Окончание
Николай начал готовиться. Первым делом он завёл тетрадь — толстую, в клеёнчатой обложке, с замком. В ней он записывал всё, что узнавал о своих врагах. Каждый вечер после работы Николай садился за стол и писал — даты, факты, привычки, слабости, связи. Это была его библия мести, священное писание, которое он перечитывал каждую ночь. Тетрадь хранилась в тайнике за шкафом. Если бы её нашли — это был бы конец. Но никто не искал. Одинокий патологоанатом, живущий в однокомнатной квартире. Кому он интересен?
Он изучил своих врагов.
Сидоренко Григорий Ильич. Заведующий хирургическим отделением. Пятьдесят лет в шестьдесят восьмом — значит, к восьмидесятому ему будет за шестьдесят. Полный, любит выпить, любит закусить. Красное лицо, одышка после двух этажей. Гипертония, скорее всего. Кандидат на инсульт или инфаркт. Жена — Раиса Михайловна, тихая женщина, полностью под каблуком мужа. Дети — сын и дочь, оба в Москве, оба устроены через связи отца. Приезжают раз в год на его день рождения. Отношения холодные, но статусные. Сидаренко любил власть, обожал, когда перед ним заискивали. В больнице его боялись — мог уволить косым взглядом. С начальством умел ладить, с подчинёнными был тираном.
Мельник Пётр Васильевич. Хирург, сорок два года в шестьдесят восьмом. Лучший друг главврача — вместе учились, вместе начинали карьеру. Это спасало его от любых проблем. Средний специалист с золотыми связями. Жена — Ольга, красивая, на пятнадцать лет младше. Брак по расчёту: её родители выдали за перспективного врача. Детей нет — и, похоже, не будет. Ольга тихо ненавидит мужа, но терпит ради квартиры и статуса. Мельник был трусом — всегда прятался за чужие спины, всегда находил, на кого свалить вину. В операционной той ночью он наверняка стоял и смотрел, пока другие пытались спасти Катю — или мешал.
Кузьменко Степан Иванович, тридцать восемь лет. Племянник заместителя министра. Это объясняло всё: как он получил место в престижной больнице, как избежал ответственности, как вообще дошёл до хирургии со своими средними руками. Жена — Валентина, дочь директора гастронома. Брак взаимовыгодный: он получил доступ к дефициту, она — статус жены врача. Трое детей, которых воспитывают бабушки с обеих сторон. Кузьменко был глуп и самонадеян. Считал себя неприкосновенным благодаря дяде, любил рассказывать, как спас безнадёжного больного. Обычно это означало, что больной выжил вопреки его усилиям.
Ефимов Виктор Семёнович, анестезиолог, тридцать пять лет — самый молодой из четверых. Зять прокурора области: женился на его дочери Марине сразу после института. Это был главный щит всей четвёрки. Пока тесть Ефимова был прокурором, никакое дело против них не имело шансов. Именно он и закрыл расследование — одним звонком любимому зятю. Ефимов был пьяницей — не запойным, но любил выпить каждый день. Для анестезиолога это катастрофа: от его рук зависит, проснётся ли пациент после операции. Сколько людей он угробил своими трясущимися руками — никто не считал.
Николай собирал информацию годами. Слушал разговоры в больнице, запоминал сплетни, изучал личные дела. Он стал тенью — невидимой, незаметной, всезнающей. Патологоанатома никто не замечает: он работает с мёртвыми, живые его избегают. Это было преимуществом. Николай мог часами сидеть в столовой, в курилке, в коридорах — и никто не обращал на него внимания. А он слушал.
Он слушал, как медсёстры сплетничают о врачах: кто с кем спит, кто берёт взятки, кто пьёт на работе. Он слушал, как санитары обсуждают начальство: кого боятся, кого не уважают, кого уважают. Он слушал, как молодые врачи жалуются на старших: кто несправедливо относится, кто присваивает чужие заслуги, кто допускает ошибки.
Каждый вечер он записывал услышанное в тетрадь, сортировал по именам, по датам, по темам — строил картину. Полную, детальную картину жизни каждого из четверых. Он узнал, что Сидоренко изменяет жене медсестре терапевтического отделения. Что у него есть дача в Ратомке, купленная на взятки. Что он боится проверок из Минздрава и каждый раз перед комиссией не спит ночами.
Он узнал, что Мельник проиграл крупную сумму в карты и занял у ростовщика. Что его жена Ольга завела любовника — молодого инженера с соседнего завода. Что Мельник знает об этом, но молчит, потому что боится скандала.
Он узнал, что Кузьменко фальсифицирует отчёты об операциях, приписывая себе успехи коллег. Что его дядя-замминистра уже устал его прикрывать и намекает, что пора племяннику самому научиться работать. Что жена Валентина тратит деньги быстрее, чем он успевает их зарабатывать.
Он узнал, что Ефимов каждый вечер выпивает бутылку водки. Что его тесть-прокурор болен раком и осталось ему недолго. Что без защиты тестя Ефимов станет уязвим — и он это понимает и боится.
Николай знал о них всё. Больше, чем они знали друг о друге. Больше, чем их жёны, их дети, их друзья. Он знал, когда они уязвимы. Знал, когда они будут в больнице. Знал, как к ним подобраться.
К тысяча девятьсот семьдесят пятому году у него была досье на каждого: их привычки, их страхи, их болезни. Он знал, что у Сидоренко давление под двести. Что у Мельника язва желудка. Что у Кузьменко проблемы с печенью от жирной пищи. Что у Ефимова начинается цирроз. Он знал, когда и от чего они умрут. Оставалось только подождать.
Первым был Кузьменко. Март тысяча девятьсот семьдесят пятого года. Николаю — пятьдесят два, Кузьменко — сорок пять. Семь лет после смерти Кати. Кузьменко попал в больницу с желчной коликой. Камни в желчном пузыре — распространённая проблема для любителей жирного. Плановая операция по удалению желчного пузыря — ничего серьёзного. Его оперировали в пятницу вечером. Николай знал об этом заранее — он следил за расписанием операционных.
Операция прошла успешно. Кузьменко перевели в палату, назначили стандартное лечение. Он должен был выписаться через неделю. Но в воскресенье утром его нашли мёртвым. Официальная причина смерти — тромбоэмболия лёгочной артерии. Тромб оторвался и закупорил лёгочную артерию — мгновенная смерть. Редкое, но известное осложнение после операций.
Вскрытие проводил Николай Тихонов. Он нашёл именно то, что искал — следы тромба в лёгочной артерии. Всё соответствовало диагнозу. Естественная смерть. Никаких подозрений.
Никто не знал, что накануне ночью Николай заходил в палату Кузьменко. Он знал больничные коридоры лучше, чем собственную квартиру. Знал, когда меняются дежурные медсёстры, когда охранники ходят курить, какие двери не запираются на ночь. Морг находился в подвале — оттуда можно было попасть куда угодно через служебные переходы.
В три часа ночи Николай вошёл в палату Кузьменко. Тот спал, накачанный обезболивающими после операции. Храпел как трактор. Николай достал шприц. Он готовился к этому моменту семь лет. Изучил способы, которые невозможно обнаружить на вскрытии. Выбрал тот, который не оставляет следов. Николай сделал то, что планировал — быстро, тихо, профессионально. Кузьменко даже не проснулся. Просто перестал храпеть.
Потом — тишина. Николай проверил пульс — ничего. Подождал пять минут. Всё было кончено. Он убрал шприц, поправил одеяло на покойном и вышел из палаты. Через служебный коридор вернулся в морг, где провёл ночь за работой над какими-то старыми материалами — алиби.
Утром его вызвали на вскрытие. Николай работал тщательно, профессионально, как всегда. Нашёл тромб в лёгочной артерии. На самом деле это был посмертный сгусток крови, который образуется у всех покойников. Но кто будет проверять? Диагноз очевиден — тромбоэмболия. Он написал заключение, сдал документы. Дело закрыли в тот же день.
Один меньше.
Той ночью Николай впервые за семь лет спал спокойно — без кошмаров, без пробуждений в холодном поту, без образов умирающей дочери. Просто чёрная, глубокая темнота.
Утром он проснулся и посмотрел на фотографию Кати.
— Один, — сказал он ей.
Осталось трое.
Он не чувствовал раскаяния. Не чувствовал страха. Только спокойное, холодное удовлетворение — как после выполненной работы. Кузьменко заслужил это. Он был там в операционной. Он участвовал. Он молчал потом, когда можно было сказать правду. Он жил дальше, как ни в чём не бывало, пока Людмила умирала от горя. Теперь он мёртв. Справедливость свершилась.
Николай достал тетрадь, открыл страницу с именем Кузьменко. Поставил дату и написал одно слово: «Исполнено». Он долго смотрел на это слово. Семь букв, которые означали конец одной жизни и начало новой главы в его собственной. Кузьменко был первым. Оставались ещё трое — три имени в тетради, три страницы, три приговора, ожидающих исполнения.
Николай закрыл тетрадь и спрятал её обратно в тайник. Потом достал фотографию Кати — ту, что стояла на его тумбочке — и долго смотрел на неё.
— Я начал, солнышко, — прошептал он. — Первый из них уже там, где ему место. Скоро остальные присоединятся к нему. Я обещаю.
Фотография молчала. Катя улыбалась ему со старого снимка — та же улыбка, что и всегда. Та же радость, та же невинность, та же вера в то, что мир добрый и справедливый. Николай поцеловал фотографию и поставил её на место. Потом лёг спать. Впервые за семь лет ему не снились кошмары.
После смерти Кузьменко Николай выждал четыре года. Это было важно: две смерти подряд могли вызвать подозрение — даже если каждая выглядела естественной. Нужно было время, чтобы первая смерть забылась.
Четыре года Николай работал, жил, существовал. Приходил в морг, вскрывал трупы, писал заключения. Коллеги считали его замкнутым, но безобидным — старый вдовец, потерявший семью, живущий работой. Бывает. Никто не замечал, что он следит за тремя оставшимися.
Сидоренко к семьдесят девятому году стал ещё толще. Давление ещё выше. Врачи предупреждали: будет инсульт. Он не слушал — продолжал пить и есть. Классический пациент, который сам роет себе могилу.
Мельник развёлся. Ольга всё-таки ушла, забрав половину имущества. Он запил с горя — язва обострилась. Попадал в больницу три раза за год с кровотечениями.
Ефимов продолжал пить и работать. Его тесть-прокурор умер в семьдесят седьмом, но связи остались. Новый прокурор был другом покойного, относился к Ефимову по-отечески. Защита всё ещё работала.
В ноябре тысяча девятьсот семьдесят девятого года Мельник попал в больницу с прободной язвой. Экстренная операция, состояние тяжёлое, прогноз неопределённый. Николай узнал об этом в тот же день — он как раз заканчивал вскрытие старика, умершего от пневмонии, когда в морг заглянула санитарка.
— Слышали, Николай Петрович? Мельник при смерти. Язва прорвалась, перитонит. Оперируют уже третий час.
Николай кивнул, не поднимая глаз от работы. Внутри у него всё замерло. Мельник. Второй из четверых. Его час пришёл.
Весь день Николай работал как обычно — вскрытия, протоколы, заключения. Но мысли его были далеко. Он просчитывал варианты, прокручивал сценарий, готовился. Вечером он узнал подробности: операция прошла успешно, но состояние критическое. Мельника перевели в реанимацию. Врачи давали пятьдесят на пятьдесят. Пятьдесят процентов — это много. Слишком много. Мельник мог выжить, мог восстановиться, выписаться, жить дальше. Нет. Этого нельзя допустить.
Николай дождался ночи. Мельник лежал в реанимации — под капельницами, на аппарате искусственной вентиляции лёгких. Состояние стабильное, но критическое. Врачи давали пятьдесят на пятьдесят.
В три часа ночи Николай вошёл в реанимацию. В реанимации сложнее — там постоянно дежурят медсёстры, мониторы отслеживают состояние пациентов. Но Николай подготовился. Он пришёл в белом халате, с папкой в руках.
— Меня вызвали на консультацию по поводу результатов анализов, — сказал он дежурной сестре.
Сестра не удивилась — патологоанатома иногда вызывали в сложных случаях. Она даже не спросила документы. Николай подошёл к кровати Мельника. Посмотрел на человека, который одиннадцать лет назад помогал убивать его дочь. Мельник спал. Трубка в рту, капельницы в обеих руках, монитор мирно пищит. Беспомощный, как младенец.
На секунду Николай почувствовал что-то похожее на жалость. Потом вспомнил Катю — как она лежала на операционном столе. Такая же беспомощная, пока эти четверо не смогли её спасти. Жалость испарилась.
В этот раз Николай использовал другой метод — такой же незаметный, такой же эффективный. Медицинские знания — страшное оружие в руках того, кто хочет отомстить. Он сделал то, что нужно — быстро, тихо. Внутри монитор начал пищать тревожно. Потом — непрерывный сигнал: остановка сердца. Николай спокойно вышел из реанимации.
Дежурная сестра бросилась к кровати Мельника, нажала тревожную кнопку. Прибежали врачи, начали реанимацию. Через двадцать минут Мельника объявили мёртвым. Официальная причина смерти — острая сердечная недостаточность на фоне послеоперационного состояния. Логично, предсказуемо. Никаких вопросов.
Вскрытие проводил Николай Тихонов. Он нашёл именно то, что ожидали: изношенное сердце, следы хронического стресса, последствия алкоголизма. Всё указывало на естественную смерть. Пациент был тяжёлый — смерть не удивила никого.
Вечером того же дня Николай вернулся домой. Достал тетрадь, открыл страницу с именем Мельника. Поставил дату и написал: «Исполнено». Два из четырёх. Половина пути пройдена. Он посмотрел на оставшиеся страницы — Сидоренко, Ефимов. Два имени, два приговора. Осталось немного.
Николай налил себе чаю — единственная роскошь, которую он себе позволял. Сел у окна и смотрел на ночной город. Где-то там жили двое оставшихся. Ходили на работу, ужинали с семьями, строили планы на будущее. Они не знали, что их будущее уже определено. Что где-то в маленькой квартире сидит человек, который знает, когда и как они умрут.
Николай допил чай и лёг спать. Завтра — обычный рабочий день: вскрытия, протоколы, заключения. Рутина, которая помогала ждать. Двое из четырёх.
После Мельника Николай снова выждал два года. Два года терпения. Два года ожидания. Два года, когда каждый день он приходил на работу, здоровался с коллегами, делал своё дело и ждал.
Сидоренко к восемьдесят первому году превратился в развалину. Шестьдесят три года, сто тридцать килограммов, давление двести на сто двадцать. Он уже не оперировал — руки тряслись слишком сильно. Но должность заведующего держал мёртвой хваткой. Власть была его наркотиком.
Николай наблюдал за ним издалека. Видел, как Сидоренко с трудом поднимается по лестнице — лифт в старом корпусе часто ломался. Видел, как он хватается за сердце после каждого конфликта. Видел, как багровеет его лицо, когда кто-то осмелится ему возражать. Врачи предупреждали: ещё один скачок давления — и конец. Сидоренко не слушал. Продолжал пить коньяк «для сосудов», продолжал есть жирное — сало, колбасу, пельмени со сметаной. Продолжал орать на подчинённых, доводя себя до предынфарктного состояния.
Николай ждал. Он знал, что природа сделает половину работы за него. Нужно только немного помочь.
В феврале тысяча девятьсот восемьдесят первого года у Сидоренко случился инсульт — прямо в его кабинете, во время совещания. Он упал, захрипел, изо рта пошла пена. Николай узнал об этом через пятнадцать минут. Он сидел в морге, работал над очередным протоколом, когда прибежала санитарка.
— Николай Петрович, там Сидоренко — инсульт! Его в реанимацию повезли!
Николай кивнул. Внутри ликовал, но лицо оставалось спокойным. Ни один мускул не дрогнул.
— Спасибо, что сообщили, — сказал он. — Надеюсь, врачи сделают всё возможное.
Санитарка убежала. Николай остался один. Сидоренко — третий из четверых. Главный из четверых. Тот, кто принял решение оперировать. Тот, чья рука держала скальпель. Тот, кто должен был спасти Катю — и не спас. Теперь пришло его время.
Его привезли в реанимацию. Состояние тяжёлое: парализована правая сторона тела, речь нарушена, сознание спутанное. Врачи говорили: если выживет — останется инвалидом. Николай узнал об этом через час и принял решение. Сидоренко заслуживал долгой смерти. Он был главным — заведующий отделением, руководитель операции, тот, кто принял решение оперировать в пьяном состоянии. Остальные были исполнителями — он вдохновителем. Но Николай не был садистом. Долгая смерть означала бы долгие страдания для семьи Сидоренко — жены, которая была ни в чём не виновата, детей, которые давно отдалились от отца. Они не заслужили смотреть, как он гниёт заживо. Нет. Смерть должна быть быстрой. Справедливой, но быстрой.
Николай подождал три дня. Состояние Сидоренко стабилизировалось. Врачи говорили, что худшее позади. Он выживет, но останется парализованным. Это было даже хуже смерти — человек, который любил власть больше всего, прикованный к кровати, зависящий от чужой помощи. Может быть, стоило оставить его так. Пусть мучается годами, вспоминая свои грехи. Нет. Николай не хотел мучений. Он хотел справедливости.
В ночь на четвёртый день он вошёл в палату Сидоренко. Бывший заведующий лежал без сознания, накачанный лекарствами. Половина лица опущена, рука неподвижна. Из угла рта стекает слюна. Николай смотрел на него долго. Тринадцать лет назад этот человек руководил операцией, которая убила его дочь — пьяный, неспособный принимать правильные решения. Он был главным. Он отвечал за всё. Три часа Катя умирала, а он не мог её спасти.
Николай сделал то, что должен был сделать. Это заняло несколько минут — тихо, без борьбы. Сидоренко был слишком слаб, чтобы сопротивляться. Когда всё закончилось, Николай поправил одеяло и вышел из палаты.
Официальная причина смерти — повторный инсульт на фоне первого. Обычное дело: после первого инсульта риск второго возрастает многократно. Никто не удивился. Вскрытие проводил Николай Тихонов. Он нашёл следы инсульта — первого и повторного. Всё соответствовало диагнозу. Трое из четырёх. Оставался Ефимов.
Анестезиолог, пьяница, зять покойного прокурора. Самый молодой из четверых, самый защищённый. После смерти Сидоренко Николай выждал два года — самый долгий перерыв. Три смерти за шесть лет — это уже статистика. Четыре — закономерность. Нужно было быть особенно осторожным.
К восемьдесят третьему году Ефимову было пятьдесят лет. Цирроз прогрессировал, но медленно. Он мог прожить ещё десять-пятнадцать лет, если бы бросил пить. Но он не бросал. В декабре восемьдесят третьего Ефимов попал в больницу с печёночной коликой. Камни в желчных протоках — следствие многолетнего пьянства. Состояние тяжёлое, но не критическое.
Николай знал: это его последний шанс. Ефимов ещё достаточно молод, чтобы восстановиться. Если упустить момент — следующего может не быть годами. Он пришёл ночью, как всегда — в три часа, когда дежурные засыпают. Ефимов лежал в обычной палате, не в реанимации. Капельница с физраствором, монитор не подключён. Храпел, пах перегаром — умудрился пронести фляжку даже в больницу.
Николай стоял над ним и думал. Пятнадцать лет назад этот человек усыплял его дочь перед операцией — пьяный, с трясущимися руками, дал неправильную дозу. Не следил за состоянием — просто был слишком пьян, чтобы заметить, что что-то идёт не так. Неважно. Он был там. Он участвовал. Он молчал потом, когда можно было сказать правду.
Николай сделал то, что делал уже трижды — тихо, незаметно, профессионально. Ефимов умер во сне, так же, как остальные. Утром его нашли мёртвым. Официальная причина смерти — острая сердечная недостаточность. У алкоголика с циррозом — что удивительного?
Вскрытие проводил Николай Тихонов. Это было его последнее вскрытие. Последний из четверых лежал на его столе. Круг замкнулся.
Николай надел перчатки, включил диктофон, взял скальпель. Те же движения, что и тысячи раз до этого. Та же рутина, та же процедура. Но на этот раз всё было по-другому. Он работал медленно, тщательно. Фиксировал каждую деталь, каждый разрез, каждый орган. Не потому что искал что-то — он знал, что найдёт. Просто хотел запомнить этот момент. Хотел продлить его, растянуть, прочувствовать каждую секунду.
Пятнадцать лет назад этот человек стоял в операционной — пьяный, с трясущимися руками, с мутными глазами. Он должен был следить за состоянием Кати — за её дыханием, за её сердцем. Вместо этого он еле держался на ногах. Теперь он лежал на столе патологоанатома — голый, беспомощный, мёртвый. Вся его власть, все его связи, всё его высокомерие — ничего не осталось. Только труп. Биологический материал для вскрытия.
Николай закончил работу к рассвету. Написал заключение: «Острая сердечная недостаточность на фоне алкогольного цирроза печени». Стандартная формулировка. Никаких подозрений. Он убрал инструменты, снял перчатки, выключил свет. Постоял в темноте несколько минут, глядя на стол, где лежало тело Ефимова.
Пятнадцать лет. Четыре смерти. Справедливость.
Когда он закончил и написал заключение, было уже полночь. Николай сидел в своём кабинете и смотрел на фотографию Кати. Она улыбалась ему со старого снимка — маленькая девочка с бантиками, которая мечтала стать врачом.
— Я сделал это, доченька, — прошептал он. — Они все ответили.
Ему было шестьдесят лет. Одинокий старик, который провёл пятнадцать лет, планируя и совершая четыре убийства. Четыре идеальных убийства, которые никто никогда не раскроет. Он мог бы признаться, пойти в милицию, рассказать всё, получить срок. Но зачем? Это ничего бы не изменило. Катя не вернётся. Людмила не вернётся. Те четверо — они уже получили своё.
Николай продолжал работать ещё десять лет — до самой пенсии. Вскрывал трупы, писал заключения, учил молодых врачей. Коллеги уважали его за опыт и профессионализм. Никто не подозревал.
Жизнь после мести оказалась странной. Николай думал, что почувствует облегчение — что тяжесть, которая давила на него пятнадцать лет, наконец исчезнет, что он сможет жить дальше — спокойно, без боли, без ненависти. Но облегчения не было. Была пустота. Огромная, холодная пустота, которая заполнила всё его существо. Раньше у него была цель — месть. Теперь цели не было. Катя не вернулась. Людмила не вернулась. Те четверо мертвы — но это ничего не изменило. Он по-прежнему приходил домой в пустую квартиру. По-прежнему ужинал в одиночестве, глядя на фотографии семьи. По-прежнему ложился спать один — в кровати, которая когда-то была слишком маленькой для двоих, а теперь казалась огромной.
Иногда по ночам он разговаривал с Катей. Рассказывал ей о своём дне, о работе, о погоде. Спрашивал, как дела в школе — хотя знал, что она никогда не пойдёт в школу. Это было безумием, но ему было всё равно. Эти разговоры были единственным, что связывало его с прошлым.
Он так и не женился снова. Были женщины, которые проявляли интерес — одинокий врач, не пьющий, с квартирой. Хорошая партия по советским меркам. Но Николай отказывал всем — вежливо, но твёрдо. Его сердце умерло вместе с Катей и Людмилой. Там больше не было места для любви.
В тысяча девятьсот девяносто третьем году он вышел на пенсию. Коллеги устроили проводы — торт, шампанское, речи. Говорили о его заслугах, о том, сколько он сделал для больницы, для медицины, для науки. Николай слушал и улыбался. Он знал, что они говорят о другом человеке — о том Николае Тихонове, которого они знали. Не о настоящем.
Последние годы он провёл тихо: читал книги, гулял в парке, кормил голубей. Иногда ходил на кладбище — к Кате и Людмиле. Сидел у могил, разговаривал с ними. Рассказывал, что скоро придёт, что они снова будут вместе. Иногда он думал: а что, если кто-то догадается? Если какой-нибудь дотошный следователь сопоставит факты, найдёт закономерность? Но никто не сопоставлял. Четыре смерти за пятнадцать лет — слишком большой разброс. Разные причины, разные обстоятельства. И один общий патологоанатом, который проводил вскрытия. Но кто обращает внимание на патологоанатома? Он работает с мёртвыми. Он вне подозрений.
Николай Петрович Тихонов умер в тысяча девятьсот девяносто восьмом году. Ему было семьдесят пять лет. Тихо, во сне, от сердечной недостаточности — как и положено старому врачу. Последний день он провёл в больнице — той самой, где работал всю жизнь. Ирония судьбы: он столько раз спускался в подвал, в морг, а теперь лежал наверху — в палате для ветеранов. Врачи говорили: сердце изношено, ничего не поделаешь. Николай не спорил. Он знал, что его время пришло. Знал — и был готов.
За неделю до смерти в его палату положили соседа — старика лет восьмидесяти, бывшего учителя. Они разговаривались — сначала о погоде, о политике, о том, как изменилась страна за последние годы. Потом — о жизни, о прошлом, о том, что остаётся, когда уходишь. Николай не знал, почему решил рассказать. Может быть, потому что чувствовал — осталось недолго. Может быть, потому что устал нести эту тайну один. Может быть, просто потому, что старику нужно было кому-то исповедаться.
Он рассказал всё — с самого начала, с того дня, когда Катя пожаловалась на боль в животе, и до конца — до последнего вскрытия, до Ефимова, до слов «справедливость свершилась». Сосед слушал молча, не перебивал, не задавал вопросов — только смотрел своими выцветшими глазами, глазами человека, который тоже много видел в жизни.
Когда Николай закончил, сосед долго молчал. Потом сказал:
— Вы жалеете?
Николай подумал долго, тщательно — как привык думать над сложными случаями в морге.
— Нет, — ответил он наконец. — Не жалею. Они заслужили. Но я жалею о том, что пришлось это делать. Жалею, что мир устроен так, что справедливость приходится брать в свои руки.
Сосед кивнул. Больше они не разговаривали на эту тему.
Через неделю Николай умер — ночью, тихо, без мучений. Медсестра нашла его утром. Он лежал с закрытыми глазами и улыбался. Впервые за тридцать лет на его лице была улыбка.
На похороны пришли несколько бывших коллег. Они говорили хорошие слова — о профессионале, который посвятил жизнь медицине; о человеке, который пережил трагедию — потерю дочери и жены — и не сломался; о скромном труженике, который никогда не искал славы. Никто не знал правды. Никто не догадывался, что хоронят человека, который совершил четыре идеальных убийства.
Его похоронили рядом с Людмилой и Катей — три могилы в ряду. Семья, которую разлучила смерть — и которая воссоединилась в смерти. На памятнике Николаю выбили простую надпись: «Врач, муж, отец». И ещё одну строчку, которую он попросил добавить в завещании: «Справедливость существует».