Время от времени бывает так, что я напишу рассказ и, спустя несколько конкурсных отборов, понимаю, что, сколько бы не редактировал — его в печать не примут. Это такие инсайдерские рассказы, которые кажутся чертовски меткими мне самому, про которые классно рассказывать, которые расцветают, когда расскажешь суть, которые слишком сочные чтобы отдавать их в посредственное издательство, но слишком странные, чтобы их взяли вменяемые люди. Дарю один из таких рассказов вам
-----------------------------------------------------
Пи-и-ик. Короткая звуковая волна разошлась по этажам. Она сканировала каждый из них, залезая под пустующие столы, щупая клавиатуры и потухшие мониторы. Вдоль гипсокартоновых стен, вниз по бетонным ступеням соскользнула она на первый этаж, наткнувшись там на сонных охранников и карусельные двери. Затем вернулась обратно и нырнула в подвал. Там она ощупала мерцающие колонны серверов, убранные сверху, на манер древних мавзолеев, композициями переплетённых проводов. Докатившись до самого дальнего угла, волна ударилась о бетон и, смочив его тишину своим писком, рассеялась.
Чрево спящего здания вновь затихло.
Казалось, всё внутри него ссохлось в один скелет — и потолочные плиты, и стены, и столы со стульями. Если бы Виктор сегодня умер, никто бы не заметил.
Вновь раздался писк и Виктор подумал, почему пожарной сигнализации обязательно нужно пищать. Маленький бугорок белого пластика свисал с потолка прямо над ним, не то сталактитом, не то летучей мышью. Красным глазом он не мигая смотрел на мужчину.
Днём писк терялся в офисном бормотании, но вечером, в час одиночества и тоски, он становился заунывным и призывным, будто кто-то должен был на него откликнуться.
Голубое свечение экрана выхватывало из темноты офиса неглубокие Викторовы залысины и его греческий профиль. Глаза, прикованные к монитору. Пальцы, блуждающие по клавиатуре, лишённые колец. В таком свете Виктор напоминал рыбу, ушедшую на дно, затаившуюся на илистом дне меж камней и коряг.
Он работал так уже не первый день, задерживаясь дольше остальных, словно не ощущал натяжения нитей, связывавших его с другими людьми. Возможно, в один вечер эти нити так сильно натянулись, что просто-напросто порвались, оставив душу Виктора безвольно свисающей в грудной клетке.
Снова раздался короткий писк. Мысли встрепенулись и бросились врассыпную. Лучшее время для работы — с полудня до двух ночи. Но после полуночи офис закрывают. Я бы мог сам закрывать. А открывать бы не мог — слишком рано.
Поодаль, на краю стола, стояла пластиковая коробочка с откидной крышкой, под которой устало лежали два небольших ролла. В них, под водорослевой кожей, зажатое в слое риса вместе с огурцами, прело рыбное филе. Ещё четыре таких же ролла Виктор уже съел. Оставшимся двум роллам было плохо, Виктору даже показалось, что рыбе внутри них душно.
Какая странная мысль. Нет, это же мне — душно!
Виктор быстро поднялся. Он уже выставил руку в сторону форточки, как вдруг в глазах у него потемнело, а в живот ударил спазм. Ухватившись за стол, Виктор рухнул обратно, стул надсадно скрипнул и покатился куда-то в сторону, увлекая несчастного в темноту. Воздуху, воздуху! Вспотел лоб, вены на руках вздулись, весь офис вытянулся в один длинный калейдоскопичный тоннель. Виктор задержал дыхание и весь сжался. Ему показалось, что вместо следующего писка сигнализации раздастся на весь офис громогласный рёв и рвущий барабанные перепонки грохот, который непременно ознаменует что-то страшное и конечное.
Виктор ждал. Прошла секунда. За ней вторая. Писка не последовало. Просидев скукожившись у стены с полминуты, Виктор выдохнул, методично ощупал грудь, спустился по рёбрам до печени и желудка, прощупал кишечник. Ничто не отозвалось болью и лишь податливо проминалось. Завершив осмотр, мужчина взглянул на часы — было без четверти два.
Некоторое время Виктор ещё сидел, откинувшись на стуле и глубоко дыша. Он втягивал воздух, сделавшийся внезапно холодным и свежим. Странный приступ прошёл, как казалось, без следа. Но, вернувшись за стол, Виктор обнаружил что не может сконцентрироваться на работе. Все его мысли занимало происшествие, так внезапно разрезавшее день. Из-за чего это могло случиться? И главное, что — это? Сердце? Поджелудочная?
Когда часы отсчитали ещё пять минут, Виктор осторожно поднялся. Собирая вещи, он раздумывал о том, почему сегодня ему позволили задержаться дольше обычного. Наверное, новая смена охранников. Или нет — выходные же совсем скоро. Ну и что, что выходные. Не праздники же.
Выключив компьютер и повесив за плечи рюкзак, Виктор взглянул на коробочку с недоеденными роллами. Осторожно, как новорождённого ребёнка, он приподнял её и удобно расположил в руке. После чего он подошёл к лифту и спустился вниз.
Первый этаж пустовал. Стояли по углам растения в горшках, шумно дышал кондиционер. Воздух приобрел едва уловимые нотки затхлости, как у цветущего пруда. Может быть, произошло что-то чрезвычайное, а может, охранники просто уединились покурить. Во всяком случае, для Виктора этот вечер ничем не отличался от бесконечной череды предыдущих. Поэтому, бросив лишь беглый взгляд на пустое лобби, он пересёк первый этаж и толкнул входную дверь.
Вышедшему на улицу в эту тихую, бескрайнюю ночь, могло показаться, что он очутился внутри коробки, которую выкрасили изнутри в чёрный цвет и проделали иголкой дырочки в крышке. Безоблачное небо и широкая дорога, совершенно лишённая машин, выглядели искусными декорациями для большого театрального представления. Кулисы уже были подняты, и невидимые зрители ждали первой реплики героя.
Виктор пристроился под крышей небольшой автобусной остановки, которая, как и всё вокруг, выглядела картонно-игрушечной.
Имеет ли смысл ждать автобус в два часа ночи? Минут двадцать ходу. Пешком. До дома. Нет, до подъезда — лифт сломан. На пятый этаж.
Тёплая летняя ночь располагала к прогулке, и потому Виктор, выждав ещё минуту-другую, покинул остановку. Он пошёл вдоль дороги, размышляя о том, куда пропали охранники и что же всё-таки приключилось с его животом. Погружённый в свои мысли, Виктор, конечно же, не мог заметить, как с очередным шагом его нога опустилась и раздавила пробегавшего по дороге муравья. Лишь на ребристой подошве ботинка отпечаталась крохотная точка, которую не сложно стереть о ковёр, так и не узнав о её существовании.
Тем временем, позади Виктора, там, где театральная декорация дороги упиралась в горизонт, появилась чёрная точка. Невидимые зрители, что сидели на балконе, должно быть, навострили в этот момент бинокли. А из партера уже пополз сдавленный шёпот — точка приближалась. Совсем скоро всем стало понятно — то был автобус. Он ехал вдоль тротуара, медленно, и потому почти бесшумно. Внутри его металлической коробки не горел свет, из-за чего совершенно невозможно было понять, есть ли внутри пассажиры или даже водитель. Казалось, будто автобус наполнен до краёв чернилами безлунной ночи, которые не выливались лишь благодаря до герметичности плотно закрытым дверям.
Виктор брёл, не оборачиваясь. Он не мог видеть, что приближалось к нему из-за горизонта. Не существовало наития, которое способно было бы поднять волосы на затылке или заставить обернуться безусловным рефлексом. Виктор шагал, беззащитно подставив спину пустоте ночи.
Вскоре автобус поравнялся со своей жертвой и, замедлив ход, поехал вровень. Тогда боковое зрение Виктора отделило от черноты неба черноту автобуса и чувство чего-то неотвратимого и приближающегося наполнило, как аквариум, тело мужчины. Тем временем невидимые зрители вглядывались в кабину водителя, пытались разобрать тайные знаки на карточке с маршрутом — тщетно, ничего необычного. Автобус продолжал следовать, то ускоряясь, то притормаживая в такт шагам Виктора.
— Скучная смена, да?
Автобус молчал. Он скользил вдоль тротуара, будто совсем скоро его ждала очередная остановка. Виктор остановился, переложил коробку с роллами из руки в руку. Автобус затормозил в ответ. Шаг в сторону. Виктор сошёл с тротуара на газон. Ещё шаг, не сводя глаз с автобуса.
На мгновение Виктору показалось, что автобус двинется за ним, вбок, вращая шины против законов физики, по правилам кошмарного сна. Но автобус не двигался. О, как было бы просто, если бы он бросился на Виктора голодным зверем, одержимым богом нижнего мира металлом, вонзил бы в героя острые зубы радиатора и прервал бы представление шумным антрактом.
И Виктор предчувствовал, отступая шаг за шагом, сминая стебли короткостриженной травы, что вот ещё немного и распахнутся двери автобуса, и выскочит из них жрец с ритуальным кинжалом. Виктор упёрся спиной в решётку забора, за которым высились бетонные градирни.
Гроб на колёсиках нашёл твою улицу.
Снова подкрался пот и частое дыхание. Виктор сжался, распластался на заборе и в ужасе уставился на двери автобуса. И в это мгновение кто-то в невидимом зале не вытерпел и закричал. Беги!
И Виктор побежал. Тяжело перебирая ногами, он бежал будто во сне — с трудом, сквозь гудрон, цепляясь руками за воздух. Но не отставал автобус, теперь точно булавкой приколотый к Виктору. Дорога под ногами растягивалась, не давая несчастному пересечь сцену, скрыться от преследователя за кулисами, в гримёрке.
От газона пахло дешёвым пластиком. Ночь раздувалась, растягивая город, как рыбий пузырь.
Виктор упал. Задыхаясь, он отполз к забору, за которым всё так же виднелись градирни.
Чёрный автобус, мёртвый автобус, едет, закрытый, вовсе без света. Он едет дорогой, нам непонятной, делая повороты там, где не нужно.
Всё вдруг сложилось в единую грандиозную мозаику: странные запахи и боль в животе, пропавшие охранники, бесконечные улицы и венец всему — чёрный автобус. Проводник в вечность.
На мгновение всё замерло — стал земной шар — вскинулась болезненным рывком голова, глаза, окровавленными жемчужинами ввинтились в чернильное небесное море. Пронзительный, чаячий крик разрезал горло Виктора, и всё его тело, поражённое мгновенным осознанием, дёрнулось, словно поднятое на ноги невидимой силой.
Он умер на работе. Один. Отравившись дешёвыми суши.
Из разжатых пальцев выпала коробочка. Она летела вниз, вращаясь, подгоняя сама себя, мечтая разлететься в дребезги, откупориться, скинуть прозрачный пластик крышки на дорогу и блистать жирным ребристым нутром гнилого морского чудовища, погибшего задолго до того, как его пронзил гарпун героя. Ударившись о землю, пластик взорвался, высвободив свои рисовые, водорослевые, рыбные, кунжутные, огуречные, майонезные внутренности. За внутренностями последовал смрад. Он пролился, заняв тонким слоем весь асфальт дороги и тротуар, а затем, точно тесто на опаре, стремительно стал разбухать, устремляясь ввысь ночного неба.
И тогда сгусток горечи, размером с кулак, подвешенный вместо сердца, сжался у Виктора в груди. Без ведома обречённый на смерть с первых строк. Жертвенный агнец.
Двери автобуса распахнулись, и наш герой воспрял.
И принял предначертанное. Расплата за тщету — есть жизнь.
Шагнул он внутрь. И туча мрака поглотила его стопы, икры, бёдра.
В пугающую слух и взоры бездну герой наш будет унесён.
Закроются пусть двери. Автобус тронется.
А занавес — конец ознаменует.