал:
— Если вдруг захочешь поговорить — я рядом.
— А если захочу молчать?
— Тогда — ещё ближе.
Теперь она стояла у кромки воды. Утро. Серое. Тёплое. Воздух влажный, как выдох земли после сна. Лодка качалась — слабо, будто сомневалась. Парус — синий, с куском белого на ребре — висел, не надутый. Ожидание.
Аня бросила в лодку рюкзак — спальный мешок, блокнот, хлеб, банку с супом, ножницы, которые не откладывала ни разу с тех пор, как начала шить паруса. Плюс — маленький мешочек с землёй. Той, что выкопала в парке, рядом с камнем. «Чтобы помнить, откуда взялась», — сказала она вчера, набирая.
Она обернулась. Назад — пусто. Никто не махал. Никто не кричал: «Ты уверена?». Только ветер в кустах. Пение птиц. И следы её шагов по сырой земле. Скоро исчезнут.
Но не важно.
Она села. Взялась за вёсла. Оттолкнулась.
Лодка тронулась. Медленно. Как будто решала — стоит ли.
Потом — потекла.
Вода приняла. Взяла в руки. Отпустила берег.
Аня подняла парус. Натянула верёвки. Ветер пришёл тут же — сильный, как обещание. Поймал. Парус напрягся. Лодка качнулась — и понеслась.
Она услышала — не голос, а ощущение. Что-то внутри. Связь. Как нить. Тонкую, долгую, сплетённую из детства, из лет, из «не смей», из «подумай о других», из «а что скажут», из «ты же взрослая». Нить тянулась от лодки — обратно, к берегу. К тому городу, где стоял её офис, где висели часы, где лежали каблуки в шкафу, где звонил телефон, где не было права на молчание.
Канат.
Да. Это был канат. Протянутый во времени. Привязанный не к дому, а к чужим ожиданиям. К тому, кем она должна была быть. А не кем была.
Аня посмотрела на него — как на живое. Он дрожал в воде. Пел. Или шептал. Напоминал: ты оставила документы, ты не отменила подписку, ты не попрощалась, ты не согласовала график. Ты уехала. Без разрешения.
Она встала. Ножницы — в руке. Не дрожали.
— Прости, — сказала она. — Но я уже не туда.
И разрезала.
Канат упал в воду. Повернулся по течению. Пошёл к прошлому.
Она села. Слушала, как бьёт о борт волна.
Теперь — только ритм. Только вода. Только ветер. Только она.
Плыла долго. Час. Два. Солнце выглянуло. Открылось. Река стала шире. Берегов почти не было. Только ива по краю, кусты, красные цветы у воды, которых она не знала. Ласточки ныряли вперёд, как будто показывали путь.
И — мост. Деревянный. Низкий. С гнилыми балками. Под ним — тень. Холод. Тишина.
Она подгребла. Парус опал. Волны замедлились. Вода — чёрная. Отражала её лицо — как из другого времени.
— Проходи, — шепнула она себе.
И прошла.
Тесно. Борт едва не сел. Ветки хлестали по парусу. Потом — вышла.
Свет ударил в глаза.
Она обернулась. След. Длинный. Белый. На воде — полоса, раздвоенная килем. Не исчезал. Не стирался.
— Я была, — сказала она.
— Я иду.
Потянула за верёвку. Парус встал. Ветер ворвался в ткань. Лодка шла. Сильнее. Смелее.
Не было страха. Было — знание: назад нет. Не потому, что нельзя. А потому что не нужно.
Она достала блокнот. Сухой. В пластиковом пакете.
Написала:
«Я не бегу. Я плыву. Куда-то, где не нужно ни прятаться, ни доказывать. Где свет падает в окна с трещинами. Где камни стоят на скалах. Где паруса хлопают, когда никто не смотрит. Я живу. Не полной жизнью — потому что "полной" — это мера. А я живу свободно».
Спрятала блокнот.
Подняла лицо.
Солнце.
Вода.
Даль.
И ритм — её пульс — в ногах, в груди, в пальцах, касающихся борта.
Не отсчитанный.
Не разрешённый.
Не одобренный.
Свой.
Свободный.