Часть 1
Зима 1983 года. Морг Минской областной больницы. На столе патологоанатома лежит тело мужчины 53 лет. Официальная причина смерти — острая сердечная недостаточность. Обычное дело. Таких вскрытий Николай Петрович Тихонов проводил по три-четыре в неделю, но это вскрытие было особенным, потому что на столе лежал Виктор Семёнович Ефимов, анестезиолог, последний из четверых.
Николай Петрович надел перчатки, включил диктофон для протокола и взял скальпель. Руки не дрожали. Они не дрожали уже пятнадцать лет — с того дня, когда он поклялся, что каждый из них окажется на его столе. Четверо хирургов, четыре трупа, пятнадцать лет ожидания.
Чтобы понять, как обычный патологоанатом стал палачом, нужно вернуться в май 1968 года — в тот день, когда шестилетняя Катя Тихонова попала в больницу с болью в животе.
---
Николай Петрович Тихонов родился в 1923 году в деревне за болотом, в тридцати километрах от Минска. Деревня была маленькая: сорок два двора, церковь, школа, фельдшерский пункт. Отец, Пётр Семёнович, работал фельдшером — единственным медиком на три окрестные деревни. Мать, Анна Ивановна, учительствовала в сельской школе. Детство Николая прошло в запахе йода и карболки. Отец часто брал его с собой на вызовы. Мальчик держал фонарь, подавал инструменты, учился не бояться крови и боли. К двенадцати годам Николай умел накладывать повязки, вправлять вывихи, останавливать кровотечение.
Отец говорил: «Врач — это не профессия, это призвание. Если можешь не быть врачом — не будь. Но если не можешь — будь лучшим». Николай не мог не быть врачом. Это было в крови, в генах, в каждой клетке его тела.
В тридцать седьмом году отца арестовали. Донос от завистливого соседа: якобы Пётр Семёнович хранил дома иконы и учил сына молитвам. Абсурдное обвинение, но в тридцать седьмом году судили не за доказательства, а за подозрение. Отец не вернулся. Где-то в лагерях Колымы остались его кости. Николай так и не узнал, где именно. Мать пережила мужа на два года, умерла от воспаления лёгких зимой тридцать девятого. Николай остался один в шестнадцать лет.
Он выжил, закончил школу, поступил в Минский медицинский институт. Жил в общежитии, подрабатывал санитаром в морге — там платили больше, потому что никто не хотел работать с мёртвыми. Николай не боялся. Мёртвые не предают, не доносят, не лгут. С ними проще, чем с живыми.
Война застала его восемнадцатилетним студентом. Ушёл на фронт санитаром в июле сорок первого. Первый бой под Смоленском. Первый раненый, которого он вытащил из-под огня — лейтенант с оторванной ногой. Николай нес его на себе два километра до медсанбата. Лейтенант умер от потери крови за сто метров до цели. Николай научился не думать о смерти, научился работать, когда вокруг рвутся снаряды, научился отключать эмоции. Это единственный способ не сойти с ума на войне.
Его ранило дважды. Первый раз под Курском: пуля прошла навылет через плечо, задела артерию. Месяц в госпитале — потом обратно на фронт. Второй раз под Варшавой: осколок мины в сантиметре от сердца. Врачи не верили, что он выживет, но он выжил.
Людмила была медсестрой в том госпитале — маленькая, черноволосая, с огромными карими глазами и руками, которые никогда не дрожали. Она меняла ему повязки, кормила ложечкой, разговаривала ночами, когда он не мог уснуть от боли. Они полюбили друг друга там, между жизнью и смертью. Любовь военного времени — отчаянная, жадная, словно каждый день мог стать последним.
Дошёл до Берлина, вернулся с двумя ранениями и орденом Красной Звезды. Нашёл Людмилу — она демобилизовалась раньше, ждала его в Минске. После войны закончила институт, они поженились. Свадьба была скромной: послевоенный Минск ещё лежал в руинах. Гости — несколько однокурсников, соседи по общежитию, две подруги Людмилы из госпиталя. Вместо свадебного платья — белая блузка, перешитая из парашютного шёлка. Вместо колец — два медных колечка, которые Николай сам выточил в мастерской института. Но они были счастливы. Счастливы так, как могут быть счастливы только люди, пережившие войну. Каждый день казался подарком, каждый вечер вместе — чудом.
Первые годы жили в коммуналке: комната в двенадцать метров на двоих. Соседи — семья из пяти человек за стенкой, вечный пьяный сосед напротив, бабка-сплетница у входа. Общая кухня, общий туалет, очередь в ванную по субботам. Николай работал в морге, Людмила — в поликлинике. Зарплаты хватало впритык: на хлеб, картошку и редко — на мясо. Но они не жаловались. После голода сорок второго года любая еда казалась пиром.
В пятьдесят третьем году Николай получил отдельную квартиру — однокомнатную в новом доме на окраине города. Это было настоящее богатство: своя кухня, своя ванная, свой туалет. Людмила плакала от счастья, когда они переехали. Они прожили в этой квартире десять лет вдвоём — десять лет тихого, спокойного счастья. Николай приходил с работы, Людмила встречала его ужином. По выходным ходили в кино или в парк. Летом ездили на дачу к знакомым: копали картошку, собирали грибы, купались в речке. Они хотели детей, очень хотели. Но Людмила не могла забеременеть — последствие тифа, перенесённого в эвакуации. Врачи разводили руками: «Может быть, со временем. А может быть — никогда».
Николай утешал жену:
— Главное — мы вместе. Дети? Это не единственный смысл жизни. Нам хорошо вдвоём.
Но по ночам Людмила плакала в подушку — тихо, чтобы муж не слышал. Она мечтала о ребёнке. О маленькой девочке с бантиками, которую можно будет водить в школу, заплетать косички, учить готовить.
В шестьдесят первом году, когда надежда почти угасла, случилось чудо: Людмила забеременела. Врачи не верили — ей было уже тридцать восемь лет, возраст критический. Беременность протекала тяжело: токсикоз, давление, угроза выкидыша. Людмила полгода пролежала на сохранении, боясь пошевелиться. Но в марте шестьдесят второго она родила девочку — Катеньку.
Они прожили вместе двадцать три года — тихо, спокойно, как и положено людям, прошедшим войну. Ценили каждый мирный день, каждый ужин без бомбёжек, каждое утро без похоронок. Катя родилась поздно — в шестьдесят втором году, когда Николаю было уже тридцать девять. Поздний ребёнок, долгожданный, единственный. Врачи говорили, что Людмила больше не сможет иметь детей. Война оставила свои следы: голод, тиф, бесконечные этапы эвакуации.
Катя была светом их жизни — маленькая, светловолосая, с огромными голубыми глазами, точная копия матери в молодости. Она любила сказки, собирала гербарии и мечтала стать врачом, как папа. Папа, который каждый вечер читал ей перед сном и рассказывал, что доктора — самые важные люди на Земле, потому что они спасают жизни. У неё была любимая кукла Маша — с фарфоровым личиком и настоящими волосами. Николай привёз её из командировки в Москву, стоял три часа в очереди в Детском мире. Катя не расставалась с ней никогда, даже спала в обнимку.
По воскресеньям они ходили в парк, катались на каруселях, ели мороженое, кормили уток на пруду. Катя визжала от восторга, когда утки подплывали к её ладошке за хлебными крошками. Она научилась читать с пяти лет — сама, по газетам и вывескам. К шести годам читала Пушкина и Чуковского, декламировала «Мой дядя» наизусть. Учительница в детском саду говорила: «Одарённый ребёнок — далеко пойдёт».
Она никуда не пошла. Её жизнь оборвалась на операционном столе двенадцатого мая тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года.
Николай работал патологоанатомом в Минской областной больнице. Работа мрачная, но он относился к ней с философским спокойствием.
— Мёртвые уже не страдают, — говорил он. — Моя задача — понять, почему они умерли, чтобы живые не повторили их судьбу.
Морг располагался в подвале главного корпуса: длинный коридор, выкрашенный в зелёный цвет, запах формалина и хлорки, гудение холодильных камер. Николай приходил сюда каждое утро в семь часов и уходил в шесть вечера. Иногда позже, если поступал сложный случай. Он любил свою работу.
— Нужно только уметь слушать.
За двадцать лет работы он провёл больше пяти тысяч вскрытий: инфаркты, инсульты, рак, несчастные случаи, отравления. Он видел всё: смерть стариков, которые ушли тихо во сне; смерть молодых, которых забрала авария или болезнь; смерть детей — самое страшное, самое несправедливое. Он научился не привязываться, не думать о том, что на столе лежит чей-то отец, чья-то мать, чей-то ребёнок. Это просто тело, биологический материал. Задача — установить причину смерти, написать заключение, передать тело родственникам для похорон. Но иногда защита не срабатывала, и он смотрел на труп и видел не материал, а человека — его жизнь, его мечты, его несбывшееся будущее. Особенно тяжело было с детьми. Николай старался избегать детских вскрытий, передавал их коллегам. Но иногда приходилось. И тогда он работал молча, стиснув зубы, стараясь не думать о Кате, которая ждала его дома.
Он был хорошим специалистом — дотошным, внимательным, с феноменальной памятью на детали. Коллеги уважали его за профессионализм, хотя сторонились — патологоанатом всегда немного изгой в больнице. Слишком близко к смерти. Если бы они знали, насколько близко он окажется к смерти потом…
Двенадцатого мая тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года Катя пожаловалась на боль в животе. Сначала терпимую, потом всё сильнее. К вечеру у неё поднялась температура. Людмила, опытная медсестра, сразу заподозрила аппендицит. Николай отвёз дочь в больницу — в ту самую больницу, где работал сам. Дежурный врач в приёмном покое подтвердил: острый аппендицит, нужна срочная операция.
Николай не волновался. Аппендэктомия — простейшая операция. Студенты на ней учатся. Двадцать минут — и всё. Тысячи таких операций проводятся каждый день по всему Союзу. Смертность меньше процента — и то в основном у стариков со сложными случаями.
Он не знал, что в тот день в больнице отмечали юбилей главного врача. Банкет в ординаторской: коньяк, шампанское, тосты. Вся хирургическая бригада была там — Сидаренко, Мельник, Кузьменко, Ефимов. Все четверо пили с двух часов дня. Главврачу исполнялось шестьдесят лет — серьёзная дата, серьёзный повод. Он был человеком влиятельным: член горкома партии, депутат районного совета, обладатель связей на самом верху. Не прийти на его юбилей — поставить крест на карьере.
Банкет начался в два часа дня и должен был закончиться к шести. Но праздник затянулся. Тосты следовали один за другим: за здоровье, за успехи, за процветание, за советскую медицину, за партию, за светлое будущее. К пяти часам большинство гостей уже не могли твёрдо стоять на ногах. Сидаренко, Мельник, Кузьменко и Ефимов сидели за одним столом. Они были друзьями — насколько это слово применимо к людям, связанным общими интересами и взаимными услугами. Вместе выпивали, вместе ходили на охоту, вместе прикрывали друг друга, когда что-то шло не так.
К восьми вечера они выпили на четверых три бутылки коньяка и две бутылки водки. Сидаренко выпил больше всех — он любил показать, что может перепить любого. Ефимов — меньше всех, но для его худого тела и этого было достаточно.
Когда в половине девятого позвонили из приёмного покоя — экстренный аппендицит, нужна операция, — они должны были отказаться. Должны были вызвать дежурную бригаду из другого отделения. Должны были признать, что не в состоянии оперировать. Но они не отказались. Почему? Гордость. Самоуверенность. Нежелание показать слабость перед коллегами. И ещё расчёт: Сидаренко знал, что в приёмном покое лежит дочь патологоанатома Тихонова — мелкий человек, без связей, без влияния. Если что-то пойдёт не так, легко будет замять.
— Мы справимся, — сказал Сидаренко, вставая из-за стола. — Аппендицит — дело плёвое. Двадцать минут работы.
Остальные согласились. Никто не возразил. Никто не сказал: «Может, лучше не надо? Может, вызовем трезвых?» Они пошли оперировать.
К девяти вечера, когда Катю привезли в операционную, они были пьяны — не мертвецки, достаточно, чтобы держаться на ногах, но достаточно, чтобы руки дрожали, чтобы глаза не фокусировались, чтобы решения принимались замедленно. Ефимов, анестезиолог, едва попал иглой в вену. Катя плакала от страха, а он никак не мог найти сосуд — руки ходили ходуном. Наконец попал. Ввели наркоз. Катя закрыла глаза. Сидаренко взял скальпель. Рука соскользнула на первом же разрезе. Порез получился кривой, глубже, чем нужно. Он выругался, попросил тампон, продолжил. Дальше всё пошло не так.
Но вернёмся на несколько часов назад. Николай поцеловал Катю перед тем, как её повезли в операционную. Она улыбнулась ему сквозь слёзы.
— Папа, я боюсь…
— Не бойся, солнышко. Доктора тебя вылечат. Завтра уже будешь бегать.
Она крепко держала в руке свою куклу Машу. Медсестра хотела забрать, но Катя не отдавала.
— Пусть, — сказал Николай. — Пусть возьмёт с собой.
Это были последние слова, которые он ей сказал, и последний раз, когда он видел её живой.
Операция началась в девять вечера. Николай и Людмила сидели в коридоре и ждали. Десять, одиннадцать, двенадцать… Коридор был пустой, холодный, пах хлоркой и чем-то ещё — чем-то больничным, неприятным. Лампы дневного света гудели под потолком, бросая мертвенной-бледный свет на зелёные стены. Людмила сидела неподвижно, сжав руки на коленях. Губы беззвучно шевелились — она молилась. Николай знал, что у неё наверху, хотя в те времена это скрывали: иконка Богородицы была спрятана за книгами на полке. Людмила доставала её только по ночам, когда никто не видел. Сейчас она молилась открыто. Ей было всё равно, кто увидит.
Николай держал её за руку. Ладонь жены была ледяной и влажной. Он пытался согреть её своим теплом, но не получалось. Холод шёл изнутри. Холод страха.
Мимо проходили медсестры, санитары, врачи. Никто не останавливался, никто не говорил ничего. Это было плохим знаком. Если бы операция шла нормально, кто-нибудь вышел бы, сказал: «Всё хорошо, ещё немного, скоро закончим». Но никто не выходил.
Николай смотрел на часы. Девять, десять, одиннадцать. Стрелки двигались мучительно медленно, словно время загустело, как кисель. Он пытался успокоить себя: бывают сложные случаи, бывают осложнения. Хирурги знают, что делают. Это же их работа — спасать людей. Но что-то внутри него уже знало. Что-то тёмное, холодное, древнее. Инстинкт, который чувствует беду раньше, чем она случается.
Без четверти двенадцать Людмила вдруг вскрикнула — тихо, почти беззвучно. Николай повернулся к ней.
— Коля, — прошептала она, — я больше не чувствую её.
— Что, Катеньку?
— Я всегда чувствовала её. Здесь. — Людмила приложила руку к сердцу. — А сейчас — пусто.
Николай хотел сказать что-то утешительное. Что это глупости. Что мать не может чувствовать ребёнка на расстоянии. Что это просто нервы. Но слова застряли в горле. Потому что он тоже почувствовал — пустоту, холод, тишину. Простая операция не должна длиться три часа.
Что происходило в операционной, Николай узнал потом по крупицам — из разговоров медсестёр и санитарок. Они говорили тихо, оглядываясь, словно боялись, что их услышат. Сидоренко повредил артерию. Не специально. Просто рука дрогнула в неподходящий момент. Началось сильное кровотечение. В трезвом состоянии любой хирург справился бы с этим за минуту. Но они были пьяны. Сидоренко запаниковал. Мельник пытался помочь, но только мешал. Кузьменко стоял в стороне. Ефимов следил за давлением — оно падало. Три часа они пытались исправить ситуацию. Переливание крови. Наркоз. Реанимационные меры — не помогали. К полуночи сердце Кати остановилось.
В полночь из операционной вышла медсестра. Она не смотрела им в глаза. Девушка лет двадцати в зелёном хирургическом костюме. На костюме были пятна — тёмные, бурые. Николай знал, что это за пятна. Он видел такие каждый день.
Медсестра остановилась в трёх шагах от них. Руки дрожали. Глаза красные — она плакала там, в операционной. Николай встал. Ноги не слушались, словно чужие. Он сделал шаг к медсестре. Потом ещё один. Людмила осталась сидеть. Она уже знала. Она поняла раньше, чем медсестра открыла рот. Николай всё понял раньше, чем она открыла рот.
— Мне очень жаль. Мы сделали всё возможное.
Девять слов. Девять слов, которые разделили жизнь Николая на «до» и «после». Девять слов, которые убили его так же верно, как смерть убила Катю.
Он стоял и смотрел на медсестру. Не мог пошевелиться, не мог говорить, не мог дышать. Мир вокруг него остановился. Звуки исчезли. Остался только гул в ушах — громкий, нарастающий, как шум приближающегося поезда.
Людмила закричала. Такого крика Николай не слышал даже на войне. Это был крик матери, потерявший ребёнка. Крик, от которого останавливается сердце. Крик, в котором была вся боль мира — прошлая, настоящая и будущая. Она кричала и кричала, не переставая. Медсестра бросилась к ней, пыталась успокоить. Прибежали другие — врачи, санитары. Кто-то принёс успокоительное. Кто-то держал Людмилу за руки, пока она билась в истерике.
Николай не закричал. Он просто сел на пол и уставился в стену. Внутри что-то оборвалось — навсегда, безвозвратно. Словно кто-то вырвал из его груди сердце и оставил вместо него чёрную холодную дыру. Он сидел так час или два — или вечность. Время потеряло значение. Их шестилетняя дочь умерла на операционном столе от простого аппендицита.
Официальная причина смерти — анафилактический шок, непереносимость анестезии. Но Николай был патологоанатомом. Он знал, как выглядит правда под скальпелем.
Через два дня он сам провёл вскрытие. Никто не мог ему запретить — это была его дочь, и он имел право знать. Главврач пытался отговаривать, но Николай был непреклонен.
— Пожалуйста, Николай Петрович, — говорил главврач, грузный мужчина с красным лицом и бегающими глазами, — не нужно вам этого. Мы всё сделали по протоколу. Анафилактический шок — редкая реакция на анестезию. Никто не виноват.
Николай смотрел на него молча. Главврач отвёл глаза.
— Я имею право, — сказал Николай. — По закону.
Главврач вздохнул, развёл руками. Что он мог сделать? Закон был на стороне отца.
В четыре часа утра Николай спустился в морг — один. Он попросил, чтобы его не беспокоили. Санитары переглянулись, но спорить не стали. Все знали, что случилось. Все понимали.
Катя лежала на столе. Маленькая, бледная, с закрытыми глазами. Волосы аккуратно расчёсаны — кто-то из медсестёр позаботился. На ней была больничная рубашка, слишком большая для её маленького тела. Николай стоял минут десять. Просто смотрел. Не мог заставить себя начать. Это была его дочь, его Катенька. Девочка, которая ещё три дня назад сидела у него на коленях и просила почитать сказку. Девочка, которая смеялась, когда он щекотал её. Девочка, которая называла его «папочка» и обнимала перед сном. Теперь она лежала на его столе — на том самом столе, где он вскрывал чужих мертвецов. Теперь — его очередь.
Николай надел перчатки. Взял скальпель. Руки не дрожали. Он не позволил им дрожать. Он работал шесть часов — молча, методично, не пропуская ни одной детали. Людмила ждала дома, накачанная успокоительными. Это было самое тяжёлое вскрытие в его жизни — не физически. Технически оно было простым. Тяжело было морально. Каждый разрез, каждый орган, каждая ткань — всё это было частью его дочери. Частью его самого. Но он должен был знать. Должен был понять, что произошло. Почему его девочка умерла от простейшей операции, которую делают тысячи раз в день.
Когда Николай закончил, он знал правду. Никакого анафилактического шока не было. Катя умерла от внутреннего кровотечения. Кто-то из хирургов повредил брыжеечную артерию и не заметил — или заметил, но не смог остановить. Кровь изливалась в брюшную полость три часа, пока они пытались что-то сделать. Три часа его дочь истекала кровью на операционном столе.
Но это было не всё. Николай исследовал ткани под микроскопом, нашёл следы алкоголя — не в крови Кати, а в брюшной полости. Капли, попавшие туда извне. Кто-то из операционной бригады был пьян. Настолько пьян, что алкоголь капал с рук или изо рта. Они оперировали его дочь пьяными.
В ту ночь Николай не пошёл домой. Он сидел в своём кабинете и смотрел на результаты анализов, на фотографии вскрытия, на протокол, который написал своей рукой. Он мог пойти в прокуратуру, мог подать жалобу, мог устроить скандал. Но он знал, чем это закончится.
Операцию проводили четверо:
— Григорий Ильич Сидоренко, пятьдесят лет, заведующий хирургическим отделением, член партии, депутат городского совета;
— Пётр Васильевич Мельник, сорок два года, лучший друг главврача — рука руку моет;
— Степан Иванович Кузьменко, тридцать восемь лет, племянник заместителя министра здравоохранения республики;
— Виктор Семёнович Ефимов, тридцать пять лет, анестезиолог, зять прокурора области.
Четверо. Четыре сети связей и блата.
Николай сходил в прокуратуру, написал заявление, приложил результаты вскрытия. Здание прокуратуры располагалось в центре города — серое, мрачное, с колоннами у входа и красным флагом на крыше. Николай пришёл утром в девять часов. Отстоял очередь в приёмной три часа среди таких же просителей, пришедших искать справедливости.
Следователь, который его принял, был молодым человеком лет тридцати. Аккуратный костюм, комсомольский значок на лацкане, внимательные глаза за стёклами очков. Он выслушал Николая, прочитал заявление и вгляделся в результаты вскрытия.
— Это серьёзное обвинение, — сказал он. — Очень серьёзное. Вы понимаете, против кого выступаете?
— Понимаю, — ответил Николай. — Но это правда. У меня есть доказательства.
Следователь кивнул, записал что-то в блокнот, пообещал разобраться. Николай ушёл с надеждой — наивной, глупой надеждой, что система сработает. Что виновных накажут. Что справедливость восторжествует.
Он не знал, что через час после его ухода следователь позвонил своему начальнику, а начальник — своему. А тот — прокурору области. Тому самому прокурору, чей зять был одним из четырёх хирургов. Механизм защиты запустился мгновенно: звонки, встречи, договорённости. К вечеру того же дня было решено — дело нужно закрыть. Быстро, тихо, без лишнего шума.
Через три дня из Москвы прилетела комиссия — три профессора судебной медицины. Они изучили материалы, провели повторное вскрытие — формально, для галочки, — написали заключение: анафилактический шок, непереносимость анестезии, никто не виноват.
Через неделю ему позвонил следователь — молодой, смущённый, явно неловко себя чувствующий.
— Николай Петрович, дело закрыто. Причина смерти — анафилактический шок, как и было установлено изначально. Ваши данные признаны некорректными.
— Некорректными? Там была комиссия…
— Три профессора из Москвы. Они изучили материалы и пришли к выводу, что вы, как бы это сказать… были в состоянии аффекта. Потеря дочери — это понятно. Но ваши выводы ошибочны.
Николай положил трубку. Он всё понял. Три профессора из Москвы — значит, кто-то из четверых позвонил очень высоко. Настолько высоко, что прислали комиссию за тысячу километров, чтобы похоронить дело.
Людмила умерла через полгода. Официально — инсульт. На самом деле — разбитое сердце. Она так и не оправилась после смерти Кати. Перестала есть, перестала спать, перестала жить. Врачи говорили: «Депрессия, нужно лечиться». Но она не хотела лечиться. Она хотела к дочери.
Николай пытался её спасти. Возил к психиатрам, покупал лекарства, сидел с ней ночами. Но Людмила угасала на глазах. Она больше не была той женщиной, которую он встретил в госпитале. Глаза потухли, волосы поседели, кожа обвисла. В сорок три года она выглядела на семьдесят.
В последний месяц она почти не говорила. Сидела у окна, смотрела на улицу и молчала. Иногда плакала — беззвучно, без слёз, просто вздрагивали плечи. Иногда разговаривала с Катей, спрашивала, как дела в школе, напоминала надеть шапку.
В ночь перед смертью она впервые за месяц заговорила с Николаем.
— Коля, — сказала она, — я устала.
— Я знаю, Люда. Я тоже устал.
— Ты простишь меня?
— За что?
— За то, что ухожу первой. Я хотела быть рядом с тобой до конца. Но не могу. Катенька зовёт меня.
Николай держал её за руку. Ладонь была холодной — почти неживой. Утром Людмила не проснулась. Она ушла во сне — тихо, без мучений. На губах застыла лёгкая улыбка — впервые за полгода.
Николая остался один. Пустая квартира, пустая жизнь. Фотография Кати на стене — улыбающаяся девочка с бантиками, которая никогда не вырастет. Фотография Людмилы рядом — молодая красавица из госпиталя, которую он не сумел спасти от горя.
Многие на его месте сломались бы: запили, опустились, покончили с собой. Николай видел такое не раз. Морг учит понимать, как люди справляются с потерями. Чаще всего — никак. Но Николай не сломался. Он принял решение.
Это случилось через месяц после похорон Людмилы. Он сидел дома, смотрел на фотографии семьи и думал. Впервые за год он думал не о боли, а о будущем. О том, что он будет делать дальше.
Самоубийство он отверг сразу. Это было бы трусостью. И это не вернуло бы Катю. Прощение он тоже отверг. Он пытался — ходил в церковь, говорил со священником. Но не смог. Каждый раз, когда он закрывал глаза, он видел свою дочь на операционном столе. Видел пьяные руки, которые не смогли её спасти. Видел равнодушные лица тех, кто потом прикрыл виновных.
Оставалась месть. Но месть требовала терпения. Николай понимал: если он пойдёт и убьёт их сейчас — его поймают за день. Один мотив, один подозреваемый — элементарно. Нужен был другой путь.
Николай был патологоанатомом. Он знал о смерти больше, чем любой живой человек. Знал, как она приходит, как выглядит, как маскируется. Знал, какие следы оставляет убийство и какие — естественная смерть. Он знал, как убить так, чтобы никто не догадался.
Месяцами Николай изучал литературу: медицинские журналы, судебно-медицинские справочники, протоколы вскрытий. Искал способы убийства, которые невозможно обнаружить. Яды — слишком рискованно. Большинство ядов оставляют следы в крови, в тканях, в волосах. Современная токсикология способна обнаружить почти всё. Механические травмы — ещё хуже. Любой синяк, любой перелом виден на вскрытии. Нужно было что-то другое. Что-то, что выглядит как естественная смерть. Что-то, что не оставляет следов.
Николай нашёл ответ в медицинской литературе — способы, которые не оставляют следов, которые невозможно обнаружить, если не знать, что искать. Он нашёл своё оружие. Но главное — он понимал, что время на его стороне. Ему было сорок пять лет, им — от тридцати пяти до пятидесяти. Рано или поздно каждый из них окажется в больнице — с инфарктом, инсультом, раком, травмой. Неважно. Главное — рано или поздно они станут уязвимы. И тогда он будет ждать.