– Ты когда успела посмотреть на сапоги? – спросила Зинаида Ивановна, не отрываясь от своей чашки.
Нина Павловна поставила кастрюлю на плиту и обернулась. Свекровь сидела на табуретке у окна, держала чашку двумя руками и смотрела в стену с таким видом, будто вопрос задала не она, а кто-то другой, невидимый.
– В «Соседях» видела. На витрине. Зашла посмотреть.
– Ну и как?
– Нормальные.
– Нормальные, – повторила Зинаида Ивановна, точно пробуя слово на вкус. – А цена?
– Четыре восемьсот.
Свекровь поджала губы. Это был особый жест, который Нина за двадцать восемь лет выучила наизусть. Губы поджимались, когда Зинаида Ивановна считала нужным что-то сказать, но хотела сначала дать человеку возможность самому понять свою глупость.
– Виталику на юбилей к Рябову нужен костюм, – сказала она наконец. – Он не может в старом идти. Там же все будут. Коллеги, начальство.
Нина помешала суп. Не ответила.
– У тебя и эти ничего, – продолжала Зинаида Ивановна. – Я смотрю, подошва ещё крепкая. Зачем тратить?
Из зала доносилось тихое поклацывание телефона. Виталий лежал на диване и листал что-то. Нина знала этот звук так же хорошо, как знала жест свекрови. Поклацывание означало: я тут, но меня нет. Меня не трогайте, я занят.
– Сколько стоит костюм? – спросила Нина.
– Ну, приличный-то... – Зинаида Ивановна пожала плечами. – Тысяч семь, наверное. Может, восемь.
– У нас премия пришла?
– Пришла, – крикнул из зала Виталий.
Нина подождала. Он больше ничего не сказал.
– Сколько? – спросила она в сторону зала.
– Твоя пятьдесят семь. Моя не дали в этот раз. Рябов говорит, квартал не вышли.
Нина сняла крышку, попробовала суп с ложки. Чуть посолила.
– Слышишь, Нин? – Зинаида Ивановна встала, подошла ближе и понизила голос, хотя понижать его смысла не было: Виталий прекрасно слышал всё из зала. – Ему там люди будут важные. Рябов уважает, когда человек с иголочки. Ты же понимаешь.
– Понимаю.
– Ну вот. А сапоги... В следующий раз возьмёшь. Деньги-то не уйдут.
Нина кивнула. Поставила крышку обратно. Деньги, конечно, не уйдут. Они просто перейдут туда, куда всегда переходят: на костюм, на лекарства, которые Зинаида Ивановна покупает не по рецепту, а «потому что соседка говорила помогает», на какую-нибудь ерунду, которая потом обнаруживается в кладовке нераспакованной.
– Хорошо, – сказала она.
И всё.
Виталий вышел к ужину, поел, похвалил суп – что случалось редко – и ушёл обратно. Зинаида Ивановна посидела ещё немного, рассказала что-то про соседку Клаву и её невестку, потом поднялась к себе. Они с Виталием занимали двухкомнатную квартиру на пятом этаже, Зинаида Ивановна жила этажом выше и имела привычку спускаться по утрам и по вечерам, как будто это была не отдельная квартира, а одна большая, просто с лестницей посередине.
Нина убрала со стола, перемыла посуду и вытерла плиту. Потом взяла с холодильника калькулятор. Старый, кнопочный, с треснутой крышкой. Она не знала сама, зачем взяла его именно сейчас. Может, потому что ноутбук был занят Виталием, а телефоном считать она не любила.
Села за стол и начала.
Зарплата Виталия: сорок тысяч двести. Её зарплата: пятьдесят пять триста в обычный месяц, в этот с премией вышло сто двенадцать. Коммунальные: девять тысяч четыреста. Продукты в среднем: около восемнадцати. Телефоны, интернет: ещё две восемьсот. Лекарства Зинаиде Ивановне в прошлом месяце: три двести. Позапрошлом: четыре пятьсот, там было давление и она брала какой-то новый препарат.
Нина нажимала кнопки медленно, аккуратно. Это было не новое занятие, она всю жизнь считала: сначала в техникуме, потом двадцать девять лет в бухгалтерии на заводе «Металлист». Цифры для неё были не абстракцией, а живыми существами. Они всегда что-то говорили, если их правильно расставить.
Телевизор в зале: двадцать три тысячи, три года назад. Взяли вместе, сказали пополам. Нина заплатила четырнадцать, потому что у Виталия в тот месяц были какие-то расходы, она уже не помнила какие.
Диван у Зинаиды Ивановны: восемнадцать тысяч. Нина давала деньги как бы в долг. Потом забыла спросить обратно. Потом неловко стало.
Дача: взнос в садовое товарищество каждый год три тысячи, и каждое лето что-нибудь чинилось, строилось, покупалось. Теплица в позапрошлом году – двенадцать тысяч. Забор – семь. Насос – четыре.
Шуба Зинаиды Ивановны к прошлой зиме: Виталий сказал, что у матери нечего носить, стыдно ходить. Нина согласилась. Дала двадцать пять.
Она записывала карандашом на обратной стороне старого счёта из аптеки. Почерк у неё был мелкий, бухгалтерский, ровные столбики.
Итого за пять лет получалось что-то около восьмисот тысяч. Она перечитала цифру. Потом посчитала ещё раз. Вышло восемьсот двадцать с небольшим, если брать только то, что она помнила точно, без мелочей.
Восемьсот двадцать тысяч рублей.
Нина сложила листок, убрала калькулятор и пошла спать. Виталий ещё не ложился, сидел в зале, что-то смотрел вполголоса. Она разделась, легла и уставилась в потолок. Обычно в такие моменты она плакала. Тихо, чтобы не слышал. Зажимала рот рукой и лежала, пока не отпускало.
В этот раз слёз не было.
Просто цифра. Восемьсот двадцать.
Утром она перевела костюмные деньги Виталию на карту, написала «на костюм» и отложила телефон. Он написал в ответ: «Ок». Не «спасибо». Просто «ок».
Нина поехала на работу. В бухгалтерии завода «Металлист» она сидела в одной комнате с Людой Соколовой и Верой Борисовной. Люда была моложе на восемь лет и постоянно рассказывала про своего мужа, который то дарил цветы, то ездил с ней к морю. Вера Борисовна была старше на десять и молчала о личном принципиально.
– Нин, ты чего такая? – спросила Люда в обед.
– Какая?
– Ну... тихая.
– Я всегда тихая.
– Нет. Обычно ты тихая по-другому. А сегодня думаешь о чём-то.
Нина посмотрела на неё. Люда была хорошим человеком. Немного назойливым, но хорошим.
– Всё нормально, – сказала она. – Просто считаю кое-что.
– Опять квартальный?
– Нет. Личное.
Люда покивала и отстала. Вера Борисовна даже не подняла головы от своих распечаток.
В тот же день, возвращаясь домой, Нина зашла в «Соседи». Постояла у витрины. Сапоги стояли там же, коричневые, с небольшим каблуком. Качественные, она сразу видела. Подошва настоящая, не китайская пластмасса.
Она зашла внутрь, но не к сапогам. Прошла в продуктовый отдел. Взяла пакет гречки за двадцать два рубля. Пачку макарон за тридцать один. Куриный суповой набор в лотке. Две луковицы. Пакет молока самый дешёвый.
Кассирша упаковала без вопросов.
Нина шла домой и думала не о том, что будет говорить Виталий. Она думала о том, что ни разу за пять лет не подсчитала это всё вместе. Жила как живётся. Дала, потому что надо. Не дала – скандал или обиженное молчание Зинаиды Ивановны. Дала – тихо, будни продолжаются.
Только вот сапоги у неё были одни, и им уже три года.
А телевизор в зале был новый.
И шуба у свекрови была новая.
И костюм у Виталия будет новый.
Дома Нина сварила гречку. Поджарила лук. Поставила на стол масленицу, но положила в неё не масло, а маргарин. Не демонстративно. Просто маргарин стоил тридцать восемь рублей, а масло – сто девяносто.
Виталий сел, посмотрел на тарелку.
– Гречка?
– Гречка.
– А мясо?
– Мясо в следующий раз.
Он не сказал ничего. Поел молча, встал, ушёл. Нина убрала посуду. На следующий день сварила суп из куриного набора. Добавила картошку, лук, морковь. Обычный суп, ничего плохого. Она его и сама ела.
Виталий поморщился.
– Это что, кости?
– Суповой набор. Куриный.
– Ты раньше брала нормальную курицу.
– Раньше – да.
Он поднял на неё глаза. Что-то в её тоне зацепило его, она видела. Но он ничего не спросил. Просто доел и ушёл.
На третий день Зинаида Ивановна пришла к обеду и застала на плите макароны.
– Нина, у тебя всё хорошо?
– Всё хорошо, Зинаида Ивановна.
– Просто ты в последние дни... не то готовишь.
– Готовлю то, что есть.
Свекровь помолчала. Потом спросила осторожно:
– Деньги кончились?
– Нет. Просто живём по средствам.
– По каким средствам? – Зинаида Ивановна слегка растерялась. Это было непривычно. Нина всегда или соглашалась, или молчала. Никогда не отвечала вот так: ровно, спокойно и без всякого объяснения.
– По нашим, – сказала Нина. – По тем, что есть в этом месяце.
– Ну, деньги же были.
– Были. Ушли на костюм.
Пауза.
– Ну, костюм – это нужно...
– Да, нужно. – Нина размешала макароны. – Вот и живём.
Зинаида Ивановна ушла к себе раньше обычного. В тот вечер Виталий вышел на кухню, сел напротив Нины и спросил прямо:
– Ты чего дуришь?
– В смысле?
– Ну эта вся... гречка, макароны. Ты специально, что ли?
– Виталь, – она посмотрела на него спокойно. – Твоя зарплата сорок тысяч. Моя в этом месяце без премии пятьдесят пять. Коммуналка девять четыреста. Продукты восемнадцать. Это уже сорок семь четыреста только на первое и второе. Остаётся семь тысяч шестьсот на всё остальное. Твоя мама вчера просила на таблетки три пятьсот. Итого четыре сто на месяц на всё. Я купила, что смогла.
Виталий смотрел на неё.
– А премия?
– Премия пошла на твой костюм. Ты же слышал утром.
– Ну, не вся же.
– Костюм восемь триста. Я добавила ещё, потому что ты хотел хороший.
– Сколько добавила?
– Тысяч пять своих.
– Зачем?
Вот тут она почти улыбнулась. Зачем. Действительно.
– Затем, что ты сказал, что в семи тысячах смотреть не на что.
– Ну и что теперь?
– Ничего. Живём по средствам.
Он помолчал. Потом встал, налил себе воды и ушёл. Не хлопнул. Просто ушёл.
Нина посидела ещё немного. За окном шёл мелкий ноябрьский дождь, тот противный, который не дождь и не снег, а что-то среднее. Она думала о том, что сказала вслух слово «средства» уже второй раз за день. Раньше она это слово не произносила. Было неловко произносить его в собственном доме.
Теперь почему-то не было.
Кот Барсик, рыжий и ленивый, вышел из-под батареи и сел у миски. Нина открыла пакет подушечек «Весёлый фермер», высыпала порцию. Барсик обнюхал, посмотрел на неё с укором и отошёл.
– Понимаю, – сказала ему Нина. – Но у тебя хотя бы нет ипотеки.
Жили они в этой квартире без ипотеки уже два года, но пять лет до этого платили ровно двадцать три тысячи в месяц. Это была ипотека на квартиру Виталия, которую он взял ещё до свадьбы и которую они после свадьбы платили вместе. Нина не была созаёмщиком. Просто платила, потому что квартира общая, жить же вместе.
За пять лет вышло один миллион триста восемьдесят тысяч.
Она не включала это в свои вчерашние подсчёты. Отдельная история.
Ноябрь в Волжске всегда был тяжёлым. Серое небо, серые дома, слякоть на Советской улице, где стоял их дом. Нина ездила на работу на троллейбусе, потому что машину у них водил только Виталий и ездил сам. Она не обижалась. Привыкла.
На следующей неделе позвонила золовка Тамара, сестра Виталия, живущая в другом конце города.
– Нин, ты к юбилею Рябова идёшь?
– Я на юбилеи к мужниным начальникам не хожу обычно.
– Ну, там же Виталик выступает. Слово скажет от отдела. Жёны обычно присутствуют.
– Посмотрим.
– Там будет фуршет, – добавила Тамара, как будто это должно было стать решающим аргументом.
Нина сказала, что подумает, и положила трубку. Думала она не про юбилей, а про другое. Сегодня утром, открыв холодильник, она увидела, что Виталий съел половину сыра, который она купила для себя на завтрак. Её сыр. Который она взяла на свои деньги.
Это была мелочь. Совершенная ерунда. Но она стояла у холодильника и думала, что это она сама купила этот сыр. Поднялась в шесть утра, собралась, зашла по дороге на автобус в «Соседи», выбрала. А он лежит в холодильнике и тает в желудке Виталия, который об этом даже не думал.
Она взяла оставшийся кусок, завернула в пакет и положила на верхнюю полку. Написала маркером на пакете: «Н.П.». Нина Павловна. Это было глупо. Это было мелко. Но она сделала.
К юбилею Рябова решила всё-таки пойти. Не из-за фуршета. Просто хотелось выйти из дома.
Зинаида Ивановна в те дни перестала заходить так часто. Видимо, ждала, пока обстановка разрядится. Виталий вёл себя нейтрально: приходил, ел что давали, смотрел телевизор, спал. Нина варила суп, жарила картошку, иногда делала запеканку из творога. Ничего плохого, нормальная еда. Просто без излишеств.
Однажды в магазине она встретила соседку Галину Степановну с третьего этажа.
– Нина, ты как? Давно не видела тебя.
– Нормально. Работаю.
– Виталий как?
– Тоже работает.
Галина Степановна посмотрела на её корзинку. Там лежали: пакет риса, банка консервированной скумбрии, луковицы, пачка дешёвого чая «Утро».
– Что-то вы скромно живёте, – сказала соседка без всякого умысла. Просто наблюдение.
– С возрастом понимаешь, что много не надо, – ответила Нина.
Ей самой понравилось, как это прозвучало. Спокойно и немного загадочно. Галина Степановна кивнула с умным видом, как будто тоже что-то поняла.
Про юбилей Рябова она вспомнила за три дня. Виталий в это время ходил заряженный: купил костюм, примерял его дома, просил Нину посмотреть, как сидит.
– Нормально сидит, – говорила она.
– Нормально или хорошо?
– Хорошо сидит, Виталь.
Он довольно смотрел на себя в зеркало. Костюм был тёмно-синий, с тонкой полоской. Хорошая ткань, Нина сама выбирала.
Зинаида Ивановна тоже купила к этому вечеру платье. Нина не знала, на какие деньги: свекровь сама не сказала, Виталий тоже не уточнял. Платье было бордовое, нарядное. Зинаида Ивановна показала его Нине, развернув на вешалке.
– Как тебе?
– Красивое.
– Мне тоже понравилось. На рынке у Нины-продавщицы взяла. Три тысячи восемьсот.
«Три тысячи восемьсот, – подумала Нина. – Интересно».
Сама она вечером достала из шкафа серое пальто. Купила его четыре года назад в магазине «Северный ветер» на осенней распродаже. Хорошее пальто, прямого кроя, с большими пуговицами. Просто не новое.
Надела. Посмотрела в зеркало.
Ничего особенного.
Зато туфли были приличные, чёрные, на небольшом каблуке. Она их берегла.
Виталий увидел её в коридоре и чуть задержал взгляд.
– В этом идёшь?
– В этом.
– Может, что другое?
– Другого нет.
Он помолчал секунду и ничего не сказал. Они с Зинаидой Ивановной поехали на такси, Нина немного задержалась: не нашла сразу вторую перчатку.
Банкет проходил в ресторане «Волга» на набережной. Большой зал, столы с белыми скатертями, где-то в углу играл живой квартет. Рябов был мужчина лет шестидесяти пяти, с красным лицом и добродушным видом. Он уже стоял у входа и пожимал руки.
– Виталий Сергеич! – сказал Рябов, увидев его. – Хорошо выглядишь. Костюм новый?
– К случаю, – ответил Виталий и расплылся.
Нина стояла рядом. Рябов посмотрел на неё.
– Супруга?
– Нина Павловна, – представился Виталий.
– Очень приятно. – Рябов пожал ей руку, перевёл взгляд на следующего и уже через секунду разговаривал с кем-то другим.
Они прошли в зал. За соседним столом оказались сослуживцы Виталия с жёнами. Нина знала их смутно: видела пару раз на каких-то прежних корпоративах. Одна из жён, Светлана, кажется, была парикмахером. Другая, имени Нина не помнила, работала в банке.
Сели. Налили. Рябов сказал речь, потом ещё одну речь сказал заместитель, потом начали тихо есть и разговаривать.
Нина сидела, пила минеральную воду и слушала. Рядом Зинаида Ивановна вполголоса рассказывала что-то соседке. Виталий разговаривал с Рябовым через два места.
– Нина Павловна, – вдруг обратился к ней мужчина напротив. Она не сразу вспомнила: Игорь Денисович, начальник какого-то смежного отдела. – Вы где работаете?
– В бухгалтерии. «Металлист».
– А, завод! Хорошее место. Как там, держится предприятие?
– Держится.
– Это хорошо. – Он налил себе, потом подумал и предложил ей. – Нет, спасибо. – Он кивнул. Потом посмотрел на неё чуть внимательнее, как смотрят, когда что-то замечают, но не уверены, стоит ли говорить. – Вы, простите, по-домашнему как-то...
– Что?
– Ну, все нарядились, а вы... – Он замялся. – Впрочем, извините.
– Нет, ничего. – Нина отставила стакан. Что-то в ней слегка сдвинулось. Не злость. Что-то другое. – Просто мы так решили. Что для Виталия представительность важнее. Я потерплю. Мне не привыкать.
За столом стало чуть тише. Зинаида Ивановна не сразу, но почувствовала, что разговор соседки остановился, и тоже обернулась.
– Ну, это... понятное дело, – сказал Игорь Денисович. – Мужчина должен хорошо выглядеть на работе.
– Конечно, – согласилась Нина. – Костюм восемь тысяч, хорошая ткань. Я выбирала. А пальто у меня четыре года, но ничего, подошва ещё крепкая, как мне говорят.
Светлана, парикмахер, посмотрела на Виталия. Потом на Нину. Потом снова на Виталия.
Виталий смотрел в тарелку.
Зинаида Ивановна слегка выпрямилась.
– Нина, ты что... – начала она.
– Всё хорошо, Зинаида Ивановна, – сказала Нина. – Я просто объясняю человеку, почему скромно одета. Он спросил.
Разговор за столом завозился, переключился, кто-то произнёс тост. Нина подняла свой стакан с водой, чокнулась с соседом слева и улыбнулась. Нормальная улыбка, без горечи.
Только Светлана поймала её взгляд и чуть заметно кивнула. Понимающе.
Обратно ехали молча. Зинаида Ивановна взяла отдельное такси, сказала, что устала. Виталий сидел рядом с Ниной на заднем сиденье и смотрел в окно. Проезжали набережную, потом мост, потом Советскую улицу. Фонари отражались в мокром асфальте.
– Ты специально, – сказал он наконец. Не вопрос.
– Что специально?
– Вот это всё. При людях.
– Я ответила на вопрос. Человек спросил, почему я так одета.
– Ты могла сказать что угодно.
– Могла. Я сказала правду.
Такси затормозило у светофора. Водитель делал вид, что ничего не слышит.
– Ты знаешь, как это выглядело? Как я выглядел?
– Виталь, – сказала Нина. – Ты в новом костюме. Хорошо выглядел.
Он замолчал. Она смотрела в своё окно. Мимо проплыла вывеска магазина «Соседи», освещённая изнутри. Витрина с сапогами уже не светилась: закрыто.
Дома Нина разулась, повесила пальто. Пошла на кухню, поставила чайник. Виталий прошёл в зал, включил телевизор, выключил его, включил снова. Потом пришёл на кухню.
– Объясни мне нормально. Что происходит?
Нина дождалась, пока закипит чайник, налила кружку, подвинула к нему сахарницу.
– Помнишь телевизор три года назад?
– Ну.
– Я дала четырнадцать тысяч.
– И что?
– Ничего. Просто помню.
Он смотрел на неё.
– Диван у твоей мамы. Восемнадцать тысяч. Я давала как бы в долг.
– Нин...
– Шуба. Двадцать пять. Дача: за пять лет примерно сорок три тысячи вложили, я считала. Ипотека пять лет по двадцать три тысячи в месяц. Это один миллион триста восемьдесят. Я созаёмщиком не была. Просто платила.
В кухне было очень тихо. Где-то за стеной у соседей шёл телевизор.
– Это ты к чему? – спросил Виталий. Голос у него стал другим. Немного осевшим.
– Ни к чему, – сказала она. – Просто посчитала. Интересно было.
– Ты что, хочешь, чтобы я тебе это всё вернул?
– Нет.
– Тогда к чему разговор?
Нина взяла кружку обеими руками. Горячо.
– К тому, Виталь, что я пятьдесят два года. И в последний раз новое пальто покупала четыре года назад. И в последний раз мы куда-то ездили вместе – помнишь когда?
Он не ответил.
– Три года назад. В Казань. На три дня. Я это помню, потому что это было событие.
– Ну, денег не было.
– Деньги были. Они шли на другое.
Молчание.
– Я не говорю, что это плохо. Мама болеет, лекарства нужны. Дача – это нормально. Я понимаю. Но когда я прошу взять мне сапоги за четыре восемьсот...
– Я не запрещал!
– Нет. Ты не запрещал. Просто молчал, пока мама говорила, что подошва ещё крепкая.
Виталий встал. Прошёлся по кухне.
– Ладно. Купи сапоги.
– Уже не хочу, – сказала Нина.
– Как это – не хочу?
– Вот так. Уже не о сапогах речь.
Он смотрел на неё и, кажется, только сейчас начинал понимать, что разговор не про сапоги и не про костюм, и не про гречку последних недель. Про что-то другое, что накапливалось давно и о чём она молчала так долго, что он перестал замечать: молчит, значит, нормально. Молчит, значит, согласна. Молчит, значит, так и надо.
– Ты всегда была нормальная, – сказал он наконец. Обвинительно почти.
– Была, – согласилась она.
– А теперь?
– Теперь считаю.
Он ушёл спать, не закончив чай. Нина ещё посидела на кухне. Барсик пришёл, потёрся о ногу, запрыгнул на соседний стул. Она погладила его. Он замурчал, обиды на подушечки «Весёлый фермер», судя по всему, не держал.
На следующий день Зинаида Ивановна не пришла. И через день тоже. На третий день позвонила.
– Нина, ты как?
– Хорошо.
– Виталик говорит, вы поругались.
– Мы поговорили.
Пауза.
– Я понимаю, что устаёшь, – сказала свекровь. Голос у неё был другой: осторожный, чуть виноватый. Нина не слышала у неё такого голоса давно.
– Да, устаю.
– Ну, мы стараемся...
– Зинаида Ивановна, – сказала Нина. – Я не злюсь на вас. Честно. Но я просто хочу, чтобы вы знали: я считаю теперь. Всё. До копейки.
Пауза была длинная.
– Хорошо, – сказала наконец свекровь. – Я поняла.
Прошло две недели. Виталий стал иногда приносить продукты сам. Не много: хлеб, молоко, иногда мясо. Без слов. Просто ставил на стол и уходил. Нина принимала молча. Тоже без слов.
Однажды вечером он сел рядом и сказал:
– Нин, ну не чужие же люди.
– Не чужие.
– Тогда зачем так?
– Как «так»?
– Ну, всё записывать, считать, маргарин этот...
– Виталь, ты ел маргарин три недели и только сейчас заметил.
Он замолчал.
– Я всё это время ела маргарин, – сказала она. – И курицу вместо нормального мяса. И гречку. И ты ел – и ничего. А пока было масло, ты его и в глаза не видел: оно просто было на столе.
– Ну так...
– Вот именно. Ну так.
Он смотрел на неё. Потом медленно кивнул. Не согласился, нет. Просто принял к сведению.
– Ты что, уйти хочешь? – спросил он вдруг.
Нина не ответила сразу. Подумала.
– Я не знаю, – сказала наконец. – Я хочу, чтобы меня видели. Не деньги мои. Меня.
Он снова замолчал. Это молчание было другим, не то привычное молчание человека, которому нечего сказать. Это было молчание человека, который слышит, но не знает пока, что ответить.
– Что тебе нужно? – спросил он.
– Не знаю, – ответила она. Честно.
И это была правда. Она не знала. Потому что когда долго не думаешь о себе, то разучиваешься понимать, что тебе нужно. Привыкаешь к тому, что нужно другим, и начинаешь принимать это за своё собственное «нужно».
Несколько дней она думала. Ходила на работу, разговаривала с Людой про квартальные, пила с Верой Борисовной чай. В пятницу после работы зашла не домой, а к подруге Тане Серёгиной. Они дружили с институтских времён. Таня жила одна, в небольшой двушке на Чапаева, и работала учителем биологии.
– Ты похудела, – сказала Таня, открывая дверь.
– Немного, наверное.
– Заходи. Я пирог сделала. Ешь.
Они сидели на Таниной кухне и ели пирог с капустой. Нина рассказала всё: и про калькулятор, и про суповые наборы, и про банкет Рябова, и про маргарин, и про разговор на кухне.
Таня слушала, не перебивая. Иногда кивала.
– И что теперь? – спросила она, когда Нина замолчала.
– Не знаю.
– Ты злишься на него?
– Нет. Я устала. Это другое.
– Да, другое, – согласилась Таня.
– Я двадцать восемь лет жила в режиме: надо значит надо. И думала, что это нормально. Семья же. Надо вместе.
– Вместе – это когда обои вместе. А не когда одна везёт, а другие едут.
– Примерно так.
Таня налила ещё чаю.
– Нин, ты не обязана принимать решение прямо сейчас.
– Я знаю.
– И не обязана никуда уходить, если не хочешь. Или обязана, если хочешь. Но ты не обязана делать так, как удобно всем остальным.
– С возрастом понимаешь это, – сказала Нина. – Обидно, что так поздно.
– Ты в пятьдесят два это понимаешь. Некоторые в семьдесят не понимают.
Домой она вернулась поздно. Виталий сидел на кухне, не спал.
– Ты где была?
– У Тани.
– Что, поговорить было не с кем дома?
– Нет.
Он встал, прошёл к холодильнику, достал что-то, поставил обратно.
– Я был неправ, – сказал он.
Нина остановилась.
– В смысле?
– Ну. Про сапоги. И вообще. – Он не смотрел на неё, говорил как будто в сторону холодильника. – Я должен был... ну, не молчать.
– Угу, – сказала Нина.
– Это всё? Угу?
– Виталь, это хорошо, что ты сказал. Правда. Но пока это только слова.
– А что, слова не считаются?
– Считаются. Просто я подожду.
– Чего подождёшь?
– Посмотрю.
Он сел обратно.
– Ты меня изводишь, знаешь, – сказал он. Без злости. Устало.
– Я ничего не делаю.
– Вот именно. Ты ничего не делаешь, и это хуже всего. Раньше бы поплакала, я бы успокоил, и нормально.
– Да, раньше я так и делала.
– А теперь?
– А теперь не хочется.
Он долго смотрел на неё.
– Нин, я не хочу, чтобы ты ушла.
– Я слышу.
– Это не ответ.
– Я знаю.
Прошла ещё неделя. Нина получила очередную зарплату, отложила свою долю в отдельный конверт, на коммунальные и продукты, остальное убрала в ящик стола под старый семейный альбом. Не спрятала, нет. Просто убрала.
Виталий принёс в пятницу вечером пакет из «Соседей»: сметана, творог, кусок сыра, куриные бёдра, яблоки.
– Возьми, – сказал он.
– Спасибо.
– Нин.
– Что?
– Там ещё коробка в пакете. Посмотри.
Она достала коробку. Внутри были сапоги. Коричневые, с небольшим каблуком. Те самые из «Соседей».
Нина держала коробку в руках и молчала. Потом открыла. Правильный размер.
– Ты помнил размер, – сказала она.
– Зашёл, спросил, они сказали, что у них запись в тетради, когда примеряют... – Он махнул рукой. – В общем, взял.
Она посмотрела на сапоги. Потом на него.
– Это не решение, – сказала она тихо. – Ты понимаешь?
– Понимаю.
– Это хорошо. Спасибо. Но это не решение.
Он кивнул.
– Я знаю. Но с чего-то надо начинать.
Нина поставила коробку на стол. Вышла в прихожую, взяла своё серое пальто, повесила аккуратно. Потом вернулась на кухню, поставила чайник.
За окном Волжск жил своей жизнью: где-то проехала машина, залаяла собака во дворе, в соседском окне мелькнул свет. Обычный вечер в большом провинциальном городе, где живут обычные люди и варят суп из того, что есть.
Барсик запрыгнул на подоконник и уставился в темноту.
Виталий сел за стол.
– Картошку поставить? – спросил он.
– Я сама.
– Нин, дай я.
Она посмотрела на него. Он смотрел на неё. Что-то в его лице было другое, не то привычное, уткнувшееся в телефон. Что-то, что она видела давно, лет двадцать пять назад, когда они только познакомились и он смотрел на неё вот так: внимательно.
– Хорошо, – сказала она. – Картошка в нижнем ящике.
Она взяла кружку, налила кипяток, положила пакетик чая. Вышла из кухни, оставив его с чисткой.
В комнате она открыла ящик стола, достала конверт. Пересчитала. Всё на месте.
Убрала обратно.
В кухне звякнул нож о разделочную доску. Виталий что-то тихо ругнулся, потом шумно налил воды в кастрюлю.
Нина сидела в комнате, пила чай и слушала, как он там возится. Думала о том, что не знает, чем закончится этот вечер. И следующая неделя. И вообще.
Она не знала. Но впервые за очень долгое время это незнание не пугало её.
Телефон тихо тренькнул. Таня написала: «Ну как ты там?»
Нина написала в ответ: «Нормально. Он картошку чистит».
Таня прислала смайлик с поднятой бровью.
Нина убрала телефон, допила чай. Потом встала и пошла на кухню.
– Ты картошку помыл сначала?
– Конечно помыл.
– Ладно. Мелко не режь, она разварится.
– Я знаю, как резать картошку.
– Ты ни разу в жизни не резал картошку.
– Ну и что, не значит, что не знаю.
– Значит, – сказала она.
Он посмотрел на неё. Она посмотрела на него. Он чуть приподнял бровь.
– Покажешь?
– Покажу, – сказала она.
Они стояли у одного разделочного стола. Нина показала, как нарезать: кубиком, не крупно, не мелко. Он смотрел. Потом взял нож и попробовал.
– Так?
– Примерно.
За окном шёл снег. Первый в этом ноябре, мелкий и неуверенный, как будто сам не знал ещё: оставаться или нет.
– Виталь, – сказала Нина.
– М?
– Я хочу в следующем году взять отпуск. Нормальный. Не три дня. Недели две.
Он помолчал.
– Можно в Крым, – сказал он наконец. – Или куда ты хочешь.
– Куда я хочу, – повторила она.
– Ну да.
Нина смотрела на его руки с ножом. Потом на снег за окном.
– Хорошо, – сказала она. – Поговорим.