Три года я проклинала Клавдию Петровну и её старые трубы. Грозила судом и полицией. Но стоило один раз сесть с ней за чай, как открылась правда, от которой мороз по коже.
Я проснулась от звука, который ненавижу больше всего на свете. Плик… Плям…
Никакого будильника не надо. Этот звук ввинчивается в уши, как сверло стоматолога. Я открыла один глаз. Ну конечно. В углу, где я только неделю назад побелила потолок, расплывалось рыжее пятно.
Оно было похожим на какую-то гнилую грушу. В прошлый раз пятно напоминало карту Австралии, а три года назад, когда этот кошмар только стартовал, это была маленькая безобидная точка.
— Господи, опять, — я уткнулась лицом в подушку, но «плик-плям» не прекращалось.
Меня зовут Марина, мне пятьдесят восемь, и я, вообще-то, человек мирный. Работаю в библиотеке, люблю тишину, запах старых книг и порядок. Но последние три года я живу как на пороховой бочке. Точнее, на водяной.
Надо мной живёт Клавдия Петровна. Или, как мы её зовём всем подъездом, «Водяная». Ей за семьдесят, ходит всегда в одном и том же засаленном халате и смотрит так, будто я у неё в восемьдесят пятом году рубль заняла и не отдала.
Я спустила ноги с кровати, нащупала тапки (невестка подарила, с помпонами, дурацкие, но тёплые) и пошаркала на кухню за тазом. Таз у меня там уже прописался — эмалированный, со сколом на боку.
— Ну что, Петровна, снова здорово? — буркнула я, подставляя посудину под капель. Звук стал звонче.
За три года я перепробовала всё. Сначала, как интеллигентный человек, поднималась и просила: «Клавдия Петровна, у вас, кажется, течёт». Она смотрела на меня тусклыми глазами и цедила сквозь цепочку:
— У меня сухо. Иди, Маринка, проспись.
Потом я орала. Так орала, что у самой давление скакало до ста шестидесяти. Грозила судом, участковым, карой небесной. Она просто хлопала дверью перед моим носом.
Вызывала я и слесаря из ЖЭКа, Васю. Вася приходил, чесал затылок грязной пятернёй и разводил руками:
— Марина Ивановна, ну трубы гнилые, сталинка же. А у неё там всё зашито наглухо, коробом. Ломать не даёт — частная собственность, кричит. Не драться же мне с бабкой.
И вот сегодня, глядя на эту рыжую «гнилую грушу» на потолке, я поняла: всё. Моё терпение лопнуло. Но странное дело, злости не было. Была какая-то усталость и пустота.
Я оделась. Не в халат, а в приличное платье, синее, выходное. Губы подкрасила. И пошла не к участковому писать заявление, а в магазин «У Палыча» на углу. — Людочка, мне «Полёт» дайте, — попросила я. — Только чтоб свежий, чтоб безе хрустело, а не тянулось.
С коробкой под мышкой я поднялась на четвёртый этаж. Постояла у обшарпанной двери. Из замочной скважины тянуло не сыростью, а какой-то затхлостью — смесью старой пыли, корвалола и жареного лука.
Постучала. Не кулаком, как обычно, долбила, а вежливо — костяшками пальцев. Тишина. Ещё раз. За дверью зашуршали тапки. Глазок потемнел.
— Кто там ещё? — голос у неё скрипучий, как несмазанная петля.
— Это я, Марина. Снизу. Клавдия Петровна, я торт купила. Давайте чай пить?
За дверью повисла такая тишина, что было слышно, как лифт гудит в шахте. Потом лязгнул замок, ещё один, звякнула цепочка. Дверь приоткрылась. Петровна смотрела на меня с недоверием, прижимая к груди полу халата. Вид у неё был не злой, а какой-то затравленный.
— Какого чаю? — спросила она подозрительно. — Ты ж полицией грозила вчера.
— Грозила, — кивнула я. — А сегодня передумала. Устала я ругаться, Петровна. Сил нет. Давайте просто чаю с тортом. Вы же любите с орехами?
Она ещё минуту колебалась, переминаясь с ноги на ногу, а потом отступила в темноту коридора.
— Ну… заходи. Только обувь снимай, я полы намыла.
Квартира у неё странная. Знаете, есть такие дома, где время остановилось? Тяжёлые пыльные шторы, сервант с хрусталём, который никогда не доставали, и запах — густой, тяжёлый запах одинокой старости. Но я споткнулась взглядом о пол. Весь коридор вдоль плинтусов был уложен тряпками. Старые полотенца, какие-то наволочки, куски пальто. Как баррикады.
— На кухню иди, — буркнула она.
Мы сели за стол, накрытый липкой клеёнкой. Я резала торт, она ставила чайник — старый, закопчённый, со свистком. Когда мы начали пить чай, кроша сухое безе, разговор не клеился. Только слышно было, как мы жуём.
— Клавдия Петровна, — я решилась спросить тихо. — Почему вы сантехников-то не пускаете? Ну, заливаете же меня, ремонт жалко. Она замерла, не донеся чашку до рта. Рука у неё затряслась, чай плеснул на клеёнку.
— Нельзя мне сантехников, Марина. Упекут они меня.
— Куда упекут? В дурдом, что ли? Из-за трубы?
— Да не из-за трубы… — она вдруг шмыгнула носом, по-детски так, жалобно. — У меня там, под ванной… Сашка мой.
У меня внутри всё похолодело. Волосы на затылке зашевелились. Сашка, сын её, пропал лет пять назад. Уехал на вахту и с концами. Весь двор знал. Неужели она его… там?
— В смысле — Сашка? — прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Она вскочила, махнула рукой — иди, мол. Мы зашли в ванную. Тут было душно, влажно, пахло плесенью. Она показала на короб под ванной, зашитый куском пластика.
— Смотри. Только тихо.
Она с трудом, ломая ногти, отодвинула панель. Я заглянула туда, ожидая худшего. Там, в темноте, стояла ржавая банка из-под краски, в которую ритмично капала вода. Кап. Кап.
Но главное было не это. На самой трубе, в месте протечки, была намотана какая-то нелепая конструкция из проволоки и тряпок, похожая на человечка. А рядом стояла фотография в рамке. Чёрно-белая. Мальчик на велосипеде смеётся. Сашка, маленький.
— Сашка малым был, когда отец эти трубы менял, — зашептала она быстро, глотая окончания слов. — Он мне говорил: «Мам, мы тут секретный телефон проложили. Если я потеряюсь, я тебе по трубам весточку подам. Как морзянка». Понимаешь?
Я смотрела на неё во все глаза.
— Когда он пропал, я всё ждала. Год ждала, два. А потом труба начала капать. Слышишь? — она прижала ухо к мокрому стояку. — Кап-кап-кап. Это он мне стучит. Знак подаёт, что живой. Что помнит мамку. А Васька твой, ирод, пришёл, говорит: «Срежем всё, пластик поставим, тихо будет». Как же тихо? Я ж тогда Сашку не услышу! Я ж связь потеряю!
Я смотрела на эту женщину, на её сгорбленную спину, на грязные тряпки, которыми она по ночам вымакивала воду, чтобы хоть немного сберечь мой потолок, но не чинить трубу.
Она не из вредности меня топила. Она боялась, что если вода замолчит, она окончательно потеряет сына. Для неё это не протечка была. Это был телефонный звонок, на который она боялась не ответить.
В горле встал ком. Я подошла и обняла её за острые, худые плечи. Халат пах лекарствами и безнадёгой.
— Клавдия Петровна… — сказала я. — А давайте мы Сашку по-настоящему поищем?
— Искали… — она всхлипнула в моё плечо. — Полиция бумажку прислала. Нету, говорят.
— Полиция — это одно. А есть волонтёры, интернет, «Лиза Алерт». Я в библиотеке работаю, у меня компьютер есть. Найдём. Но Сашка, если вернётся, а у вас тут сырость, грибок — ему же вредно дышать будет. Непорядок.
Она подняла на меня заплаканные глаза. В них мелькнула искра надежды.
— Думаешь, вернётся?
— Уверена. Но «телефон» надо починить. Чтобы связь чище была. Мы не будем трубы срезать, мы их… обновим. Поставим специальные, чувствительные.
В общем, уговорила я её. Не сразу, но уговорила. Ремонт мы сделали за свой счёт. Я вызвала нормальных мастеров, не ЖЭКовских. Сказала Петровне, что это специальные мастера по связи.
Мы заменили гнилой кусок трубы на хорошую металлопластику, поставили надёжные муфты. Петровна смотрела на работу с недоверием, но я её отвлекала рассказами про поиск в интернете.
А через полтора месяца мы его нашли. Не чудо, просто упорство. Оказалось, он в Краснодарском крае, в реабилитационном центре был. После аварии память отшибло, документов при себе не было, долго восстанавливался. История банальная, страшная, но с хорошим концом.
В тот день, когда в дверь надо мной позвонили, я сидела на кухне и смотрела на потолок. Пятно подсохло и побледнело. Сверху раздался грохот, какой-то счастливый вой, топот ног — тяжёлых, мужских. А потом наступила тишина. Самая лучшая тишина на свете. Ничего не капало.
Оказывается, иногда, чтобы починить трубы в доме, нужно сначала починить что-то в душе у человека. И торт для этого подходит лучше, чем скандал.
Друзья, а у вас были конфликты с соседями, которые решились неожиданно мирно? Делитесь в комментариях, очень интересно почитать.