Темнота накрыла город раньше обычного — ноябрьские сумерки в этом году приходили будто с особой злостью, обволакивая улицы серой пеленой уже к половине шестого.
Я вышла из офисного здания в семь вечера, и холодный ветер с реки тут же впился в лицо, заставив поёжиться и глубже запрятать подбородок в шарф. Фонари на тротуаре мигали, один из них — у служебного входа — вообще отказывался зажигаться, оставляя клочок асфальта во власти абсолютной черноты. Но мне было не до романтики осенней меланхолии.
В сумочке, прижатой к боку, позвякивали ключи. Не просто ключи — а маленькие, холодные, металлические символы моей свободы. Три года. Три долгих года после развода я копила каждую копейку: отказывала себе в кофе по утрам, ходила пешком вместо такси, покупала одежду только по распродажам, подрабатывала по выходным в книжном магазине у метро.
И вот — однокомнатная квартира на улице Парковой, девятый этаж панельной девятиэтажки семидесятых годов постройки, окна строго на юг, с видом на заросший парк и далёкие огни промзоны. Моя. Только моя. Без чьих-то носков под кроватью, без запаха чужого одеколона в ванной, без необходимости спрашивать разрешения на новую сковородку или билет в театр.
Я уже доставала телефон, чтобы вызвать такси, как вдруг замерла. У того самого неработающего фонаря, прямо под редкими каплями дождя, стоял человек. Высокий, сгорбленный, руки глубоко засунуты в карманы потёртой куртки. Сердце сделало один тяжёлый толчок и замерло. Антон. Мой бывший муж. Тот, кого я не видела полтора года — только однажды, в зале суда, когда мы оформляли развод. Тогда он сидел, опустив голову, и бормотал что-то о том, что я «одумаюсь», что «вернусь, когда пройдёт гнев». Я не вернулась. Я тогда вышла из здания суда и пошла прямо к реке, села на скамейку и смотрела на воду, пока не стемнело. А теперь он стоял здесь, под этим проклятым фонарём, и смотрел на меня так, будто я — последний островок спасения в бурном море.
Я сразу поняла: он знает. Про квартиру знает. Откуда? Вариантов было немного. Скорее всего, Рита — моя бывшая подруга, с которой мы не общались уже два года после того, как она встала на сторону Антона в разводе. Она до сих пор поддерживала связь с его сестрой Леной — они вместе ходили в спортзал «Олимп», пили протеиновые коктейли и, видимо, делились новостями о моей жизни. Рита всегда завидовала моей способности держаться на плаву. Теперь у неё появился повод пошептаться: «Надя, бедняжка, совсем с ума сошла — ипотеку на старости лет взяла». Вот только не бедняжка. И не на старости лет — мне сорок один.
— Надя, подожди, — голос его прозвучал хрипло, будто он курил целый день под этим фонарём.
Я остановилась. Не потому что хотела разговаривать. Просто ноги сами отказались идти дальше. Я смотрела на него и не узнавала. Сорок два года, а выглядит на все пятьдесят пять. Волосы поредели, лицо обрюзгло, глаза — когда-то живые, с искоркой озорства — теперь потухли, стали мутными, как застоявшаяся вода. И куртка… Боже, та самая дублёнка цвета «мокрый асфальт», которую я подарила ему на день рождения пять лет назад. Тогда он обнял меня, поцеловал в висок и сказал: «Самая лучшая жена на свете». Теперь эта куртка висела на нём мешком, локти протёрты, молния заклинивает на середине.
— Тебе чего? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без дрожи.
— Поговорить надо. Серьёзно.
— О чём? Все слова были сказаны полтора года назад. В том числе — «я ухожу» и «я больше не люблю».
Он подошёл ближе, и я уловила запах — не табака, а чего-то кислого, затхлого. Запах одиночества. Или несвежего белья. Или того и другого вместе.
— Надь… я слышал. Про квартиру. Ты купила квартиру.
Вот оно. Я молчала, глядя ему в глаза. Пусть говорит. Пусть выложит всё, ради чего пришёл.
— Это… правда? — в его голосе прозвучала такая жалкая надежда, что мне стало физически противно. Как будто он уже представлял себя на моём диване, с пультом от телевизора в руке.
— А тебе какое дело? — спокойно ответила я. — Мы разведены. Забыл документы подписать?
— Надюха, ну при чём тут бумаги? — Он замялся, отвёл взгляд в сторону, к мокрому асфальту. — Слушай, давай встретимся как нормальные люди. В кафе. Поговорим без истерик.
— Антон, иди домой. К Жанне своей.
Имя повисло в воздухе, как удар хлыста. Жанна. Стилист-визажист из салона красоты «Лотос», на десять лет моложе меня, с ногами до небес и губами, надутыми до размеров спелой сливы. Из-за неё всё и началось. Он ушёл к ней в апреле, а уже в мае переехал — через месяц после того, как вынес свои вещи из нашей трёхкомнатной квартиры на Октябрьской. Я тогда неделю не вставала с кровати, плакала в подушку, пока соседка тётя Валя не принесла мне кастрюлю борща и не сказала строго: «Надежда, хватит. Жизнь продолжается. Вставай и иди работать». Я встала. Устроилась на подработку в книжный магазин по субботам и воскресеньям. Копила. На свою квартиру.
— С Жанной мы расстались, — выпалил он, глядя в землю.
Я рассмеялась. Не злобно, а искренне — так, как смеются, когда слышишь абсурд.
— Когда успели? Месяц назад видел её в «Ашане» — рука об руку с каким-то парнем помоложе.
— Два месяца назад, — пробормотал он. — Она… сказала, что я ей не подхожу. По статусу.
Я хотела бросить что-то язвительное — «а я тебе подходила, пока квартира была общая?» — но промолчала. Вместо этого смотрела на него и думала: «Господи, как я пятнадцать лет жила с этим человеком? Как я его любила? Как варила борщ по его любимому рецепту, гладила рубашки до идеальной гладкости, верила, что он забыл телефон на работе, когда он не отвечал на звонки по вечерам?»
— Мне пора, — сказала я и пошла к остановке.
Он пошёл следом, как привязанный.
— Надь, стой! Ну дай объясниться!
— Объяснять нечего. Всё и так понятно.
У остановки уже подъезжал семнадцатый автобус — мой. Я села у окна, он остался снаружи, прижал ладонь к стеклу. Автобус тронулся, и я выдохнула — глубоко, до дна лёгких. Достала телефон: семь пропущенных от неизвестного номера. И сообщение: «Надя, это я. Встретимся завтра? Мне очень надо». Я удалила сообщение, заблокировала номер и откинулась на сиденье. За окном мелькали огни города — чужие окна, чужие жизни. И впервые за долгое время я почувствовала: моя жизнь — только моя.
На следующий день в обед я сидела в своём кабинете на девятом этаже бизнес-центра «Северная звезда», разбирала документы по новому проекту. Работала я бухгалтером-экономистом в средней фирме по поставкам стройматериалов — не престижно, но стабильно. И главное — без излишней социализации. После развода я специально ушла с прежней работы, где все знали Антона и сочувствовали мне с таким видом, будто я больна неизлечимой болезнью.
Зазвонил внутренний телефон — секретарша Полина:
— Надежда Владимировна, к вам… гости.
— Какие гости? У меня нет встреч по расписанию.
— Ну… мужчина и женщина пожилая. Говорят, что срочно.
Сердце ёкнуло. Я сразу поняла — они. Антон и его мать, Зинаида Петровна. Та самая, которая пятнадцать лет терпеть меня не могла, считая, что её сын, инженер с красным дипломом, мог бы взять в жёны кого-нибудь «с высшим образованием и приличной семьёй», а не «простую продавщицу из магазина». Хотя я закончила экономический колледж и всегда работала бухгалтером — но для неё это было «не то».
Я спустилась в холл. Они стояли у стойки ресепшн — он в той же куртке, она в коричневой шубке, из которой торчали жёлтые волосы, и в старомодном платке, повязанном по-деревенски. Лицо у неё было кислое, как всегда, но в глазах — азарт. Она что-то шептала Антону, тот кивал, опустив голову.
— Надюша, родная! — воскликнула она, увидев меня, и я чуть не споткнулась. «Родная»? За пятнадцать лет она ни разу не назвала меня иначе, чем «Надежда» — и то с холодком.
— Здравствуйте, Зинаида Петровна, — ответила я ровно.
— Надь, ну не надо так, — вмешался Антон. — Мы поговорить пришли. По-хорошему.
— Здесь нельзя. Это рабочее место.
— Тогда давай в кафе. «Лавина» на Советской — помнишь?
Я посмотрела на них и поняла: не отвяжутся. Лучше разобраться раз и навсегда, при свидетелях, в людном месте.
— Хорошо. Через час. У «Лавины».
Они закивали, Зинаида Петровна даже улыбнулась — я увидела её золотые коронки. Поднявшись в кабинет, я села за стол и почувствовала, как дрожат руки. Не от страха — от ярости. Позвонила Тамаре — единственной подруге, которая не предала меня после развода.
— Тамар, они пришли. Антон и его мамаша.
— Куда пришли? К тебе на работу?!
— Да. Просят встретиться.
— Надька, они за квартирой. Учти. Старая акула чует жильё на расстоянии километра.
— Понимаю. Но надо раз и навсегда поставить точку.
— Держись. Если что — звони. Я приеду.
«Лавина» была небольшим кафе на первом этаже торгового центра — всегда шумно, всегда много людей. Они уже сидели за столиком у окна, заказали чай и пирожные. Вид у обоих был торжественный, как перед важным событием.
Я села напротив, не снимая пальто.
— Ну, слушаю.
Антон начал первым, глядя в чашку:
— Надь, я понимаю, ты обижаешься. И правильно. Я тогда… ошибся. Жанна — это была глупость. Увлечение.
— Увлечение на полтора года, — повторила я.
— Сыночек осознал, — вмешалась Зинаида Петровна, положив руку на его ладонь. — Раскаялся. Хочет вернуться. К тебе, Надюша. Вы столько лет вместе… Семья есть семья.
Я посмотрела на неё и увидела: глаза бегают, пальцы нервно теребят край скатерти. Она врала. Всю жизнь она мечтала избавиться от меня — и вот, когда Антон ушёл к Жанне, она ликовала. А теперь — «Надюша».
— Зачем возвращаться? — спросила я. — Где живёшь?
— У мамы, — признался Антон. — После Жанны… негде.
Ясно. В однокомнатной хрущёвке на окраине, где он спит на раскладушке на кухне, как двадцать лет назад. А тут я — с новой квартирой. Удобно.
— И что вы хотите? — спросила я прямо.
Они переглянулись. Антон кашлянул:
— Давай попробуем снова. Я изменился. Понял, что ты — мой человек. Мы заживём нормально. Ты квартиру купила…
Вот оно. Квартира. Я так и знала.
— Квартира моя, — сказала я чётко. — Куплена на мои деньги. Заработанные мной.
— Конечно! — закивал он. — Я не спорю. Просто… можно же вместе. Я помогу с ремонтом…
— Антон, — я говорила медленно, чтобы каждое слово дошло, — ты ушёл от меня к другой. Подал на развод. Мы развелись. У каждого своя жизнь. Какое «вместе»?
Зинаида Петровна наклонилась вперёд:
— Надюша, ты не понимаешь! Тоша мой совсем пропал. Не ест, не спит. По тебе скучает!
«Тоша». Сорокадвухлетний «Тоша», бросивший жену ради молодой любовницы, теперь «скучает».
— Пусть скучает, — ответила я. — Мне его скука не нужна.
— Да как ты смеешь! — взвилась она. — Пятнадцать лет он на тебе женат был! Кормил, одевал!
— Простите, — я еле сдерживалась, — это я его кормила. Готовила, стирала, убирала. Работала наравне. А он лежал на диване и смотрел футбол.
— Надя, ну зачем так? — Антон потянулся к моей руке, я отдернула её. — Я правда понял, что без тебя не могу.
— А мне было хорошо одной? — голос сорвался. — Две недели не могла выйти на работу! А ты где был? С Жанной в ресторанах!
— Я дурак, — прошептал он.
— Был и остался.
Я встала. Они тоже вскочили.
— Надь, подожди!
— Мне нечего вам сказать. Живите как хотите. Только без меня.
Я вышла из кафе и пошла быстро, почти бегом. Слёзы стояли в глазах, но я не дала им вырваться. Не дам им увидеть мою боль. Не дам повода думать, что я слабая.
Вечером я сидела в своей съёмной студии на окраине — маленькой, но чистой, с видом на железнодорожные пути. Падаю на кровать — и прорвало. Плакала так, как не плакала уже два года. От обиды, от злости на себя — зачем я вообще пошла на эту встречу? Надо было сразу послать.
Телефон зазвонил — Тамара.
— Ну что?
Я рассказала. Она выслушала и сказала:
— Надька, ты молодец. Но они не отстанут. Антон — слабак. А старая — акула. Будут давить.
Она оказалась права.
На следующее утро, в субботу, я собиралась в новую квартиру — обмерить стены под обои. Выхожу из подъезда — а на лавочке сидит Зинаида Петровна. Одна. В том же платке.
— Вы чего здесь?
Она встала:
— Надюша, поговорить надо. Без Антоши.
— Нам не о чём.
— Есть! — её глаза сверкнули. — Ты думаешь, раз квартиру купила, так теперь важная?
— Думаю, что имею право жить, как хочу.
— А сын мой? Ты его бросила!
— Это он меня бросил.
— Мужчины — дураки. Их надо прощать. Мой Пётр пил, орал — а я терпела тридцать лет. И ничего.
Да, дед Пётр. Я помнила его — пьяного, злого, бьющего посуду. И Зинаида Петровна гордилась, что «терпела». И учила меня терпеть. «Надя, ты жена. Твоё дело — мужа беречь». Пятнадцать лет я следовала этому. Итог — он ушёл к первой попавшейся.
— Зинаида Петровна, — сказала я твёрдо, — я Антону ничего не должна. Мы развелись.
— Да какая у него жизнь! На кухне спит! В сорок два года!
— Это его проблемы.
— Так возьми его к себе!
Ага. Возьми, пусти, прими. И всё у него будет хорошо. А у меня?
— Нет.
Она покраснела:
— Ах ты стерва! Он тебе пятнадцать лет жизни отдал!
— Я ему тоже пятнадцать отдала. И три года на восстановление. Мы квиты.
Я развернулась и пошла. Она кричала вслед, но я не слушала.
В понедельник Полина вбежала в мой кабинет:
— Надежда Владимировна! Ваш бывший внизу! Третий день дежурит!
Я спустилась. Антон стоял у служебного входа, курил. Увидел меня — бросил сигарету.
— Надя, выслушай!
— Ты что творишь? Это моя работа!
— Мне всё равно! Я без тебя не могу!
Люди оборачивались. Мне стало стыдно. Я развернулась, вошла в здание. Он попытался войти следом — охранник остановил.
— Пропуск предъявите.
— Мне к жене!
— Я вам не жена! — крикнула я.
В кабинете я вызвала начальника охраны. Он пообещал разобраться.
Вечером его не было. Я подумала — успокоился.
Но в четверг он подкараулил меня у подъезда съёмной квартиры.
— Надь, стой!
Я открыла домофон. Он схватил меня за руку.
— Отпусти. Или милиция.
Он отпустил. Посмотрел жалкими глазами:
— Ты меня совсем не любишь?
— Нет. Любовь кончилась, когда ты ушёл к Жанне.
— Но мы столько лет…
— Ты меня использовал. Я была удобна. А потом нашёл «удобнее». Не вышло.
Я зашла в подъезд. В окно видела — он стоял внизу, курил, смотрел на моё окно. Я задернула шторы.
В пятницу пришёл букет — сто роз. С запиской: «Прости. Я буду ждать. Твой Антон».
«Твой». Он уже не мой. Давно.
Я отнесла розы соседке — бабе Клаве, вдове с третьего этажа. Она обрадовалась как ребёнок.
В субботу я наконец переезжала. Тамара и её муж Степан помогали. Вещей было мало — два чемодана одежды, коробка с посудой, книги. За пятнадцать лет брака я почти ничего «своего» не накопила — всё было «нашим». А при разводе я отдала ему почти всё: мебель, технику, даже мою любимую сковородку-гриль. Не потому что была доброй — а потому что хотела уйти чисто. Без его вещей в моей жизни.
Мы поднялись на девятый этаж — и увидели их. Антон и Зинаида Петровна сидели на полу у моей двери. Как осада.
— Это ещё что? — спросила я.
Они вскочили. Зинаида Петровна:
— Надюша! Мы помочь пришли! С переездом!
— Не надо. Помощники есть.
— Надь, — Антон смотрел умоляюще, — я хочу быть рядом…
— Уходите. Оба. Немедленно.
— Как ты смеешь! — завопила она. — Полдня ждали!
— Вы хотите квартиру, — сказала я прямо. — Не меня. Уходите.
Она побагровела:
— Да кем ты была без Антона?! Никем!
— Уходите, — повторила я. — Или охрану вызову.
Степан шагнул вперёд, грозно произнёс:
— Уважаемые, вас попросили уйти.
Они переглянулись и пошли к лифту. Зинаида Петровна бормотала проклятия, Антон шёл понуро.
Я смотрела им вслед и чувствовала — наконец-то. Свобода.
Прошло восемь месяцев.
Майское солнце заливало комнату золотым светом. Я сидела у окна с чашкой кофе и смотрела на парк внизу — теперь он был зелёным, цветущим. За эти месяцы я сделала ремонт: выбрала бежевые обои с едва заметным узором, плитку в ванной цвета морской волны, купила диван, который давно хотела — не тот, что нравился Антону, а тот, что нравился мне. Повесила картины — пейзажи, купленные на барахолке у пожилого художника. Жила так, как хотела. Без чьих-то «ну давай купим вот это» или «зачем тебе это».
И встретила Дмитрия.
Познакомились в книжном — я искала детективы, он посоветовал Стига Ларссона. Оказалось — управляющий строительной фирмой, разведён, детей нет. Сорок шесть лет, седина на висках, спокойные серые глаза. Пригласил в кафе. Я согласилась — осторожно, с опаской.
Он не давил. Не звонил каждые два часа. Привозил скромные букеты — ромашки, тюльпаны. Слушал меня. Просто слушал — и слышал. Спрашивал мнение о книгах, фильмах, даже о ремонте. Представляете? Мужчина спрашивает женщину, какую плитку выбрать.
Через три месяца он сказал:
— Надежда, я хочу быть с тобой. Выходи за меня.
Без коленопреклонений. Без кольца в шампанском. Просто — искренне.
Я подумала неделю. Взвесила. И согласилась.
Расписались тихо — только Тамара и Степан в качестве свидетелей. Дима сказал: «Если захочешь — устроим свадьбу». Но мне не нужно было показухи. Мне нужен был он.
Он переехал ко мне — в мою квартиру. Не стал настаивать, чтобы я переехала к нему в двушку в центре. Понимал, как много это для меня значит.
— Это твоя крепость, — сказал он. — И я счастлив жить в ней с тобой.
Вчера я встретила Антона у супермаркета. Он шёл с полной женщиной лет сорока — усталое лицо, потрёпанная куртка. Увидел меня — остановился. Рядом был Дима, держал мою руку.
— Надя, — сказал Антон. В глазах — удивление, зависть, боль.
— Здравствуй, Антон.
Он посмотрел на Диму, потом на меня. Открыл рот — промолчал. Кивнул и пошёл дальше.
Дима сжал мою ладонь:
— Это он?
— Да. Бывший.
— Понятно. Пошли, ужин готовить надо. Я сегодня борщ сделаю — по твоему рецепту.
Мы пошли. И я подумала: счастье — не в квартире и не в деньгах. А в том, что рядом человек, который ценит тебя. Не использует. Не бежит к другой. Просто любит — без условий.
Квартира стала нашей. Жизнь стала нашей. И я больше не боюсь.
Потому что поняла: иногда надо потерять всё, чтобы найти себя. И найти того, кто пойдёт рядом — а не потянет назад.
Антон пусть живёт, как знает. Это больше не моя история.
Моя история — только начинается. И в этот раз — на моих условиях.