Земля под босыми ступнями начала гудеть.
Потом задрожала. Потом забилась – будто огромное сердце проснулось где-то внизу, под травой и глиной, под корнями старой яблони, под всем этим миром, который Алиса не слышала, но чувствовала каждой клеточкой.
Она вскинула руки и побежала.
Тропинка петляла между грядками – мимо лука, мимо морковной ботвы, мимо капустных кочанов, похожих на зелёные головы. Калитка скрипнула под её пальцами, но она не услышала. Она вообще ничего не слышала – ни этого скрипа, ни лая соседского Шарика, ни грохота приближающегося состава.
Холм за огородом был её местом.
Алиса взбежала по склону, сбивая ногами сухую траву. Ключицы выступали под тонкой тканью платья – бабушка говорила, что внучка плохо ест. Но Алиса просто забывала о еде, когда приближалось время.
Шестнадцать тридцать семь.
Каждый день. Без опозданий. Без исключений.
Она остановилась на вершине холма и подняла руки. Вибрация уже добралась до колен, до живота, до груди. Поезд был близко.
Бабушка говорила соседям, что внучка «немножко не такая». Алиса не слышала этих слов. Она родилась в тишине и жила в ней все свои семь лет. Врачи в районной больнице качали головами и выписывали направления в область. Мама возила её туда три раза. А потом мама погибла.
Два года назад, на трассе, в дождь.
Алиса помнила, как бабушка стояла на пороге и плакала. Губы двигались, руки тряслись. Алиса не понимала ни слова, но поняла всё. Поняла по лицу. По глазам. По тому, как бабушка опустилась на колени и прижала её к себе так сильно, что стало больно дышать.
С тех пор она жила здесь. В деревянном доме у железной дороги, в посёлке Сосновка, где все друг друга знали и все смотрели на неё с жалостью.
Но поезда не смотрели с жалостью.
Они просто проносились мимо.
Состав вылетел из-за поворота – длинный, зелёный, с пыльными окнами. Алиса замахала изо всех сил. Обеими руками, всем телом, так, будто хотела взлететь.
За мутными стёклами мелькали лица. Тётка в цветастом платке. Мужчина с газетой. Ребёнок, прижавший нос к окну.
Ребёнок помахал в ответ.
Один короткий взмах – и пропал в потоке вагонов.
Алиса сжала пальцы в кулаки и тут же разжала. Сжала. Разжала. Это была её привычка – так она справлялась с волнением. Ловила воздух. Держалась за что-то невидимое.
Поезд унёсся вдаль. Дрожь земли затихла. Холм снова стал просто холмом – тихим, пустым, заросшим сухой травой.
Она простояла ещё несколько минут.
Потом спустилась к дому.
***
Бабушка Зоя ждала на крыльце.
Ей было шестьдесят семь, но выглядела она старше. После смерти дочери что-то сломалось внутри – Алиса видела это, хоть и не могла объяснить словами. Бабушка стала медленнее. Тише. Даже кричала теперь по-другому – надрывно, растягивая гласные, будто не верила, что её услышат.
И её действительно не слышали.
Бабушка замахала руками, показывая на дом. Губы двигались: «Ужи-и-инать! Ужи-и-инать!» Алиса не могла прочитать это слово по губам, но знала наизусть.
Она кивнула и пошла к крыльцу.
В сенях пахло кислым молоком и травами. Бабушка сушила мяту и зверобой на верёвках под потолком. Летом тут было прохладно, а зимой изо рта шёл пар.
На кухонном столе стоял ужин – варёная картошка, посыпанная укропом, миска творога от козы Маньки, кружка молока с плёнкой сверху. Бабушка держала двух коз и продавала творог на станции. Это было почти всё, на что они жили.
Алиса села за стол.
Бабушка села напротив, но есть не стала. Смотрела на внучку.
Алиса почувствовала её взгляд и подняла голову. Бабушка что-то говорила – губы двигались, брови хмурились. Потом махнула рукой и взяла карандаш.
На салфетке появились кривые буквы:
«Опять стояла там?»
Алиса кивнула.
«Зачем?»
Она взяла карандаш.
«Жду».
Бабушка посмотрела на это слово долго. Потом покачала головой и начала есть.
Алиса тоже ела. Картошка была тёплой, творог – свежим. За окном садилось солнце, и тени от рельсов ползли по огороду, как длинные чёрные пальцы.
Где-то далеко, за станциями и разъездами, поезд, которому она махала, мчался дальше. Люди в нём ужинали в вагоне-ресторане, читали книги, смотрели в окна на проплывающие поля.
Никто из них не думал о девочке на холме.
Кроме одного человека.
***
Степаныч вернулся в депо около десяти вечера.
Электровоз замер на своём месте – тяжёлый, гудящий, пропахший машинным маслом и нагретым металлом. Степаныч спустился из кабины и пошёл к бытовке, на ходу вытирая руки ветошью.
Пальцы у него были широкие, с жёлтыми пятнами въевшегося масла под ногтями. Тридцать два года он водил составы по этой ветке. Всё это время прикасался к одним и тем же рычагам, смотрел на одни и те же приборы, чувствовал одну и ту же вибрацию.
Он любил свою работу. Машина была живой – она дышала, дрожала, отзывалась на каждое прикосновение. И ей было всё равно, что он не слышит.
В бытовке сидел Володька – молодой машинист, только после училища. Увидел Степаныча и что-то сказал. Губы задвигались, руки изобразили жест – чай?
Степаныч кивнул.
Он научился читать по губам ещё в интернате. Не идеально, но достаточно. Большинство людей даже не догадывались, что он глухой. Думали – просто молчаливый. Суровый. Немногословный.
Так было проще.
Володька поставил перед ним кружку с тёмным чаем. Заварка плавала сверху, как мелкие чёрные мухи. Степаныч кивнул в знак благодарности и сел в углу, у окна.
За стеклом чернело депо – ряды путей, фонари, силуэты составов. Где-то там, в тридцати километрах отсюда, был холм у железной дороги. И девочка, которая махала поездам.
Он видел её каждый день уже больше года.
Сначала не придал значения. Мало ли – ребёнок играет, выбегает к рельсам, машет проезжающим составам. Деревня, скука, развлечений никаких. Нормально.
Но она приходила каждый день.
В одно и то же время. На одно и то же место. Одна.
Степаныч начал сигналить ей – коротко, дважды, как учили подавать приветствие. Глупо, конечно. Он знал, что глупо. Она не могла отличить его гудок от сотни других гудков.
Но она и не реагировала.
Совсем.
Другие дети – те, что иногда выбегали к путям – вздрагивали от гудка. Оборачивались. Смеялись или пугались. А эта – нет. Она просто махала. Изо всех сил, будто от этого зависела её жизнь.
И тогда он понял.
Она такая же, как он.
Степаныч отхлебнул чай. Горький, крепкий, обжигающий. В животе потеплело.
Он вспомнил интернат. Длинные коридоры с жёлтыми стенами. Железные кровати в спальнях. Окна, выходящие на улицу, за которыми жили обычные люди – те, кто слышал.
Ему было три, когда он переболел менингитом. Потом – тишина. Полная, абсолютная, навсегда.
Мать не справилась. Отдала в интернат.
Он не винил её. Тогда – в семьдесят первом – с глухими детьми не знали, что делать. Считали, что им место только среди своих. Среди таких же.
В интернате его научили языку жестов. Научили читать по губам. Научили жить в мире, который не слышишь, но можешь чувствовать.
И он чувствовал.
Руками, ногами, всем телом. Вибрацию земли. Дрожь стен. Пульс машин.
Когда в двадцать шесть он пришёл устраиваться в депо, его приняли по ошибке. Документы были в порядке, медкомиссию он каким-то чудом прошёл, а на собеседовании просто молчал и кивал. Думали – застенчивый.
Потом выяснилось.
Но отчислять его не стали. Он водил лучше всех на курсе. Чувствовал машину так, как слышащие никогда не смогут. Для них локомотив был грудой металла. Для него – живым существом.
Начальник депо – единственный, кто знал правду – махнул рукой и сказал: «Работай».
Степаныч работал. Тридцать два года.
И вот теперь – девочка на холме.
Год он смотрел на неё из кабины. Год сигналил в пустоту. Год думал о том, что она там одна, на этом холме, в тишине, и ждёт – чего? Кого?
Он знал ответ. Он сам ждал того же самого всё своё детство.
Ответа.
Чтобы кто-нибудь заметил. Помахал в ответ. Показал, что она не одна.
В третий четверг октября Степаныч принял решение.
***
Диспетчер надрывался в рации.
– Восьмёрка! Восьмёрка, ответь! Почему стоишь на перегоне? Что случилось?
Рация потрескивала, шипела, плевалась помехами. Голос диспетчера становился всё более истеричным.
Степаныч не слышал ни слова.
Он спустился из кабины, придерживаясь за поручни. Ноги привычно нашли ступеньки – он делал это тысячи раз. Гравий захрустел под ботинками, когда он встал на насыпь.
Поезд стоял на перегоне между станциями «Сосновка» и «Разъезд 47-й километр». Время – шестнадцать тридцать восемь. Опоздание – одна минута.
Через двадцать минут на этот путь выйдет встречный.
Степаныч знал это. И всё равно пошёл.
Холм был в пятидесяти метрах от путей. Склон зарос сухой травой, жёлтой и ломкой. На вершине стояла девочка.
Она замерла. Руки, которые только что махали, опустились вдоль тела. Глаза – огромные, тёмные – смотрели на него с испугом и недоверием.
Степаныч поднимался по склону медленно. Трава доставала до колен, путалась в ногах. Он старался не делать резких движений – не напугать.
Остановился в трёх шагах.
Девочка была маленькой. Худой. Ключицы торчали под тканью платья, коленки – под подолом. Волосы – светлые, собранные в неаккуратный хвост. Лицо – бледное, с веснушками на носу.
Она сжимала пальцы в кулаки и разжимала. Сжимала и разжимала.
Степаныч узнал этот жест. Сам делал так же в детстве.
Он поднял руки.
Медленно. Осторожно. Так, чтобы она видела.
И сложил пальцы.
«Привет».
Девочка перестала дышать.
Он видел, как расширились её глаза. Как дрогнули губы. Как пальцы, сжимавшие воздух, замерли на полпути.
Она знала этот язык.
«Меня зовут Саша», – показал он. «Я машинист. Я вижу тебя каждый день. Почему ты машешь?»
Девочка подняла руки. Пальцы у неё дрожали – он видел это даже с расстояния в три шага.
«Потому что вдруг кто-нибудь помашет в ответ».
У Степаныча что-то сжалось в груди. Не сердце – глубже. Там, где он давно уже ничего не чувствовал.
Он опустился на корточки. Колени хрустнули, но он не обратил внимания. Теперь их глаза были на одном уровне.
«Я машу», – показал он. «Ты просто не видишь. Я в кабине. Но я машу тебе каждый раз».
По щеке девочки скатилась слеза. Одна. Она не вытерла её – просто стояла и смотрела на него, и слеза ползла вниз по веснушчатой коже.
«Ты слышишь?» – спросила она.
«Нет. Как и ты».
«Тогда как ты водишь поезд?»
«Чувствую. Как ты чувствуешь, когда он едет».
Она кивнула. Медленно, серьёзно.
Она понимала. Конечно, понимала. Она жила в том же мире – мире вибраций и дрожи, мире, где звуки заменяются прикосновениями.
За спиной Степаныча что-то происходило. Он чувствовал – дрожь земли изменилась. Кто-то бежал. Кто-то приближался.
Он обернулся.
Женщина – пожилая, в переднике, с красным от бега лицом – спускалась по тропинке от дома. Одной рукой она прижимала к груди фартук, другой размахивала в воздухе.
Бабушка.
Степаныч встал.
«Мне пора», – сложил он пальцы быстро, коротко. «Я приеду завтра. В шестнадцать тридцать семь. Маши».
И пошёл вниз, к рельсам.
Он чувствовал её взгляд спиной – горячий, неотрывный. Не оборачивался.
Диспетчер в рации, наверное, уже охрип. Или вызвал начальника. Или связался с дежурной сменой.
Это было неважно.
Степаныч забрался в кабину, положил руки на рычаги и тронул состав.
***
Бабушка Зоя не могла успокоиться до самой ночи.
Она ходила по дому, натыкаясь на мебель. Хваталась за телефон, набирала номер, бросала трубку. Снова хватала. Снова бросала.
Алиса сидела на кровати и смотрела.
Она не понимала, что говорит бабушка. Но видела: страх. Злость. Удивление. И что-то ещё – что-то, чему она не знала названия.
Наконец бабушка села за стол. Достала листок и карандаш.
«Кто этот человек?» – написала она.
Алиса взяла карандаш.
«Машинист. Его зовут Саша».
«Откуда ты знаешь?»
«Он сказал. Руками».
Бабушка долго смотрела на эти слова. Потом написала:
«Он знает твой язык?»
«Да. Он тоже не слышит. Как я».
Бабушка отложила карандаш. Встала. Подошла к окну и долго смотрела в темноту.
Алиса ждала.
Потом бабушка вернулась к столу. Взяла телефон и начала набирать номер.
Алиса видела, как она говорит. Долго, много. Иногда кричит – губы растягиваются, шея напрягается. Иногда молчит и слушает. Иногда качает головой.
Разговор продолжался минут двадцать.
Когда бабушка положила трубку, лицо у неё было другим. Не сердитым. Не испуганным. Каким-то... мягким.
Она снова взяла листок.
«Я звонила в депо. Машиниста отстранили на неделю. За остановку без причины».
Алиса прочитала.
Сердце забилось быстрее.
«Он придёт?» – написала она.
«Через неделю. Когда разрешат».
Неделя. Семь дней.
Алиса кивнула.
Бабушка смотрела на неё – долго, внимательно. Потом написала ещё одну строчку:
«Диспетчер сказал, что этот машинист – глухой с детства. Его зовут Александр Степанович. Работает там больше тридцати лет».
Алиса прочитала.
И улыбнулась.
***
Семь дней тянулись медленно.
Алиса выходила на холм каждый вечер – в шестнадцать тридцать семь, как всегда. Поезда проносились мимо, но она больше не махала им. Просто стояла и смотрела.
Ждала.
Бабушка больше не ругалась. Она выходила на крыльцо, садилась на скамейку и тоже смотрела – на холм, на рельсы, на внучку, застывшую на фоне закатного неба.
Однажды вечером она принесла Алисе старое одеяло.
«Холодно», – написала на бумажке.
Алиса закуталась в одеяло и продолжала стоять.
Бабушка постояла рядом минуту. Потом вернулась в дом.
На третий день пошёл дождь.
Алиса всё равно вышла. Стояла под мелкой моросью, пока волосы не прилипли к лицу, а платье не промокло насквозь. Бабушка выбежала с зонтом, схватила её за руку и потащила домой.
На бумажке потом написала:
«Заболеешь – он расстроится».
Алиса подумала об этом. И на следующий день взяла зонт сама.
На пятый день она попросила бабушку достать книжку.
Ту самую, с картинками. Мамину книжку про язык жестов.
Бабушка нашла её на чердаке, в картонной коробке с вещами дочери. Алиса сидела на кровати и листала страницы, вспоминая знаки, которые мама показывала ей давным-давно.
«Мама». «Папа». «Люблю». «Скучаю».
«Спасибо».
Она повторяла их пальцами, пока не запомнила снова.
На шестой день бабушка принесла цветы.
Астры из сада – фиолетовые и белые. Завязала стебли лентой.
«Завтра отдашь», – написала она.
Алиса прижала цветы к груди.
***
Седьмой день.
Шестнадцать тридцать семь.
Алиса стояла на холме с букетом в руках. Ветер трепал ленту, но она держала крепко.
Земля начала гудеть.
Она почувствовала это раньше, чем увидела поезд. Дрожь поднялась от пяток, прошла через всё тело. Сердце забилось в такт.
Поезд показался из-за поворота.
Зелёный. Длинный. С пыльными окнами.
Алиса подняла руку.
В окне кабины – маленьком, далёком – появилась фигура. Рука.
Один взмах.
Потом пальцы сложились в знак.
«Привет».
Алиса засмеялась.
Поезд пронёсся мимо – так близко, что она почувствовала тёплый воздух от колёс. Вагоны мелькали перед глазами: окна, окна, окна.
И снова – кабина. Уже уходящая. И рука в окне.
Последний взмах.
«До завтра».
Алиса прижала цветы к груди и побежала вниз, к дому.
Бабушка стояла на крыльце. Глаза у неё были мокрые.
Алиса остановилась перед ней, задыхаясь от бега и смеха.
Бабушка присела на корточки – как тот человек на холме неделю назад. Взяла её за плечи. Посмотрела в лицо.
И вдруг подняла руки.
Медленно. Неуклюже. Пальцы двигались неправильно, криво – но Алиса узнала знак.
«Люблю».
Она замерла.
Бабушка никогда раньше не делала этого. Никогда не пыталась учить её язык. Всегда только писала на бумажках или кричала, растягивая гласные.
Откуда она знает?
Бабушка достала из кармана книжку. Ту самую. С картинками.
Показала пальцем на страницу. Потом на себя. Потом на Алису.
«Учу».
Алиса бросилась ей на шею.
Бабушка обняла её – крепко, сильно, как тогда, два года назад, когда пришла новость о маме.
Только теперь это были другие объятия.
Не от горя.
От радости.
***
Степаныч вернулся на маршрут на следующий день после отстранения.
Начальник депо вызвал его к себе, долго говорил что-то сердитое – Степаныч читал по губам обрывками: «нарушение», «выговор», «в следующий раз». Потом махнул рукой и отпустил.
Выговор – это ничего. Выговоры он получал и раньше.
Главное – снова за рычаги. Снова маршрут номер восемь. Снова – холм в шестнадцать тридцать семь.
Он вышел из кабинета начальника и столкнулся с Володькой.
Тот смотрел странно. Губы дёргались – хотел что-то сказать.
Степаныч ждал.
Володька поднял руки.
Медленно, неуверенно, будто пробовал незнакомые слова на вкус.
«Ты – герой», – сложили его пальцы.
Степаныч моргнул.
Откуда Володька знает язык жестов?
Молодой машинист улыбнулся – широко, открыто.
«Учил в школе», – показал он. «Мама – сурдопереводчик».
Степаныч смотрел на него несколько секунд. Потом кивнул.
«Спасибо», – ответил он.
Это было первое слово, которое он сказал кому-то в депо за тридцать два года.
***
Прошёл месяц.
Потом второй.
Каждый день в шестнадцать тридцать семь Алиса выходила на холм. Каждый день Степаныч проезжал мимо и махал из кабины.
Иногда – если расписание позволяло – он сбрасывал скорость на этом перегоне. Совсем чуть-чуть, на несколько секунд. Достаточно, чтобы она видела его лицо в окне. Достаточно, чтобы он видел её улыбку.
Бабушка выходила вместе с ней. Стояла на крыльце с чашкой чая и смотрела.
Она учила язык жестов по книжке – медленно, с ошибками. Путала знаки, забывала буквы. Но каждый вечер садилась с Алисой за стол и повторяла.
«Как – дела?» – спрашивали её пальцы.
«Хорошо», – отвечала Алиса.
«Поезд – был?»
«Да. Саша – махал».
Бабушка улыбалась. Морщины на её лице разглаживались – ненадолго, на несколько секунд.
Но Алиса видела.
***
В декабре выпал снег.
Холм побелел, рельсы скрылись под сугробами. Поезда шли медленнее – расписание сбивалось, диспетчеры ругались в рации.
Алиса выходила в валенках и шубе. Бабушка закутывала её в три шарфа и всё равно волновалась.
Но Алиса стояла.
Ждала.
В канун Нового года поезд опоздал на двадцать минут.
Алиса уже замёрзла – ноги не чувствовались, пальцы в варежках закоченели. Но не уходила.
Когда земля наконец задрожала, она подняла руки.
Поезд вынырнул из метели – белый от снега, похожий на призрак. Фары горели жёлтым, вагоны тянулись бесконечной цепью.
В окне кабины горел свет.
И там – фигура. Рука.
«С Новым годом», – сложили пальцы.
Алиса засмеялась и замахала в ответ.
***
Прошёл год.
Алисе исполнилось восемь. Бабушка испекла пирог с яблоками и поставила восемь свечей.
Гости пришли – соседка тётя Валя, её дочка Маша, почтальон дядя Гриша. Они принесли подарки: книжку с картинками, куклу в синем платье, набор цветных карандашей.
Алиса улыбалась и кивала. Она не слышала их поздравлений, но видела улыбки. Этого было достаточно.
Вечером, когда гости разошлись, бабушка дала ей конверт.
Алиса открыла.
Внутри была открытка. Простая, с нарисованным поездом. И подпись:
«С днём рождения. Саша».
Бабушка объяснила на пальцах:
«Он – принёс. Вчера. Отдал – мне. Для – тебя».
Алиса прижала открытку к груди.
Она не знала, как Степаныч узнал её день рождения. Не знала, как нашёл их дом. Но это было неважно.
Важно было другое.
Её видели.
Её помнили.
Она была не одна.
***
Весной Степаныч пришёл в гости.
Бабушка открыла дверь и долго смотрела на него – большого, седого, в потёртой куртке и с букетом тюльпанов в руках.
Он протянул цветы.
Бабушка взяла. Посторонилась, пропуская в дом.
Алиса выбежала из комнаты – и остановилась.
Степаныч стоял в сенях, среди пучков сушёной мяты и зверобоя. Голова была чуть наклонена вперёд – привычка. Глаза – тёплые, с морщинками в уголках.
Он поднял руки.
«Привет, малышка».
Алиса бросилась к нему.
Он присел на корточки и обнял её – неуклюже, осторожно, будто боялся сломать.
Бабушка стояла в дверях и смотрела.
Потом подняла руки – криво, неправильно, но понятно.
«Чай – будете?»
Степаныч улыбнулся.
«Да», – ответил он.
Они сидели за столом втроём – бабушка, Алиса и Степаныч. Пили чай с вареньем. Разговаривали – руками.
Медленно. С ошибками. С длинными паузами, когда кто-то не понимал знак и приходилось объяснять заново.
Но разговаривали.
Впервые за много лет в этом доме звучал смех.
Вернее – не звучал. Но был.
***
Прошло три года.
Алисе исполнилось десять. Она ходила в школу – обычную, не интернат. Бабушка добилась, чтобы к ней прикрепили сурдопереводчика. Учителя сначала сомневались, но потом привыкли.
Алиса училась хорошо. Особенно любила математику – там не нужны были слова. Только числа.
Степаныч приезжал каждое воскресенье.
Он научил её чинить старый будильник. Показал, как работает механизм – шестерёнки, пружины, маятник. Всё это можно было чувствовать руками, без звука.
Бабушка готовила обед. Пироги с капустой, щи, котлеты. Степаныч ел за двоих и хвалил – пальцами.
«Вкусно», – показывал он. «Спасибо».
Бабушка краснела. И накладывала добавку.
Однажды летом они втроём поехали на море.
Первый раз в жизни – для всех троих.
Алиса стояла на берегу и смотрела на волны. Они были похожи на поезда – накатывали одна за другой, ритмично, бесконечно. Только дрожь была другой. Не земляной – водяной. Мягкой, текучей.
Степаныч стоял рядом.
«Красиво», – показала Алиса.
«Да», – ответил он.
Бабушка сидела на покрывале и улыбалась. Морщины на её лице разгладились – не на секунду, а надолго. Может быть, навсегда.
***
Алисе исполнилось четырнадцать, когда Степаныч вышел на пенсию.
Почти сорок лет он водил составы по одному маршруту. Ни одной аварии за всё это время.
В депо устроили проводы. Пришли все – машинисты, диспетчеры, слесари. Володька – тот самый, молодой, уже не такой молодой – произнёс речь.
Степаныч не слышал ни слова. Но видел лица. Улыбки. Аплодисменты.
Потом ему вручили часы. Золотые, с гравировкой: «За безупречную службу».
Он надел их на запястье.
И впервые за долгие годы почувствовал, что время для него изменилось.
***
Теперь он жил в Сосновке.
Бабушка Зоя сдала ему комнату – ту, что пустовала после смерти дочери. Комната была маленькой, с окном на огород и железную дорогу.
Каждый день в шестнадцать тридцать семь он выходил на крыльцо.
Алиса стояла на холме – как раньше, как всегда. Только теперь она была выше. И волосы отрасли. И платье сменилось на джинсы и куртку.
Поезд проносился мимо.
Кто-то новый сидел за рычагами. Кто-то, кто не знал про девочку на холме. Кто-то, кто не махал.
Но Алиса всё равно махала.
Привычка.
И теперь рядом с ней стоял Степаныч. Тоже махал.
Два человека на холме. Два человека, которые не слышали грохот колёс. Но чувствовали – землю, вибрацию, связь.
Друг с другом.
***
Бабушка Зоя умерла тихо, во сне, за неделю до своего дня рождения.
Алисе было семнадцать.
Она сидела у кровати и держала бабушку за руку. Рука была холодной и неподвижной.
Степаныч стоял в дверях.
Алиса подняла голову. Глаза у неё были сухими – слёзы придут позже, она знала.
«Она – ушла», – показала она.
Степаныч кивнул.
Подошёл. Сел рядом. Положил руку ей на плечо.
Они сидели так долго – в тишине, которая для них всегда была тишиной.
Потом Алиса повернулась к нему.
«Ты – останешься?» – спросила она.
Степаныч посмотрел на неё. На девочку, которая стала девушкой. Которую он увидел с холма семь лет назад. Которая махала поездам, потому что хотела, чтобы кто-нибудь помахал в ответ.
«Да», – ответил он.
И остался.
***
Прошло десять лет.
Алиса закончила университет. Стала учителем для глухих детей – как когда-то хотела мама, которую она почти не помнила.
Степаныч жил в том же доме. Постарел – ему было уже за семьдесят. Спина согнулась, руки двигались медленнее. Но глаза – глаза остались прежними. Тёплыми.
Каждый день в шестнадцать тридцать семь они выходили на холм.
Вместе.
Поезда проносились мимо – другие, новые, скоростные. Но рельсы остались прежними. И земля дрожала так же, как раньше.
Алиса поднимала руку.
Степаныч поднимал руку.
Два взмаха – в унисон.
Иногда кто-то махал из окна вагона. Иногда – нет.
Это было неважно.
Важно было другое.
Они стояли рядом. Два человека, которые нашли друг друга в мире, где не слышно ни звука.
Два человека, которые махали – не поездам.
Друг другу.
***
Земля под ногами гудела.
Алиса закрыла глаза и почувствовала вибрацию – знакомую, родную. Она шла снизу, от рельсов, от колёс, от огромного сердца, которое билось где-то в глубине.
Степаныч стоял рядом. Молчал – как всегда. Смотрел вдаль.
Она открыла глаза и посмотрела на него.
Старый. Седой. С руками, покрытыми пятнами времени.
Но всё ещё здесь. Всё ещё рядом.
Она подняла руки.
«Спасибо», – показала она. «За – всё».
Он улыбнулся.
«Не – за что», – ответил он. «Ты – тоже».
Поезд пронёсся мимо.
Земля задрожала – и успокоилась.
Холм снова стал просто холмом.
Но два человека остались стоять. Рука в руке. Плечо к плечу.
В тишине, которая была не пустой.
В тишине, которая была полна.